Религия. Откровение. Психология. Том 3 (часть 1): психология веры — от инстинкта до мудрости

То, что вера имеет эволюционное и когнитивное объяснение, не делает ее ложной. Тот факт, что наш мозг склонен к вере, ничего не говорит об истинности или ложности объектов веры. Бог может существовать, даже если механизм веры в него естественен. Или не существовать. Наука не может ответить на этот вопрос. Она может только объяснить, как возникает вера, но не может сказать, истинен ли ее объект. Это важное ограничение, которое необходимо помнить, исследуя психологию веры.

Таким образом, эволюция подарила человеку мозг, который не терпит неопределенности, и механизм гипертрофированного обнаружения агентности, который позволяет быстро принимать решения ценой систематических ошибок. Вера — не случайность и не патология. Это адаптивный механизм, который помог нашим предкам выжить. Понимание этого факта не разрушает веру, а помогает отделить здоровую веру от патологической, живую — от мертвой догмы. И это понимание — первый шаг к осознанной работе с собственной верой.

Человек получает о мире крайне ограниченную информацию. Глаза видят лишь узкую полосу электромагнитного спектра — от красного до фиолетового. Инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, радиоволны и рентгеновские лучи остаются невидимыми. Уши слышат далеко не все звуки: ультразвук и инфразвук проходят мимо человеческого восприятия. Нос различает запахи гораздо хуже, чем нос собаки или волка. Запах хищника, идущий против ветра, человек просто не почувствует. Ограничения сенсорики — это данность, с которой эволюция ничего не смогла поделать.

Мир, который мы воспринимаем, — это не мир как он есть, а модель, построенная мозгом на основе скудных данных. Сетчатка глаза регистрирует пятна света и тени. Улавливает колебания воздуха. Рецепторы в носу и на языке реагируют на химические вещества. Из этого сырья мозг вынужден собирать целостную картину. И он делает это блестяще. Но плата за это — неизбежные ошибки. Модель всегда беднее реальности. Пробелы в данных мозг заполняет предположениями, основанными на прошлом опыте.

Чтобы действовать, нужно восполнять пробелы. Человек не может ждать, пока у него будет полная информация. Хищник не будет ждать. Голод не будет ждать. Враг не будет ждать. В условиях дефицита времени и данных нужно принимать решение. И решение это всегда опирается на веру — на принятие некоторого предположения как достаточного для действия. Вера восполняет то, чего не хватает органам чувств. Она достраивает реальность там, где сенсорика бессильна.

Пример из жизни: человек идет по пустыне. Он не видит воды. Он не слышит воды. Он не чувствует запаха воды. Его органы чувств говорят ему: воды нет. Но если он поверит, что за поворотом вода, он пойдет искать. Возможно, он найдет. Возможно, нет. Но если он не поверит, он даже не попытается. Он останется на месте и, скорее всего, погибнет. Вера в невидимое — это не роскошь, а условие выживания. Тот, кто не верит, не ищет. Тот, кто не ищет, не находит. Тот, кто не находит, погибает.

Этот механизм работает не только в экстремальных ситуациях. Каждый день мы принимаем решения, основанные на вере в невидимое. Мы верим, что дверь, за которую мы сейчас потянем, не заперта. Мы верим, что вода из крана безопасна. Мы верим, что водители на дороге соблюдают правила. Мы не можем этого знать наверняка. У нас нет полной информации. Но мы верим и действуем. Без этой веры жизнь остановилась бы. Каждый шаг требовал бы проверки, каждый глоток — анализа, каждая встреча — расследования.

Как писал Уильям Джемс, «…вера означает какую бы то ни было степень достоверности, не исключая и наивысшей»15 (С. 87). Вера в невидимое — это не особый вид веры, а ее повседневная, рутинная форма. Она проявляется всякий раз, когда мы действуем, не имея полной информации. А полной информации у нас никогда нет. Поэтому вера присутствует в каждом нашем действии. Даже самом простом. Даже самом обыденном.

