Правильная жизнь

В июне Сергей позвонил из-за нового фирменного стиля.

— Посмотришь логику? — спросил он. — Не дизайн, а как всё собирается.

— Присылай.

— Срок завтра.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Для видимости добровольности.

Яна открыла файл на втором мониторе. Через десять минут увидела, что концепция пытается быть сразу про три разные вещи. Написала Сергею коротко, без длинного отчёта.

Он ответил: «Вот. Теперь понятно».

Яна привычно подумала: а что тут было сложного?

После разговора она заметила маяк у стены.

Пустой участок неба всё ещё ждал синих квадратов.

Яна села на край кровати, сняла плёнку и приклеила один.

На этот раз телефон зазвонил почти сразу. Она посмотрела на имя, но не ответила. Сообщение не было срочным. Через десять минут мир всё ещё стоял на месте.

Яна приклеила ещё несколько квадратов.

В тот месяц закончилась упаковка антидепрессантов. Денег на новую не хватало.

Она не забыла купить и не решила, что уже справилась. В приложении аптеки стояла цена, в холодильнике почти не было еды, машине требовался бензин.

Хлеб был важнее.

Неделю Яна жила без таблеток.

К четвёртому дню стало заметно хуже. Мысли снова подошли ближе, раздражение стало резче, в работе она перепутала версии файла и накричала на Глеба из-за пролитого кофе.

Вечером сама постучала в ванную и извинилась.

— Ты меня любишь, даже когда орёшь? — спросил Глеб.

— Люблю. Даже когда ору.

— Тогда нормально. Но орать всё равно не надо.

Лида услышала неладное по голосу.

— Ты пьёшь таблетки?

Яна помолчала.

— Нет денег.

Перевод пришёл во время разговора.

— Купи, — сказала Лида. — И еду. Не надо выбирать.

После перерыва Яна точно поняла: таблетки помогают.

Не делают счастливой. Не заставляют хотеть жить каждое утро. Просто уменьшают желание исчезнуть и оставляют немного места для других мыслей.

Возможно, поэтому именно теперь воспоминания начали приходить так ясно.

Яна могла смотреть на прошлое не только изнутри боли, но и со стороны.

Со стороны её жизнь выглядела правильной: муж, трое детей, совместные поездки, семейные фотографии, работа, квартира, собака.

Окружающие видели её и говорили, что Яне повезло.

Она сама много лет старалась думать так же.

Только теперь впервые возникал другой вопрос.

Была ли эта жизнь правильной для неё?

Яна пока не знала ответа целиком.

Некоторые воспоминания ещё стояли слишком близко. Один август она хранила двадцать лет и не рассказывала никому. Даже сейчас не была готова открыть его полностью.

Но вопрос уже появился.

После него вернуться в прежнее незнание было невозможно.

Яна накрыла мозаику плёнкой, закрыла рабочие чаты и подошла к окну.

Во дворе Нора сидела возле машины. Лёша забыл закрыть входную дверь, собака выбежала, нашла Янину машину и теперь ждала у водительского места.

Яна спустилась.

Увидев её, Нора бросилась навстречу, потом снова к машине.

— Ты никуда не едешь, — сказала Яна.

Собака ткнулась носом в ручку.

Яна открыла дверь, позволила ей на минуту залезть в ноги, погладила тяжёлую голову и потом отвела домой.

На обратном пути она подняла лицо к свету между домами.

Впервые за долгое время заметила, какой он красивый.

Часть вторая. Себе

Глава 9. За рулём

В июле будний день Яны начинался раньше первого рабочего сообщения.

В половине восьмого Глеб искал второй кроссовок и одновременно доказывал, что на летнее занятие в художественной школе нельзя приходить без законченного рисунка. Лёша стоял у двери с рюкзаком для автошколы и просил высадить его не у самого входа, а через квартал: там меньше машин. Олеся собиралась в университет сама, но предупредила, что вечером у неё лабораторная и тяжёлая папка с материалами.

