Правильная жизнь

Яна хотела дописать, что ей страшно, что она не знает, зачем приехала и что дом оказался без бассейна. Набрала несколько строк, перечитала и стёрла.

Публикацию оставила.

Перед сном Яна всё-таки проверила семейный чат. Олеся прислала фотографию ужина. Лёша — пустой контейнер из-под корма. Глеб снял Нору на Яниной кровати: собака лежала поперёк обеих половин и смотрела прямо в камеру.

«Она заняла всё», — написал он.

Яна увеличила фотографию. На подушке осталась вмятина от тяжёлой лапы, на покрывале лежала её домашняя кофта.

«Пусть спит», — ответила она.

Ночью рядом всё равно никто не дышал. Яна положила вторую подушку ближе, потом рассердилась на себя и отодвинула. Легла посередине кровати, раскинув руки так, как дома не могла ни при Марате, ни после, когда Нора начала занимать свободную половину.

Лежать было удобно и страшно.

Глава 13. Не плохо

Дом ночью не молчал.

Гудел холодильник, щёлкало дерево, ветка касалась крыши. Каждый звук сначала заставлял Яну прислушиваться, потом напоминал: кроме неё здесь никого нет.

Она вышла на крыльцо с фотоаппаратом. За городом звёзды были видны лучше. Яна поставила камеру на перила, попробовала одну выдержку, затем другую. На первом снимке получилось почти чёрное небо. На втором звёзды растянулись светлыми штрихами. Третий выглядел так, будто камера сработала случайно.

Яна открыла инструкцию в телефоне, прочитала первые абзацы и закрыла. Возможно, объектив был недостаточно светосильным. Возможно, она просто не умела снимать небо. В эту ночь не всё обязано было получиться фотографией.

Она легла поздно и проснулась почти в десять.

Дома дети тоже могли не будить её после ночной работы. Но там всегда текла вода в ванной, кто-то проходил через комнату, Нора тяжело вздыхала у двери. Даже во сне Яна знала, что за стеной есть люди.

Здесь она открыла глаза в тишине.

Сон был немного беспокойным, но не сторожевым. Тело не ждало, что через минуту позовут, попросят отвезти, найти, решить.

Яна лежала и смотрела в деревянный потолок.

Ей было не плохо.

Не то чтобы хорошо. Просто не плохо.

Без Марата. Без детей. Без человека за стеной.

Мысль испугала сильнее ночных звуков.

Она привыкла считать одиночество тем, что случилось с ней в конце февраля. Слово подходило ко всему: к кровати, документам, дороге, деньгам, решениям, которые больше не с кем было разделить. Но сейчас впервые оказалось, что можно быть одной не только потому, что человек умер или никто не пришёл. Можно самой закрыть дверь и выбрать тишину на два дня.

Яна вытянула руку к краю кровати и нащупала холодную простыню. Дома Нора уже ткнулась бы носом в ладонь или недовольно подняла голову, если её разбудили. Здесь никто не выбрал Яну первым. И именно поэтому утро принадлежало ей целиком: никто не оставался рядом из любви, привычки, страха или необходимости. Яна должна была сама решить, что с ним делать.

В этом доме не было пустого места Марата. Он никогда не сидел на диване, не оставлял кружку и не бросал ключи у двери. Здесь никто не должен был вернуться. Наверное, поэтому отсутствие не давило так же, как дома.

Яна сделала кофе и вынесла кружку на крыльцо. Открыла книгу в телефоне, прочитала две страницы и поняла, что ничего не помнит. Вернулась к началу, снова дочитала до конца абзаца.

Раньше она любила читать. Потом научилась быстро проглатывать книги между задачами и почти не оставаться внутри текста. Теперь времени было много, а читать она разучилась.

Телефон завибрировал. Глеб прислал фотографию Норы возле входной двери.

«Она тебя ждёт».

Яна позвонила по видео. Сначала увидела потолок, потом Глебово ухо, затем серую морду. Нора услышала голос, ткнулась носом в экран и сразу побежала к двери.