Неполнота сенсорики — это не дефект, а условие. Мозг не может обрабатывать бесконечный поток данных. Эволюция оптимизировала наши органы чувств под решение конкретных задач выживания. Мы не видим ультрафиолет, потому что это не давало преимущества нашим предкам. Зато мы хорошо видим движущиеся объекты и узнаем лица. Мы не слышим ультразвук, зато отлично различаем интонации человеческого голоса. Наши ограничения — это цена за эффективность. И вера — это инструмент, который позволяет компенсировать эти ограничения.

Доверие к невидимому формируется в раннем детстве. Ребенок верит, что мама, которая вышла из комнаты, вернется. Он не видит ее, не слышит, не чувствует запаха. Но он верит, что она существует и скоро появится. Эта вера — основа базового доверия к миру. Если ребенок не верит, что мама вернется, он впадает в панику. Без этой веры невозможно формирование здоровой психики. Психологи называют это базовым доверием. Оно формируется в первые годы жизни и определяет способность человека верить в невидимое на протяжении всей жизни.

То же самое работает и в отношении физического мира. Ребенок учится верить, что стул, на который он садится, не проломится. Что мяч, брошенный вверх, упадет вниз. Что вода, которую он пьет, не отравит его. Эти веры формируются на основе повторяющегося опыта и становятся автоматическими. Но они остаются верами, а не знанием в строгом смысле. Стул может сломаться. Закон тяготения может не отмениться, но мяч может застрять на дереве. Вода может оказаться небезопасной. Мы действуем на основе веры, подкрепленной опытом, но не абсолютной уверенностью.

Паскаль Бойер, исследуя когнитивные механизмы религии, показал, что вера в невидимых агентов — богов, духов, предков — использует те же самые когнитивные схемы, что и вера в обычных, видимых людей. «…религиозные идеи не требуют специального объяснения — они возникают естественным образом из нормальной работы обычных когнитивных способностей»16 (С. 34). Вера в невидимого Бога использует те же механизмы, что и вера в невидимого друга, невидимую угрозу, невидимую воду за поворотом.

Доверие к невидимому имеет градуальную природу. Мы можем верить в разной степени. Полная вера — это знание. Частичная вера — это предположение. Сомнение — это низкая степень веры. Но даже сомнение — это форма веры, только с отрицательным знаком. Сомневаться — значит верить, что истина недоступна или что утверждение ложно. И это тоже вера, потому что сомневающийся не может доказать свою правоту. Он верит в недостаточность информации или в ложность утверждения. Отказаться от веры вообще невозможно. Можно только заменить один объект веры на другой.

В условиях неполноты сенсорики мозг вырабатывает стратегии восполнения пробелов. Одна из таких стратегий — экстраполяция: перенос прошлого опыта на будущее. Если раньше за этим поворотом была вода, то, вероятно, она будет и сейчас. Другая стратегия — аналогия: если в похожей ситуации было так, то, вероятно, будет так и здесь. Третья стратегия — доверие авторитету: если кто-то сказал, что там вода, значит, она там есть. Все эти стратегии — формы веры. Они не дают гарантии, но позволяют действовать.

Эволюция закрепила склонность к вере в невидимое, потому что она повышала выживаемость. Те, кто верил, что за холмом есть вода, шли и часто находили. Те, кто требовал доказательств, оставались на месте и погибали. Те, кто верил, что шорох в кустах — это хищник, убегали и спасались. Те, кто проверяли, часто становились добычей. Вера в невидимое — это эволюционная адаптация, а не когнитивная ошибка. Ошибкой она становится только тогда, когда контекст меняется, а механизм остается сверхчувствительным.

Сегодня мы живем в мире, где угроз стало меньше, а неопределенность осталась. Механизм веры в невидимое, отлично работавший в саванне, в современном городе часто дает сбои. Мы верим в заговоры, потому что наш мозг дорисовывает агента там, где его нет. Мы боимся террористов больше, чем сердечных приступов, хотя риск второго неизмеримо выше. Мы покупаем лотерейные билеты, потому что верим в чудо, хотя вероятность выигрыша ничтожна. Механизм веры работает, но его настройки не соответствуют современной реальности.