— Если закончишь после восьми, напиши заранее, — сказала Яна.

— Я всегда пишу заранее.

— Ты пишешь «мы уже вышли».

— Для нашей группы это заранее.

Нора услышала ключи и встала поперёк прихожей. Глеб пытался перешагнуть через собаку, Лёша держал входную дверь, Яна проверяла, взяла ли таблетки, и в этот момент Сергей прислал вопрос по тексту фирменного стиля. Она ответила из машины, пока дети пристёгивались.

До художественной школы было пятнадцать минут без пробок и почти сорок с ними. Глеб всю дорогу репетировал, как объяснит преподавательнице опоздание, хотя они приехали раньше начала занятия. Потом Яна высадила Лёшу возле автошколы, заехала за кормом для Норы и вернулась домой к первому созвону.

Днём Олеся написала, что закончит поздно. Вечером Глеба нужно было забрать с репетиции, а Лёше — передать куртку, которую он оставил дома. Все три адреса находились в разных частях города.

Яна не называла это сложным днём. Обычный вторник. Она просто открывала карту, смотрела на время и переставляла дела так, чтобы никто не ждал слишком долго.

К девяти вечера дети были дома. Яна остановила машину во дворе и несколько минут не выходила. В квартире её ждали работа, голодная Нора и спор о том, кто занял зарядку. Снаружи было тихо. Она положила руки на руль и посидела, пока Лёша не выглянул из подъезда.

— Ты уснула?

— Думаю.

— В машине?

— Здесь никто не спрашивает, что на ужин.

Лёша открыл заднюю дверь, забрал пакеты и сказал:

— Пять минут. Потом Нора начнёт выть.

Яна дала себе пять.

После первого Лёшиного выпускного прошёл год. Светлое платье всё ещё висело впереди в шкафу, аттестат за девятый класс лежал в верхнем ящике рабочего стола — другого места, куда не доберутся Глеб, Нора и случайно поставленная чашка, в квартире не нашлось. Десятый класс Лёша закончил уже без отдельной церемонии; осенью ему предстоял одиннадцатый. Сам он давно снова стал обычным: ворчал из-за ранних занятий, забывал куртку и каждый раз уточнял, действительно ли мать собирается ждать его возле автошколы, а не уедет по делам.

— Уеду, конечно.

— Тогда зачем приехала?

— Чтобы отвезти тебя.

— Можно было автобусом.

— Можно.

Он посмотрел на неё с подозрением, будто в этом коротком ответе скрывалась ловушка.

— А обратно?

— Как закончишь, напишешь. Посмотрим.

Раньше Яна сказала бы сразу: «Я заберу». Не потому, что дорога была удобной или ей самой хотелось ещё раз пересечь город, а потому, что Марат забирал детей почти всегда, если было поздно, холодно или тяжело, и после его смерти она пыталась сохранить каждое действие, которое можно было повторить. Будто семья оставалась прежней, пока Лёша не ехал с пересадкой, Олеся не несла папки в автобусе, а Глеб не ждал у школы дольше пяти минут.

За год это превратилось в расписание, в котором Яна присутствовала на всех маршрутах сразу. Она знала, где развернуться у университета, в каком дворе после шести закрывают шлагбаум, на какой остановке Глеб может сесть на нужный автобус и почему всё равно туда не садится. Дети привыкли спрашивать сначала её, а она — отвечать раньше, чем успевала проверить, есть ли у неё силы.

Теперь слово «посмотрим» не обещало отказа. Оно только оставляло решение до того момента, когда станут известны погода, пробки, время и её собственная усталость.

Лёша всё-таки поехал обратно автобусом. Яна узнала об этом уже после созвона, когда увидела сообщение: «Дома. Не забирай». Следом пришла фотография Норы, лежащей поперёк входной двери, и подпись Глеба: «Проверка прибытия пройдена».