— Не показывай ей меня, — сказала Яна. — Она думает, что я сейчас войду.

— Я хотел порадовать.

— Ты порадовал себя.

Лёша забрал телефон и сообщил, что всё нормально. Олеся из комнаты попросила передать, чтобы мать не работала. Яна сказала, что уже ответила только на один вопрос.

— Конечно, — отозвалась дочь. — В отпуске всегда существует один вопрос.

После разговора Яна сделала два бутерброда и сфотографировала детям тарелку. Глеб поставил сердце. Лёша прислал «нормально». Олеся написала: «Вот теперь отдыхай».

После разговора с детьми свободный день снова оказался перед Яной целиком. Она могла заняться чем угодно и поэтому долго не делала ничего.

Попробовала смотреть сериал, но через десять минут поняла, что читает рабочее сообщение поверх изображения. Закрыла чат, вернулась к серии, не вспомнила, кто эти люди и почему спорят. Выключила.

Потом открыла книгу. Прочитала главу, вернулась на две страницы назад и снова потеряла нить. В тишине не стало легче сосредоточиться. Наоборот: раньше чтение происходило между шумом, просьбами и делами, а теперь пустое время требовало от неё настоящего внимания.

Яна вышла на крыльцо. Два пластиковых стула стояли рядом. На одном лежала её кофта, второй оставался пустым. Она переставила кофту на перила и села именно на первый, будто выбор места имел значение.

Телефон лежал в доме. Через несколько минут Яна вернулась проверить, не звонили ли дети. Никто не звонил.

Она снова вышла и на этот раз закрыла дверь, оставив телефон внутри.

Яна решила пройти до конца улицы.

Взяла камеру и воду. Первые сто метров шла легко. Потом дорога пошла вверх, спина стала тяжёлой, воздуха не хватало. Возле соседнего забора стояла деревянная скамейка.

Женщина во дворе развешивала бельё. Увидела Яну и кивнула на скамейку.

— Садитесь. Она крепкая.

— Я просто фотографирую.

— Фотографировать сидя не запрещают.

Яна села.

На верёвке двигались светлые простыни, за ними блестела крыша. Женщина поднимала руки, закрепляла прищепки. В одном движении Яна увидела кадр.

— Можно снять? Без лица.

— Бельё?

— Руки и простыни.

Женщина засмеялась.

— Снимайте. Только не делайте из меня деревенскую бабушку с открытки.

Яна сделала несколько фотографий. В одной белая ткань закрывала почти весь кадр, оставляя руку с синей прищепкой и полоску дороги внизу.

Женщину звали Тамара. Она попросила прислать фотографию и через минуту вынесла три тёплых помидора.

— Деньги возьмите.

— Вы мне снимок, я вам помидоры.

— Фотография столько не стоит.

— А помидоры стоят?

Яна не нашла хорошего ответа и взяла пакет.

Тамара присела на другую сторону скамейки. Расстояния между ними было мало, и Яна сначала подобрала юбку, чтобы не коснуться чужого колена.

— Одна отдыхаете? — спросила Тамара.

— Да.

— Хорошо.

Яна ожидала продолжения: мужа, детей, вопроса, не страшно ли. Тамара поправила край простыни на верёвке и больше ничего не спросила.

— Обычно люди говорят «смело», — заметила Яна.

— А что тут смелого? Дом рядом, телефон есть, машина стоит. Вот если бы вы ко мне через лес пешком пришли, тогда да.

— Я даже до конца улицы не дошла.

— И не надо. Там подъём. Я сама хожу только когда почту приносят.

Они посидели молча. Яна восстановила дыхание, Тамара пожаловалась, что вороны расклёвывают клубнику. Разговор не требовал ни исповеди, ни обещания встретиться снова. Через несколько минут Тамара вернулась во двор, а Яна осталась на скамейке одна, с камерой и пакетом тёплых помидоров.

До конца улицы она так и не дошла. Посидела ещё немного, затем вернулась. Дорога наверх осталась за поворотом, но фотографии уже были.