Понимание того, как работает вера в невидимое, помогает критически оценивать собственные убеждения. Когда я верю, что кто-то желает мне зла, стоит спросить: есть ли реальные доказательства или это сработал механизм гипертрофированного обнаружения агентности? Когда я верю, что за поворотом меня ждет успех, стоит спросить: на чем основана эта вера — на опыте, на аналогии или на слепой надежде? Вера не враг. Некритичная, неосознанная вера — враг. Вера, которая не проверяет себя, которая не готова к сомнению, которая не видит своих собственных механизмов.

Но сама способность верить в невидимое останется с человеком навсегда. Пока есть неопределенность — а она будет всегда, — будет и вера. Пока есть ограничения сенсорики — а они неустранимы, — будет необходимость восполнять пробелы. Пока человек действует в условиях неполной информации — а иначе не бывает, — вера будет его спутником. Задача не в том, чтобы избавиться от веры. Задача в том, чтобы сделать ее осознанной, гибкой, проверяемой. Чтобы вера работала на человека, а не против него.

Вера в невидимое — это мост через пропасть между тем, что мы знаем, и тем, что мы можем. Этот мост всегда шаткий. По нему страшно идти. Но без него мы остаемся на своем берегу. Тот, кто верит, что за поворотом вода, идет и ищет. Тот, кто не верит, остается. И погибает. Этот древний механизм, отточенный эволюцией, работает сегодня так же, как работал тысячи лет назад. Вопрос не в том, верить или нет. Вопрос в том, во что верить и как проверять свою веру. Понимание неполноты сенсорики — первый шаг к осознанному доверию к невидимому.

Человек, осознающий ограниченность своего восприятия, перестает быть заложником своих органов чувств. Он понимает, что мир больше того, что он видит, слышит и чувствует. Он понимает, что его модель мира — это модель, а не сам мир. И он понимает, что вера — это инструмент, который позволяет ему действовать в условиях неизбежной неполноты. Этот инструмент можно настраивать. Можно проверять. Можно чинить, если он сломался. Но нельзя выбросить.

Без веры человек не может ни думать, ни чувствовать, ни действовать.

Эволюция подарила человеку мощный механизм, который заставляет его замечать даже самые слабые признаки присутствия другого живого существа. В мире, полном хищников, конкурентов и потенциальных партнеров, способность быстро обнаружить другого агента была вопросом жизни и смерти. Тот, кто замечал мелькнувшую тень, треск ветки, неясный силуэт в кустах, имел преимущество. Тот, кто пропускал эти сигналы, часто становился добычей. Эволюция отбирала самых бдительных.

Этот механизм получил в когнитивной науке название «гипертрофированное обнаружение агентности». Он работает на пределе своих возможностей, срабатывая даже тогда, когда вероятность присутствия агента ничтожно мала. Система настроена на максимальную чувствительность, потому что цена ложной тревоги невелика, а цена пропуска реальной угрозы катастрофична. В результате мозг видит агентов повсюду: в шорохе листвы, в случайном стуке, в необычном облаке. Там, где никакого агента нет, мозг его дорисовывает.

Побочным продуктом этого механизма стало то, что человек начал видеть «кого-то» там, где нет никого. Ветер, шевелящий ветви деревьев, превратился в духа. Болезнь, поразившая соплеменника, стала проделкой злых сил. Неудача на охоте — наказанием за нарушение табу. Гром и молния — битвой богов. Мир перестал быть безличным набором физических процессов. Он наполнился существами, обладающими волей, намерением, желаниями. Так родились первые духи и боги.

Невидимый агент стал объяснением для всего страшного и неконтролируемого. Что такое болезнь, если не вторжение злого духа? Что такое засуха, если не гнев богов? Что такое смерть, если не действие потусторонних сил? Объясняя необъяснимое через волю невидимых агентов, человек получал иллюзию контроля. Если болезнь — это дух, то с духом можно бороться: задабривать, изгонять, уговаривать. Если засуха — это гнев, то гнев можно умилостивить жертвой или молитвой. Вера в невидимых агентов давала надежду.