Яна ответила сердцем и вернулась к макету. Внутри было непривычное чувство, похожее одновременно на облегчение и на вину. Она не поехала, сын добрался, ничего не разрушилось. Освободившийся час не стал свободным — Сергей как раз прислал комментарии к концепции, — но Яна хотя бы не провела его в пробке.

Через десять минут Сергей позвонил.

— Ты сейчас где?

— Дома.

— Отлично. Тогда посмотри второй экран.

— Я уже смотрю.

— Я ещё ничего не открыл.

— А я знаю, что ты хочешь показать. Там заголовок не работает.

Сергей помолчал, потом включил демонстрацию.

— Иногда рядом с тобой очень трудно чувствовать себя загадочным руководителем.

— Попробуй не присылать файл за двадцать минут до звонка.

Они быстро прошли по макету. Яна предложила переставить два блока, сократить вводный текст и не трогать фотографию, которую дизайнер пытался «исправить» уже третий раз. Сергей согласился не со всем; они поспорили о заголовке, каждый остался при своём, и он сказал, что покажет клиенту оба варианта.

Перед тем как отключиться, спросил:

— Лёшу забрала?

— Сам доехал.

— И ты выдержала?

— У меня был созвон. Я очень занятая женщина.

— Конечно. Поэтому и спрашиваю.

Он не стал хвалить её за то, что семнадцатилетний сын воспользовался автобусом. Только назначил следующий разговор и отключился. Яна ещё несколько секунд смотрела на пустой экран. Сергей слишком давно её знал и иногда замечал изменения раньше, чем она успевала решить, хочет ли вообще их показывать.

За год машина перестала быть предметом, к которому она подходила с заранее напряжёнными плечами. Не стала полностью понятной — габариты Яна всё ещё чувствовала хуже, чем хотелось, парковку между двумя машинами выбирала только при отсутствии других вариантов, а на крутом подъёме отпускала сцепление так сосредоточенно, будто сдавала экзамен. Но теперь она хотя бы знала, что делать после того, как машина заглохла.

Права Яна получила шестнадцать лет назад. Потом почти не водила. Когда семья некоторое время жила за городом, Марат иногда пересаживался на пассажирское сиденье за несколько километров до дома. Яна ехала по знакомой дороге, парковалась там, где было много места, и с облегчением возвращала ему ключи. В городе необходимость исчезла. Марат водил быстрее, увереннее и всегда был рядом.

После его смерти выбора не осталось.

В первый раз она выехала одна через несколько дней после похорон. Машину нужно было переставить из чужого двора, куда её оставил Павел, и заодно заправить. Лёша сел рядом, хотя Яна не просила, и всю дорогу молчал так сосредоточенно, будто от его тишины зависела работа двигателя. На подъёме машина заглохла. Сзади сразу посигналили.

Яна завела снова, слишком резко отпустила сцепление и заглохла ещё раз.

— Можем поменяться, — сказал Лёша и тут же вспомнил, что меняться им не на кого.

— Очень полезное предложение.

— Я хотел поддержать.

— Тогда молчи ещё немного.

На третьей попытке машина поехала. Яна добралась до заправки, неправильно встала у колонки, сделала круг и подъехала с другой стороны. Домой вернулась с мокрой спиной и болью в ноге, будто проехала не несколько километров, а половину страны.

Потом были короткие знакомые маршруты. Аптека, школа, магазин, мама. Каждый новый поворот сначала репетировался в карте. Яна могла заранее посмотреть вид перекрёстка, увеличить въезд во двор и всё равно проехать мимо, потому что навигатор произнёс команду слишком поздно. Иногда Лёша подсказывал, но чаще просто сидел рядом. Он ещё не имел права водить и не изображал инструктора; только первым научился отличать, когда мать действительно не понимает дорогу, а когда ей нужно, чтобы никто не разговаривал.

Олесю нужно было забирать после поздних занятий. Лёшу — возить на дополнительные курсы и в автошколу, хотя до собственных прав ему оставалось ещё несколько месяцев. Глеб учился в школе, ходил в художественную и театральную студию в разных частях города. Иногда Нору требовалось показать ветеринару; автобус с крупной маламуткой Яна даже не рассматривала.