В доме Яна нарезала помидор, посолила прямо на тарелке и съела с хлебом. Обработала один кадр совсем немного и отправила Тамаре.

Ответ пришёл сразу: «Вот это руки у меня старые».

Яна написала: «Обычные руки. Мне нравятся».

Тамара прислала смеющийся знак и попросила вечером показать ещё один вариант.

После обеда Яна снова открыла документ.

Под вчерашней фразой написала:

«Мне одной не плохо».

Сразу захотелось заменить на «терпимо». Так было бы безопаснее. Она оставила как есть.

Потом задала себе вопрос, который до этой поездки старалась не доводить до конца: если бы в девятнадцать лет она знала всё, чем закончится их общая жизнь, осталась бы?

Ответ появился раньше объяснений.

Нет.

Яна написала:

«Если бы я знала, я бы не осталась».

Подумала о детях. Яна знала правильную фразу, которую от неё ожидали: «Я ни о чём не жалею, ведь у меня есть они». После неё полагалось больше ни о чём не спрашивать — ни о жизни до их рождения, ни о том, что было потом.

Яна любила Олесю, Лёшу и Глеба. Любила каждого отдельно, не как итог брака и не как доказательство того, что всё произошло правильно.

И всё равно знала ответ.

Она бы не осталась.

Эти две правды не складывались в красивое предложение. Яна не стала их примирять.

Она долго сидела перед экраном, не двигая курсор. Можно было написать ещё: про страх остаться с ребёнком, про Маратовы колени на полу, про его слёзы и свою руку с полотенцем. Можно было построить из памяти объяснение, почему двадцатилетняя Яна сделала именно так. Но нынешняя Яна слишком хорошо умела объяснять других. Если начать, у Марата найдутся растерянность, молодость и раскаяние; у неё — беременность, отсутствие денег, первая любовь и одиночество. Всё это было правдой и не меняло ответа.

Она бы не осталась.

В комнате жужжал холодильник. На столе лежали два помидора, третий Яна уже съела. Обычный день продолжался после мысли, которая двадцать лет казалась несовместимой с её детьми. Ничего не исчезло. Олеся не стала менее любимой, Лёша и Глеб не превратились в последствия ошибки.

Яна закрыла документ, не сохраняя новых объяснений. Три короткие фразы остались. Для неё, не для будущей книги и не для разговора с детьми.

Закрыла ноутбук и достала платье.

Надела его с тем самым бежевым бюстгальтером, который покупала к Лёшиному выпускному. На крыльцо вышла в нём босиком. Никто не видел. Некому было сказать, что красиво, и некому — что слишком.

Яна сидела на пластиковом стуле, пила кофе и слушала ветер. Потом стряхнула с юбки крошку, переоделась и аккуратно сложила платье.

Вечером она просмотрела все фотографии. Их оказалось двадцать семь. Трава, стена, ветка, машина у калитки, простыни, два стула.

К снимку с пустым стулом Яна возвращалась несколько раз. Спинка обрезана, горизонт чуть наклонён, трава слишком яркая. Тень от перил делила сиденье пополам.

Она поставила звёздочку.

Яна не знала, хорошая ли это фотография. Знала только, что ей хочется открыть её ещё раз.

Перед сном позвонил Глеб. На этот раз без видео.

— Ты завтра точно выезжаешь утром?

— Не рано. До одиннадцати нужно освободить дом.

— Значит, к двум будешь?

— Если не остановлюсь.

— Не останавливайся.

— Я остановлюсь, если устану.

Он шумно выдохнул.

— Ладно. Только напиши.

— Напишу.

— Нора опять у тебя.

— У меня?

— В твоей комнате. Я хотел её позвать, а она легла на кровать и не идёт.

Яна улыбнулась.

— Оставь.

После звонка она легла посередине чужой кровати. Сегодня пустое место рядом уже не требовало ни придвигать подушку, ни отодвигать её. Нора ждала дома. Дети ждали. И всё-таки оставшиеся часы не нужно было пережить как дорогу обратно.