Как пишет Паскаль Бойер, «…человеческий мозг устроен так, что он в любой неопределенной ситуации склонен видеть присутствие живого агента»17 (С. 87). Этот механизм не был создан эволюцией специально для религии. Он появился для решения задач выживания в саванне. Но его побочным продуктом стала склонность верить в духов, богов и демонов. Религия — это не специальная адаптация, а побочный эффект работы нормальных когнитивных механизмов.

Первое рождение богов произошло тогда, когда человек начал объяснять природные явления действием невидимых агентов. Гром — это голос могучего существа. Землетрясение — его шаги. Извержение вулкана — его гнев. Солнце, луна, звезды, ветер, дождь, реки, горы — все обрело своих духов-хранителей. Мир стал анимистическим: каждая вещь, каждое явление имело своего невидимого хозяина. Анимизм — древнейшая форма религиозных верований — прямое следствие гипертрофированного обнаружения агентности.

Со временем духи и боги становились более абстрактными. От локальных духов мест — духа рощи, духа ручья, духа горы — человек перешел к богам стихий: бог грома, бог солнца, бог моря. Затем возникли верховные боги, повелевающие другими. А в некоторых культурах — идея единого Бога, творца всего сущего. Но в основе всех этих усложнений лежит один и тот же эволюционный механизм: склонность видеть волю и намерение там, где их нет.

Гипертрофированное обнаружение агентности объясняет не только веру в богов, но и множество других феноменов. Заговоры, паранойя, магическое мышление, вера в приметы — все это работает на том же механизме. Человек видит связь там, где ее нет. Видит причину там, где есть случайность. Видит врага там, где есть просто стечение обстоятельств. Мозг дорисовывает агента, потому что это его стандартная настройка. Отключить ее невозможно. Можно только научиться распознавать, когда она срабатывает ложно.

Уильям Джемс, исследуя многообразие религиозного опыта, писал: «…всякая наша вера склонна как бы затягивать и затемнять те факты, которые с ней не согласны, и проливать яркий свет на те, которые с ней гармонируют»18 (С. 250). Это свойство веры — подтверждать саму себя — тесно связано с гипертрофированным обнаружением агентности. Раз поверив в существование невидимого агента, человек начинает видеть подтверждения своей веры повсюду. Случайности становятся знаками, совпадения — доказательствами.

Дети, чей мозг еще не отточил механизмы критического мышления, особенно склонны к гипертрофированному обнаружению агентности. Они видят лица в облаках, слышат голоса в шуме ветра, приписывают намерения игрушкам и природным объектам. Ребенок может искренне верить, что дерево сердится на него, или что кукла обиделась. Эта склонность ослабевает с возрастом, но не исчезает полностью. Взрослые тоже видят «лицо» на Марсе и «человека» на луне. Механизм остается с нами на всю жизнь.

Вера в невидимых агентов выполняет важную психологическую функцию: она снижает тревогу перед неопределенностью. Когда мир наполнен духами и богами, он перестает быть хаотичным. У каждого события есть причина. За каждым явлением стоит кто-то, кто его контролирует. С этим «кем-то» можно договориться. Его можно умилостивить. На него можно повлиять. Это дает иллюзию контроля там, где реального контроля нет. И эта иллюзия успокаивает, снижает стресс, позволяет действовать.

Но та же самая склонность может приводить к патологическим формам. Параноидный бред — это гипертрофированное обнаружение агентности, достигшее клинического уровня. Человек видит врагов там, где их нет. Слышит угрозы в нейтральных словах. Находит заговоры в случайных событиях. Механизм тот же, что и у шамана, верящего в духов. Разница только в степени и в социальном контексте. То, что в одной культуре считается религией, в другой может быть диагнозом.