Первые недели она ездила только по самым простым маршрутам. Могла сделать лишний круг, лишь бы не сворачивать в узкий двор. Перед сложным поворотом заранее выключала музыку. Если сзади сигналили, ладони становились мокрыми, но Яна уже не бросала машину посреди дороги и не звонила брату с просьбой приехать.

Потом маршруты запомнились. Яна знала, где вечером собирается пробка, у какой школы можно на несколько минут встать с аварийкой и возле какого входа Олеся обычно выходит, даже если пишет просто: «Я там же».

— Ты очень аккуратно ездишь, — однажды сказал Лёша.

Он сидел рядом и внимательно следил за дорогой. С тех пор как начал учиться в автошколе, стал замечать каждое её движение за рулём.

— Спасибо.

— Но на прямой почему-то сразу быстро.

— Я не превышаю.

— Я не сказал, что нарушаешь. Просто быстро.

Яна любила разгоняться там, где дорога была свободной. Скорость с пассажирского сиденья пугала: всё происходило без её участия, и оставалось только упираться ногой в пол. За рулём она сама прибавляла газ и сама решала, когда отпустить педаль. Правила соблюдала. С тремя детьми, кредитами и старой машиной ей хватало рисков и без дорожных.

Больше всего ей нравилась музыка. Не радио и не старые Маратовы подборки. Своя — странная, иногда резкая, иногда одна и та же песня несколько дней подряд.

Глеб был единственным, кто не просил переключить.

— Сначала, — говорил он, если садился в машину на середине любимого трека.

— Она только закончилась.

— Именно. Я пропустил начало.

Яна запускала снова. Он пел вместе с ней, придумывал второй голос и сбивался в тех же местах. Иногда Лёша с заднего сиденья просил их хотя бы не повторять припев шестой раз, но к последней строке всё равно начинал подпевать.

Через несколько дней Олеся спросила, почему мать всегда сама садится за руль, даже если устала.

— А кто ещё? — ответила Яна.

Вопрос прозвучал без горечи. Другого водителя действительно не было. Олеся не захотела учиться, Лёша ещё только занимался в автошколе, Глеб пока мог управлять разве что семейными спорами. Яна знала все их расписания, помнила, где можно остановиться у каждого здания, и автоматически рассчитывала дорогу между двумя созвонами.

Иногда дети могли доехать сами. И ездили. Но Марат почти всегда забирал их, если было поздно, холодно, шёл дождь или в руках оказывалось что-нибудь тяжёлое. После его смерти Яна старалась сохранить хотя бы эту часть прежней жизни. Ей казалось, что детям и так пришлось потерять слишком много.

Поэтому она ехала. Даже когда после последнего адреса сил хватало только заглушить двигатель и ещё немного посидеть во дворе.

Но в июле в этом привычном движении стало появляться что-то ещё. Иногда, высадив последнего ребёнка, Яна не сразу выбирала кратчайший маршрут домой. Могла проехать вдоль реки, хотя там было на два светофора больше, или остановиться на пустой парковке и дослушать песню. Это всё ещё не называлось прогулкой. Прогулка предполагала свободное время, а его у неё не было. Просто между чужими адресами иногда оставались несколько минут, которые пока никому не принадлежали.

Однажды после вечерней репетиции Глеб спросил:

— А куда бы ты поехала, если бы никого не надо было везти?

— Домой.

— Нет. Если бы совсем никого.

Яна включила поворотник и перестроилась перед перекрёстком.

— Не знаю.

— Странно. Ты же всегда знаешь дорогу.

Она хотела объяснить, что знать, как добраться до нужного места, и знать, куда тебе самой хочется, — разные задачи. Но фраза показалась слишком готовой для обычного вопроса из темноты.

— Вот когда никто не понадобится, тогда и проверим, — сказала она.

Глеб принял ответ. Попросил включить песню сначала и запел раньше первой строки. Яна тоже запела, а на следующем перекрёстке вдруг заметила дорогу, по которой никогда не ездила.