Яна выключила свет и не стала ставить будильник раньше времени выезда.

Глава 14. Возвращение

Утром отъезда Яна не торопилась собираться. Вещей было мало, но она складывала их медленно, проверяла ванную, протирала столешницу, пересматривала фотографии на камере.

Тамара принесла ещё два помидора и пакет яблок.

— В дорогу, — сказала она.

— Я и прошлые не отработала фотографиями.

— Мне одной хватило. Остальные потом покажете, если захотите.

Они попрощались у калитки. Яна подумала, что, скорее всего, больше никогда не увидит эту женщину. От этого короткое знакомство не становилось менее настоящим.

В машине она позвонила детям. Олеся сказала, что они дома. Лёша сообщил, что Нора утром всё-таки поела. Глеб спросил, выехала ли мать уже или опять фотографирует забор.

— Уже еду.

— Наконец-то.

— Я могу развернуться.

— Не можешь. У нас закончился хлеб.

Дорога обратно была знакомой всего один раз, но поворот уже не пугал так, как по пути туда. Яна знала, где асфальт станет неровным, где удобно остановиться и через сколько появится первая заправка.

На трассе она снова пела. Один раз остановилась у поля, хотя не устала. Вышла, сделала два кадра и вернулась. Потратила десять минут и не стала искать им оправдание.

Нора ждала возле старой скамейки во дворе вместе с мальчиками. Увидев машину, завыла, бросилась к водительской двери, потом к Яне и прижалась всем боком.

— Она два дня проверяла лестницу, — сказал Лёша.

— И машину искала, — добавил Глеб. — Я ей не подошёл.

— Ты забывал воду, — сказал Лёша.

— Один раз и ненадолго.

Они сразу начали спорить. Нора положила морду Яне на живот, и Яна смеялась, пока не заболели мышцы.

Когда открыли багажник, собака первой запрыгнула внутрь. Вещей там уже почти не было. Нора развернулась, поняла, что Яна осталась снаружи, и тут же выпрыгнула обратно, прижавшись к её ногам, будто двух дней у двери и одной встречи во дворе оказалось недостаточно.

— Она сейчас уедет обратно без нас, — сказал Глеб.

— Она поедет туда, где мама, — ответил Лёша.

Фраза прозвучала мимоходом. Он уже вытаскивал пакет с помидорами и не заметил, как Яна посмотрела на него.

Нора действительно всегда выбирала её. Не самого удобного человека, не того, кто чаще насыпал корм или дольше гулял. Если открывалась дверь, собака искала Яну. Если рядом стояли две машины, шла к Яниной. Если в маленькой квартире можно было лечь у детей, на прохладном полу или в проходе, ночью всё равно приходила в её комнату.

Яна раньше принимала это как ещё одну ответственность. Теперь впервые почувствовала в собачьем выборе не только просьбу остаться, но и безусловную уверенность: куда бы Яна ни уехала, Нора будет ждать именно её возвращения.

* * *

Дома действительно справились без неё.

Не идеально. На кухне стояла кастрюля с засохшей гречкой, в проходной комнате лежали пакеты, Глеб забыл вынести мусор, а Нора, по словам Лёши, дважды отказалась идти дальше двора. Но никто не голодал, квартира не сгорела, Олеся закончила работу, мальчики не потерялись.

Яна заметила это не сразу. Сначала проверила холодильник, лекарства и миски. Потом увидела, как Лёша сам ставит новую воду Норе, а Глеб собирает вещи с пола после одного напоминания.

— Вы тут жили, — сказала она.

— Очень смелое наблюдение, — ответила Олеся.

— Без меня.

— Мам, ты отсутствовала два дня.

— Я знаю.

Дочь посмотрела внимательнее и не стала шутить дальше.

Потом дети начали рассказывать, как прожили эти два дня. Не по порядку и не потому, что Яна спрашивала. Олеся показала почти готовую учебную работу и пожаловалась, что зарядка снова отходила. Лёша сообщил, что один раз сварил гречку нормально, а засохшая кастрюля появилась после Глебовой попытки разогреть остатки без воды.