Первые боги родились из страха перед необъяснимым. Гром, молния, землетрясение, наводнение, засуха, эпидемия — все это пугало древнего человека. Он не понимал причин этих явлений. Не мог их предсказать. Не мог контролировать. И он населил их агентами, которых можно было понять (у них есть характер, настроение, желания) и с которыми можно было попытаться договориться. Так родились боги грома, боги дождя, боги войны, боги болезней. Страшное и неконтролируемое стало понятным — через волю богов.

Этот механизм работает и сегодня. Мы не молимся богу грома, но мы верим в заговоры, когда не понимаем, почему происходят события. Мы ищем виноватых, когда случается катастрофа. Мы приписываем намерения случайностям. Механизм гипертрофированного обнаружения агентности никуда не делся. Он просто сменил объекты. Вместо духов и богов мы видим врагов, заговорщиков, тайные организации. И это та же самая вера в невидимых агентов, только в современной упаковке.

Понимание эволюционных корней веры в богов не разрушает религию, но позволяет увидеть ее иначе. Вера в Бога — это не что-то иррациональное, выпадающее из нормальной работы психики. Напротив, это естественное следствие работы эволюционных механизмов, которые есть у каждого человека. Вопрос не в том, почему люди верят в богов. Вопрос в том, почему некоторые люди перестают в них верить. И ответ: не потому, что у них атрофировалось гипертрофированное обнаружение агентности, а потому, что они научились подавлять его работу в отношении сверхъестественного, перенаправив на другие объекты.

Гипертрофированное обнаружение агентности — это не ошибка. Это адаптация. Она помогала нашим предкам выживать миллионы лет. И сегодня она помогает нам в повседневной жизни, когда мы быстро оцениваем намерения других людей, когда мы замечаем опасность, когда мы доверяем или не доверяем. Проблема возникает только тогда, когда этот механизм срабатывает в контекстах, где его применение неоправданно. Задача не в том, чтобы отключить его — это невозможно. Задача в том, чтобы научиться распознавать его ложные срабатывания.

Первое рождение богов было неизбежным. Учитывая устройство человеческого мозга, вера в невидимых агентов — богов, духов, демонов — была не вопросом выбора, а вопросом времени. В любой культуре, в любой исторический период, где бы ни жили люди, возникали верования в сверхъестественные существа. Это универсалия человеческой культуры. И универсалия эта имеет эволюционное объяснение. Мы верим в богов не потому, что они существуют или не существуют. Мы верим в них потому, что наш мозг устроен именно так.

Эволюция веры не остановилась на уровне духов и локальных богов. Человеческое мышление продолжало развиваться, усложняться, абстрагироваться. Вместе с ним менялись и объекты веры. От веры в духов, живущих в каждом дереве, камне и ручье, человек постепенно перешел к вере в богов стихий, управляющих ветром, дождем, солнцем. Затем возникли верховные боги, властвующие над всеми остальными. А в некоторых культурах — идея безличного закона, управляющего миром, не нуждающегося в персонализации. Каждый этап этой эволюции означал снижение антропоморфизма и рост абстракции:

духи места → боги стихий → верховный бог → безличный закон

Анимизм — древнейшая форма веры. В ней мир населен множеством духов, каждый из которых отвечает за свою локальную область. Дух леса, дух реки, дух горы, дух дома — эти существа похожи на людей: у них есть характер, желания, они могут гневаться и миловать. Но они не всемогущи и не вездесущи. Их власть ограничена их локальной сферой. Человек может с ними договариваться, задабривать их жертвами, просить о помощи. Анимизм — это максимально антропоморфная форма веры: боги здесь очень похожи на людей, только невидимы и чуть более могущественны.

Следующий этап — политеизм, вера в богов стихий и социальных сфер. Зевс — бог неба и грома, Посейдон — моря, Арес — войны, Афродита — любви. Эти боги уже не привязаны к конкретному месту. Их власть распространяется на целые сферы бытия. Они более абстрактны, чем локальные духи, но все еще сохраняют человеческие черты: они ревнуют, гневаются, любят, интригуют. Антропоморфизм все еще очень силен. Человек может представить Зевса с бородой и молнией в руке. Боги политеистических пантеонов — это люди, только бессмертные и более могущественные.

