Рог Мессии. Роман-трилогия

— Товарищ Юрис, — короткое имя легче было произнести, чем длинную непривычную фамилию, — кто у вас в отряде знает немецкий?

— Есть пара ребят, — вскочил на ноги Юрис, — должны понимать. То, что эти ребята — евреи, командир отряда не стал уточнять. Сейчас Михаэль позовёт кого-нибудь, — добавил он, не отдавая себе отчёта, что посылает за евреями другого еврея. Но звать никого не пришлось, потому что сидевший рядом с ним юноша сказал на чистом русском языке:

— Я свободно говорю по-немецки.

Если политрук и был удивлён, то ещё больше удивился Юрис: Михаэль свободно говорит по-немецки? И русский без акцента? Вот так новость! А Михаэль тоже хорош — ничего ему не сказал! И получается, что Юрис плохо знает своих подчинённых. Придётся сделать парню внушение.

— Отлично, — одобрил политрук и кивнул Михаэлю, — пойдём.

Но Эрих Ланг, даже услышав родной язык, ни за что не хотел отвечать на вопросы. Зато произнёс какую-то длинную фразу, которую Михаэль почему-то не стал переводить, и это не укрылось от Гущина.

— Что он говорит?

— Он предлагает нам сдаться и обещает хорошие условия в плену, если солдаты перебьют коммунистов и евреев.

— Что?! — капитан Назаров выругался так сочно и замысловато, что Михаэль, никогда не слыхавший настоящих русских ругательств, недоумённо на него посмотрел. А немец, видно не веря, что его могут расстрелять, стал быстро что-то говорить.

— Он говорит, — начал переводить Михаэль, — что они уже захватили больше половины Эстонии и скоро возьмут Таллин. А на востоке их войска заняли Псков и подходят к Ленинграду. Ещё он говорит, что в их руках почти вся Белоруссия, а на Украине немецкие армии выходят к Днепру. Поэтому сопротивляться бессмысленно.

— Вот его карта, — сказал старший политрук, — пусть покажет наше местонахождение. Будем пробиваться к северу. Там должны быть наши. Ты карту читаешь? — неожиданно спросил он у Михаэля.

— Да.

— А языки откуда знаешь?

— В гимназии были два языка: немецкий и русский. И дома с отцом мы говорили по-немецки, а с мамой — иногда по-русски. Мой отец — врач, учился в Германии, продолжал отвечать Михаэль, всё ещё не подозревая, что у политрука есть что-то своё на уме, и он не зря задаёт вопросы.

— Вот как? А документы у тебя есть?

Михаэль вытащил латвийский паспорт.

Гущин повертел документ, вглядываясь в незнакомые буквы.

— А советский паспорт где?

— Не успел получить. Война началась.

— И что здесь написано?

— Гольдштейн Мозус. Родился…

— Что ещё за Мозус? Ты же Михаэль, по-нашему — Миша. Я сам слышал.

— Ну, вообще-то я Моисей, по-еврейски Мойше. Вот латыши и записали, как у них принято: Мозус.

— Та-а-к, — протянул старший политрук, — ну хорошо, можешь пока идти. И многозначительно добавил: Мозус.

Наутро отряд Назарова двинулся на север. Получив от Юриса выговор, Михаэль шагал рядом с ним. Тревога не покидала его. Что-то не понравилось политруку то ли в нём, то ли в его документах, и когда они выйдут из окружения — придётся давать объяснения. Только этого не хватало. Он уже слышал кое-что о том, что происходит в особых отделах НКВД, и меньше всего ему хотелось туда попасть.

А пока Михаэль старался думать о другом. Если немцы повсюду наступают — что же будет дальше? За две недели он уже начал привыкать к войне, но свой первый бой в Задвинье, где они вместе с красноармейцами защищали подходы к Рижскому мосту, будет помнить всегда. В отряде Юриса было несколько еврейских ребят и среди них университетский друг Михаэля, студент-медик Моня Губельман. В отличие от приятеля-спортсмена Моня был тщедушным очкариком, классическим примером слабенького еврейчика, и всё же пошёл в Рабочую гвардию. Его-то и убило на глазах у Михаэля, когда отряд уже вступил на мост, чтобы переправиться на правый берег. Они еле успели тогда. Вслед за ними на мост ворвались немцы, пытаясь прорваться к центру, но их удалось отогнать. Два дня шло сражение, и только поздно вечером 30-го июня отряд ушёл из города, присоединившись к отставшей воинской части и вместе с нею попав в окружение. Но им удалось пробиться к Валке, где никого из советского руководства уже не осталось, и так они оказались в Эстонии. А потом в лесу встретили группу Назарова.