— Я не знал, что она уже впиталась, — объяснил Глеб.

— Вся? — спросила Яна.

— Так бывает.

— Только у тебя.

Нора в первую ночь легла у входной двери и не пошла в Янину комнату, пока все не уснули. Во вторую Глеб обнаружил её на кровати и принёс туда миску с водой, потому что решил, что собака отказывается вставать из принципа. Лёша потом вытирал покрывало.

— Она не из принципа, — сказала Яна. — Она ждала.

— Я тоже ждал, — отозвался Глеб.

— И тебе тоже можно было встать за водой.

Он закатил глаза, но улыбнулся.

У них были свои два дня, которых Яна не видела. Раньше отсутствие в семейной сцене пугало её почти так же, как сама поездка: вдруг что-то случится без неё, а потом окажется, что она уже не знает всех деталей. Теперь дети рассказывали, перебивали друг друга, спорили о гречке, и Яна слушала не отчёт о своём отсутствии, а продолжение их собственной жизни.

На следующий день Яна собиралась начать работу раньше, чтобы компенсировать выходные. Проснулась, не услышав будильника, и сразу нащупала рядом Норин бок. Собака лежала на Маратовой половине, вытянувшись вдоль кровати, и тяжело дышала во сне.

Яна могла осторожно встать. Вместо этого ещё десять минут лежала, положив ладонь на тёплую шерсть.

Сергей написал в девять:

«Ты вернулась?»

«Вчера».

«Отдохнула?»

Яна посмотрела на раскрытый ноутбук Олеси, который так и стоял возле сумки.

«Один рабочий вопрос».

«Я видел».

«Ты сам ответил на второй».

«Именно. Значит, система пережила».

Он прислал две задачи и время общего созвона. Не добавил третью, хотя Яна видела её в общем списке и могла забрать сразу.

«Там ещё текст», — написала она.

«Там ещё люди».

Яна усмехнулась и не стала спорить. До созвона успела разобрать вещи, поставить стирку и показать детям фотографии. Это тоже не было отдыхом, но впервые возвращение не пришлось оплачивать немедленной переработкой.

Вечером Глеб спросил:

— Ты от нас отдыхала?

— Я была одна.

— Это не ответ.

— Иногда мне нужно быть не мамой, не работником и не человеком, который всё решает. Просто одной.

— И тебе понравилось?

Яна могла ответить мягче.

— Да.

Глеб замолчал. Потом взял с тарелки помидор Тамары и откусил.

— Нормальный.

— Очень высокая оценка.

— Я всё равно рад, что ты вернулась.

— Я тоже.

Он ушёл, оставив половину помидора на столешнице. Яна убрала её в холодильник и открыла документ.

Все три фразы оставались на месте.

Она исправила одну опечатку и закрыла файл.

Тамаре Яна отправила четыре фотографии. Две с простынями, одну с рукой и синей прищепкой, ещё одну — почти целиком белую, где по нижнему краю оставалась только полоска дороги.

Ответ пришёл вечером:

«На последней ничего не видно».

Яна написала:

«Мне она нравится больше всех».

Тамара долго не отвечала. Потом прислала:

«Тогда её и оставляйте».

Яна ожидала, что женщина выберет более понятный кадр и попросит обработать руки моложе. Вместо этого Тамара просто вернула ей право решить самой. Яна сохранила переписку рядом с папкой поездки.

Фотографию пустого стула она опубликовала ещё раз — уже без подписи про первую поездку. В кадре не было ни дома, ни Яны, ни доказательства, что она куда-то уехала. Только пластиковый стул, тень от перил и яркая трава.

Откликов оказалось меньше, чем под деревом. Один человек написал: «Пусто». Яна поставила сердце. В этот раз слово точно совпало с фотографией и всё равно не объясняло её целиком.

Перед сном Яна открыла папку с фотографиями. На снимке пустого стула тень всё так же делила сиденье пополам. Рядом лежала фотография Тамариных рук и несколько тёмных кадров со звёздами.