Глава 10. Свет у дороги

Через несколько дней Яна отвезла Глеба на репетицию и по дороге домой проехала нужный поворот.

Она заметила это не сразу. На светофоре посмотрела направо, увидела знакомую аптеку и поняла, что двор остался позади. Можно было развернуться через квартал. Яна включила поворотник, но не перестроилась.

Работа подождёт десять минут. Дети все были заняты. Никого не требовалось забирать, корм для Норы заказан, бензина чуть больше половины бака.

Яна поехала прямо.

Сегодня в машине было тихо. Яна ехала одна, и дорога после знакомого перекрёстка быстро стала незнакомой. Дома редели. Между ними появлялись пустые участки, старые деревья, небольшие склады. Солнце проходило через листья и короткими пятнами ложилось на лобовое стекло.

У обочины стояло почти засохшее дерево. Голые ветки тянулись вверх среди густой зелени, и Яна сразу увидела фотографию, которой ещё не было.

Остановиться рядом оказалось негде. Она проехала мимо, потом заметила небольшой магазин с пустой парковкой и свернула туда.

Несколько минут Яна просто сидела. От дома она уехала всего на пятнадцать минут, но уже чувствовала себя так, будто нарушила расписание. Телефон лежал экраном вниз. Рабочие сообщения никуда не исчезнут. Глеб закончит репетицию только через два часа.

Яна вышла из машины с телефоном. До дерева пришлось идти обратно вдоль дороги. Через несколько десятков шагов заболела спина, и она остановилась, сделав вид, что проверяет экран. Рядом проехал грузовик, поднял пыль.

С этого места дерево выглядело иначе. В кадр попадал дорожный знак, часть забора и провод над ветками. Яна сделала несколько снимков. На одном знак оказался слишком заметным. На другом солнце выбелило половину неба. Третий был обычным и почему-то нравился больше остальных.

Она вернулась к машине медленно. Села, выпила воды, открыла фотографию ещё раз. Исправлять горизонт не стала.

Дома Яна перенесла снимки на компьютер. На одном мониторе открылась рабочая почта, на другом — фотография дерева. Почту она закрыла первой.

В нижнем углу кадра оставалась светлая полоска дороги. Ветка пересекала провод, знак стоял чуть криво. Хорошей фотографией Яна её не называла. Просто не хотела удалять.

Она создала папку и назвала датой.

На полке над столом стоял старый фотоаппарат. Яна покупала его ещё при Марате, долго выбирала между двумя моделями, читала обзоры и в итоге взяла ту, что была дешевле. Первые месяцы снимала детей почти каждый день: Олесю возле окна, Лёшу с разобранной игрушкой, Глеба в картонной короне. Потом памяти на карте стало не хватать, аккумулятор садился всё быстрее, а телефон всегда оказывался ближе.

После смерти Марата фотоаппарат лежал в ящике. Яна несколько раз доставала его, заряжала и снова убирала. Камера требовала двух рук, отдельной потёртой сумки и решения, что сегодняшний момент стоит всех этих движений. Телефон позволял снять между сообщениями, не признаваясь даже себе, что она остановилась ради фотографии.

Теперь Яна достала камеру, протёрла экран краем домашнего платья и включила. На карте оставались старые кадры с лета перед смертью Марата. Марат сидел возле машины, закрыв глаза от солнца; Глеб держал Нору за шею; Лёша отворачивался, потому что не хотел фотографироваться. Яна быстро пролистала до пустого места, не удаляя ни одного снимка.

Аккумулятор показывал одну полоску. Она поставила его заряжаться и вернулась к дереву на мониторе.

Телефонная фотография была технически хуже тех, которые камера могла сделать даже в автоматическом режиме. Но дерево уже случилось. Другой свет, другой день и хороший объектив не вернут ей ту секунду, когда она впервые проехала нужный поворот и не развернулась.