Вернётся ли он когда-нибудь в Ригу? А семья? Папа, всегда любивший демонстрировать уверенность, в тот последний вечер, когда Михаэль успел заскочить домой, был удручён и подавлен. Эвакуация сорвалась, они не проехали и полдороги. Ещё хуже выглядела мама. Она совсем обессилела и молча припала к сыну. Ничего не говорила, только гладила, как маленького. А сестрёнка повисла на нём, и нужны были общие усилия отца и матери, чтобы оторвать её от брата. Словно они расставались навсегда. Проклятье! Что за мысли у него в голове! Ничего, раньше или позже немцев погонят обратно, и он обязательно увидит родных! Сказал же кто-то, что русские долго раскачиваются, но, раскачавшись, бьют наповал.

Окрик Юриса прервал его мысли:

— Спишь на ходу?! По сторонам смотри! Не забывай, что «кайтсели»51 в лесу. В любую минуту могут из-за дерева выскочить.

Но эстонцы не появлялись. Возможно, боялись нападать на достаточно большую и вооружённую группу. Зато позади, со стороны дороги, послышался шум моторов и гортанная, лающая речь. Судя по всему, немцев было много, и прибыли они сюда не случайно. Ещё можно было ускорить движение и попробовать оторваться, но неожиданно шум и звуки команд раздались впереди, а в лесу, совсем недалеко, в 200-300-х метрах от них зашевелились кусты. Было совершенно ясно, что отряд обнаружен и окружён, и его уничтожение — только вопрос времени. Старший политрук Гущин посмотрел на капитана:

— Прикажи занять оборону, командир!

— Если заляжем — тут нас всех и перебьют, — отозвался Назаров. — Там, в кустах, наверняка эстонцы. Это слабое звено, будем прорываться через них в глубь леса. Капитан посмотрел в сторону Юриса, явно собираясь что-то сказать, но, как видно передумав, подозвал высокого старшину:

— Возьми всех, у кого автоматы, старшина! Будете прикрывать! Остальные — за мной!

Михаэль бежал вместе с другими, стараясь не отставать от Юриса. Раздались выстрелы из леса, но они почему-то запоздали, и находившиеся в кустах «кайтсели» были смяты. Оставшиеся эстонцы рассыпались по сторонам, стреляя справа и слева, но для бойцов Назарова главным была быстрота. Казалось, что план командира удался, и только стрельба, нараставшая за спиной у бегущих, говорила о том, насколько мало у них шансов затеряться в лесу. Михаэль тоже понимал, что их догоняют, и что за кайтселийтовцами следуют немцы. У него было такое ощущение, словно кто-то набросил на них огромную петлю и теперь затягивает узел. А тут ещё заклинило затвор. У Михаэля была старая русская трёхлинейка, и после нескольких неудачных попыток перезарядить винтовку он в отчаянии швырнул её на землю. Оглянувшись назад, Михаэль увидел подбегавшего к нему «кайтселя». Тот целился на ходу, и если бы его не остановил чей-то выстрел, эстонец расстрелял бы Михаэля в упор. Подобрав оружие убитого, Михаэль побежал дальше, так и не придя в себя от испытанного ужаса, и не понимая, что случилось, и каким образом он остался жив, ведь рядом с ним никого не было. Пока он возился с затвором, другие опередили его. Михаэль уже готов был поверить в чудо, когда внезапно ощутил, что он не один, и кто-то находится рядом. Боясь снова повернуть голову, он, не оглядываясь, бежал вперёд, и только догнав остальных, посмотрел назад и увидел переводящего дух Юриса. Так значит Юрис был рядом! И убил «кайтселя» тоже он? Но выяснять было некогда, да и мрачный взгляд Юриса не располагал к вопросам. Стрельба нарастала, она звучала со всех сторон, и если бы Михаэль был опытным солдатом, он бы догадался, что идёт встречный бой, что с той стороны, куда стремились окружённые, кто-то прорывается к ним навстречу. Так оно и было. За деревьями замелькали чёрные бушлаты и тельняшки, послышались крики «Полундра!», но что означает эта загадочная «полундра», Михаэль не знал. Контрнаступление снятых с кораблей балтийских моряков по счастливой случайности совпало с прорывом назаровской группы, только сам Назаров порадоваться этому не успел. Пуля, попавшая в голову, настигла капитана ещё до того, как бойцы его отряда начали обниматься с матросами.

Спустя час Михаэль сидел, прислонившись к дереву, не в силах поверить, что всё закончилось, и он остался жив. Его глаза слипались, и мысли путались, когда опустившаяся на плечо тяжёлая рука придавила его к земле, а над головой прозвучал ничего хорошего не предвещавший голос Юриса:

— Ты почему винтовку бросил?

— Затвор заело.

Только сейчас Михаэль вспомнил, что на привале Юрис всем велел смазать оружие, а он забыл.

— За брошенное оружие — расстрел. Ты это понимаешь?