Она создала отдельную папку для поездки. Не написала «отдых» и не назвала её «началом новой жизни». Поставила дату и адрес домика.

Потом повесила платье в шкаф. Раньше убрала бы его подальше, чтобы не мешало. Теперь оставила впереди.

Нора дождалась, пока Яна ляжет, обошла кровать и поднялась на свободную половину. Несколько раз повернулась, устраиваясь, положила голову на край подушки и закрыла глаза.

— Я тоже рада, — сказала Яна.

Собака не открыла глаз. Только придвинула лапу так, что она коснулась Яниной руки.

Через несколько дней Глеб спросил:

— Ты ещё поедешь?

Яна не стала делать вид, что не поняла.

— Наверное.

— В тот же дом?

— Не знаю.

— Тогда в следующий раз возьми Нору.

Собака услышала своё имя и подняла голову.

— Если возьму Нору, это будет уже не совсем одной.

— Она не считается человеком.

— Именно поэтому считается по-другому.

Глеб подумал.

— Ладно. Только пусть она решит.

Нора уже положила голову обратно Яне на руку, будто решение было принято задолго до их разговора.

Глава 15. Август

В августе Яне исполнилось сорок два.

Она любила дни рождения и никогда не понимала женщин, которые заранее просили не напоминать им возраст. Один день в году существовал потому, что она родилась. Можно было ждать поздравлений, свечей и внимания, не объясняя, зачем это нужно.

Первый день рождения без Марата почти не сохранился в памяти. Яна помнила отдельные сообщения, мамин звонок, детей, которые слишком старались не оставить её одну, и собственное желание быстрее дожить до следующего утра. Тогда сам праздник казался ещё одним предметом, который они не знали, куда поставить после его смерти.

Теперь прошёл ещё год. Яна заранее сказала детям, что ничего большого не нужно, и сама заметила, как внимательно они уточнили, означает ли это «совсем ничего» или только «не тратьте деньги». Ей хотелось цветов, торта, свечи и чтобы утром кто-нибудь первым вспомнил. Она не стала делать вид, что возраст отменил эти желания.

Дети проспали и устроили завтрак ближе к обеду. Олеся заказала еду, Лёша принёс цветы, Глеб испёк торт из готовой смеси. Торт получился плотным и подгорел по краям.

— Он несущий, — сказал Лёша, постучав вилкой по коржу.

— Это современная кондитерская архитектура, — ответил Глеб.

— Архитектура не должна ломать зубы.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве.

Нора пыталась добраться до крема, Олеся удерживала тарелку, мальчики спорили, кому убирать. Яна задула свечу со второго раза и смеялась так, что желание пришлось загадывать уже после.

— Ты загадала? — спросил Глеб.

— Пока смеялась, забыла.

— Тогда свечу ещё раз.

— У нас одна.

— Она многоразовая.

Лёша снова зажёг фитиль. Нору пришлось удерживать за ошейник: собака решила, что повторение церемонии повышает её шансы на крем. На этот раз Яна закрыла глаза.

Желание не сформулировалось. Мелькнули деньги, здоровье детей, море, дорога, чтобы машина не сломалась. Всё нужное сразу, как список перед выездом. Яна задула свечу без единственного правильного пункта.

Олеся поставила телефон на полку и включила таймер. На снимке Глеб смотрел на свечу, Лёша — на Нору, сама собака тянулась к столу, а Яна смеялась с закрытыми глазами. Фотография получилась смазанной.

— Ещё одну, — сказала Олеся.

— Эта нормальная.

— У тебя глаза закрыты.

— Зато все на месте.

Мама позвонила утром. Поздравила, пожелала здоровья и почти сразу вспомнила Марата.

— Он так любил твои дни рождения.

Яна не стала говорить, что в последние годы подарки часто откладывались из-за денег, а цветов давно не было. Мама вспоминала не покупки. Ей нужен был лучший зять, которого можно любить без противоречий.