Яна открыла программу обработки. Выпрямила горизонт, посмотрела и вернула как было. Убрала дорожный знак — кадр сразу стал чище и неинтереснее. Вернула знак тоже. Чуть снизила яркость неба, добавила контраста веткам и остановилась.

Ей всё время казалось, что существует момент, после которого фотография становится правильной. Нужно только дольше посидеть, найти урок, повторить чужие настройки, убрать всё случайное. Но каждый раз вместе со случайным исчезало то, ради чего Яна подняла телефон.

В дверях появился Лёша. Посмотрел на два монитора.

— Ты работаешь?

— Уже нет.

— Тогда почему сидишь с таким лицом?

— Обрабатываю.

Он подошёл ближе. Яна показала исходник, затем вариант без знака.

— Без знака лучше.

— Почему?

— Ничего не мешает.

— Вот именно.

— Ты спросила.

— Я показывала.

Лёша кивнул, совершенно не обидевшись.

— Тогда со знаком.

— Потому что я так сказала?

— Потому что ты всё равно его вернула.

Он ушёл на кухню, а Яна сохранила фотографию отдельным файлом.

* * *

Через несколько дней пошёл дождь. Яна ждала Глеба возле школы и смотрела, как за каплями на стекле расплываются красные огни машин. Подняла телефон, сняла мокрое стекло, край руля и свет впереди.

Раньше дорогу на её фотографиях было видно с пассажирского места.

Теперь руль оставался в кадре у неё под рукой.

Дома дети рассматривали снимок по очереди.

— Дерево как дерево, — сказал Глеб.

— Ты очень поддерживающий человек.

— Я не сказал, что плохо. Просто ты остановилась ради него у дороги, и я ждал драматизма.

Лёша увеличил фотографию на экране, посмотрел на провод над ветками и на светлую полосу асфальта.

— Мне знак мешает.

— А мне нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю. Показываю.

Олеся выбрала другой кадр, где солнце выбелило часть неба.

— Этот красивее.

Яна вернулась к тому, который отметила сама. Он не был самым ясным, ровным или эффектным. В нём просто оставалось то мгновение, ради которого она проехала лишний поворот.

Когда-то знакомая сказала ей: «У тебя красивый взгляд, только техники не хватает». Яна запомнила вторую половину. Иногда открывала курсы, читала о выдержке и композиции, сохраняла уроки. Потом смотрела фотографии преподавателей и понимала: они умеют правильно. Ей же нравились кадры, в которых кусок предмета не помещался, горизонт едва уходил в сторону, а главное оказывалось не по центру.

Технику она хотела знать. Чужими глазами видеть не хотела.

В воскресенье Глеб всё-таки потребовал отвезти его к тому самому дереву. Взял альбом, три карандаша и забыл ластик.

— Я буду рисовать, а ты фотографировать. Семейный пленэр.

— До дерева идти от парковки.

— Я понесу воду.

Он действительно нёс — первые сто метров. Потом попросил поменяться на альбом, потому что бутылка «неудобно бьёт по ноге». Яна согласилась, хотя альбом оказался тяжелее.

На месте ветер переворачивал листы. Глеб сел в машине, опустил окно и начал рисовать оттуда. Яна сделала несколько шагов вдоль обочины, остановилась, вернулась ближе. Сегодня свет был другой, дерево выглядело плоским, и ни один кадр ей не нравился.

— В прошлый раз было лучше, — сказала она.

— В прошлый раз меня не было. Логично.

— Ты сейчас себя к освещению приравнял?

— Я влияю на атмосферу.

Он включил их песню на телефоне. Яна сделала ещё один снимок — Глебова рука с карандашом в открытом окне, край альбома и сухие ветки впереди. Именно его она позже сохранила.

Обратно они пели. На сложном перекрёстке Глеб сам убавил музыку и замолчал, пока Яна не перестроилась. Потом включил громче, будто паузы не было.

Через несколько дней Яна опубликовала фотографию дерева. Без длинного текста — только дату и короткое: «Проехала чуть дальше».