Затем возникает генотеизм — вера в верховного бога, который главенствует над другими. В древнееврейской традиции Яхве сначала был одним из богов, богом войны и справедливости. Постепенно он занял верховное положение, а затем вытеснил всех остальных. В индуизме Брахма, Вишну и Шива — верховные боги, каждый из которых управляет огромными сферами мироздания. Верховный бог менее антропоморфен, чем боги политеизма. Он может не иметь тела или иметь тело, но его облик символичен, а не буквален.

Монотеизм — вера в единого Бога, творца всего сущего. В иудаизме, христианстве и исламе Бог один. Он всемогущ, всеведущ, вездесущ. У него нет тела в человеческом смысле. Он не похож на человека, хотя в священных текстах ему приписываются человеческие качества (гнев, милосердие, любовь). Антропоморфизм здесь значительно снижен, но не исчез полностью. Человеку трудно мыслить совершенно абстрактно, поэтому Бог описывается в терминах человеческих отношений, даже если богословы настаивают на его полной непостижимости.

Следующий шаг — вера в безличный закон. В буддизме нет Бога-творца. Есть Дхамма — закон, порядок вещей, который существует объективно и не зависит ни от чьей воли. Будда не создал Дхамму, он ее обнаружил. В даосизме есть Дао — путь, который нельзя выразить словами, но который является источником всего сущего. Дао безлично, оно не думает, не желает, не наказывает. В адвайта-веданте есть Брахман — чистое бытие, сознание, блаженство, не имеющее ни качеств, ни формы, ни личности.

Как писал крупнейший представитель сравнительного религиоведения Мирча Элиаде, «…сакральное не перестает быть сакральным, меняются лишь формы его проявления»19 (С. 17). Эволюция веры от анимизма к безличному закону — это не эволюция от низших форм к высшим, а смена языка, на котором человек говорит о священном. Дух дерева и Дао — это разные способы говорить об одном и том же: о присутствии порядка, который больше человека.

Каждый этап эволюции веры связан с развитием абстрактного мышления. Анимистическое мышление конкретно: дух живет в этом дереве, здесь и сейчас. Политеистическое мышление уже обобщает: бог войны отвечает за все войны, где бы они ни происходили. Монотеистическое мышление еще более абстрактно: один Бог создал все и управляет всем. А вера в безличный закон требует высшей степени абстракции: закон не имеет ни образа, ни воли, ни намерения. Он просто есть.

Современность продолжает эту эволюцию. Многие люди, особенно в западных обществах, больше не верят в личного Бога, но верят в научные законы. Закон всемирного тяготения, законы термодинамики, закон сохранения энергии — эти законы безличны, они не имеют намерений, их нельзя умолять, они не прощают и не карают. Но вера в них — это все еще вера. Человек не может доказать, что законы физики не изменятся в следующую секунду. Он верит, что не изменятся. Эта вера — прямой наследник веры в безличный закон древних философов и мистиков.

Другие переносят веру на искусственный интеллект. Вера в то, что ИИ решит все проблемы человечества, или, наоборот, страх перед ИИ как перед новым божеством или демоном — это современные формы той же самой способности верить в невидимых агентов. ИИ не видим, его решения непредсказуемы, его «воля» (точнее, то, что мы воспринимаем как волю) таинственна. Люди наделяют ИИ сверхъестественными свойствами, молятся на него или боятся его как дьявола. Механизм все тот же, сменилась только декорация.

Антрополог и когнитивист Скотт Атран, исследуя эволюцию религиозных верований, писал: «…религия возникает из нормальной работы когнитивных механизмов, которые эволюционировали для других целей, но в совокупности создают предрасположенность к вере в сверхъестественное»20 (С. 67). Эти механизмы не исчезли. Они просто находят новые объекты для приложения. Научные законы, ИИ, трансгуманистическое бессмертие — все это современные боги и демоны.