— Я винтовку у эстонца убитого взял. От моей всё равно никакого толку не было.

— У эстонца взял?! — повысил голос Юрис. — От винтовки толку не было?! А если бы меня там не было? А если бы я промазал? Прикладом орудуй, штыком, да хоть палкой, а оружие не бросай! Почему не смазал затвор? Ведь я напомнил всем.

— Пошёл допрашивать немца. А потом…

— Что потом?! Что потом, ча́нгал52?!

— Забыл, — еле слышно сказал Михаэль.

— Поэтому, — чуть мягче сказал Юрис, — давай, разбирай винтовку! Это тебе не звёзды считать!

— Не могу, Юрис! Глаза закрываются. Дай часик поспать.

— Темно будет через часик. Давай, давай, приступай! В этот раз я рядом с тобой оказался, а что будет в следующий?

Пытавшийся задремать под соседним деревом старший политрук Гущин заинтересованно повернул к ним голову, но услышав латышскую речь, отвернулся и снова прикрыл глаза. Только сон не шёл. Из головы не выходил капитан Назаров, с которым Гущин успел сдружиться, а кроме того, перед политруком стояла дилемма. Гущин понимал, что этот Михаэль-Мозус, он же Мойше, никак не может быть немецким шпионом, но инструкция есть инструкция, и он, Гущин, как офицер и политработник, должен немедленно сообщить обо всём, что вызывает подозрения. Иначе самому несдобровать. И всё-таки жалко мальчишку. Арестуют, начнут допрашивать, а что такое допросы в НКВД старший политрук знал. Перед войной, когда их корпус стоял на Немане, его самого таскали, из-за того что в частном разговоре он назвал подозрительной возню по ту сторону границы. И если бы не 22-е июня, валить бы ему сейчас лес где-нибудь на Печоре. Так что же всё-таки делать? Завтра утром остатки их группы будут фильтровать, особист должен приехать, и если он не напишет докладную… Нет, надо писать, только ни о каких шпионах не упоминать. Просто написать, что хорошо бы, на всякий случай, проверить парня.

Но особист почему-то не приехал, и «фильтровать» уцелевших бойцов Назарова никто не стал. В тот момент было не до них. Чтобы остановить немцев, командующий 8-й советской армией ввёл в сражение резерв — морскую пехоту. Краснофлотцы отбросили врага, но долго удерживать фронт не могли. Избегая окружения, моряки отходили к Таллину, и уже оттуда Гущин послал докладную записку в особый отдел, где она затерялась на некоторое время среди многочисленных бумаг.

Глава четырнадцатая

Стук в дверь повторился. С трудом оторвавшись от своих мыслей, Эстер встала с постели. Часов не было в доме, забрали всё, но рассвет уже занимался за окном. Стучали по-прежнему осторожно, и это говорило о том, что стучит кто-то знакомый, свой. Зента? Ну конечно, кто же ещё? Эстер не сообразила, что Зента вряд ли осмелилась бы придти за Лией во время комендантского часа. Она подошла к двери, и, посмотрев в «глазок», обомлела: за дверью стоял Залман.

Всё ещё не веря, что ему удалось добраться до дома, не нарвавшись на патруль, доктор обнял жену и проснувшуюся Лию. Обе суетились вокруг него, как бывало раньше. «До эпидемии» почему-то подумал доктор и поразился сравнению. Действительно, то что происходило вокруг можно было сравнить со смертельной эпидемией, поражающей по непонятным причинам лишь определённую группу населения.

Через два часа пришла Зента. Прощаясь с Лией, доктор не мог сдержать слёз, а Эстер, чтобы ещё больше не расстраивать дочку, старалась не плакать. Залман вернулся домой, и Эстер забыла, что всего лишь несколько часов тому назад думала о смерти и раскаивалась в том, что в своё время не бросила мужа. Возвращение Залмана придало сил, Эстер снова хотелось жить, но приговор, который вынесли евреям, не оставлял ни одному из них никакой надежды. О том, что о них не забыли, напомнил дворник Петерис, в середине дня постучавший в дверь. Он сообщил, что Гольдштейнам необходимо зарегистрироваться в полиции. Всем евреям необходимо зарегистрироваться.

— Они всё равно о вас узнают, доктор. И меня могут расстрелять вместе с вами, если вы не явитесь.

Залман заверил Петериса, что завтра же они пойдут в участок, но Петерис настаивал, чтобы они пошли сейчас же. Дворник был напуган: одно дело отбиваться от людей Арайса, тем более что сын, Янка, у них, и совсем другое — не выполнять распоряжения немцев. Доктору пришлось согласиться. Он уже приготовился к тому, что визит в участок не кончится добром, но счастливая звезда, стоявшая над ним в эту ночь, как видно не сошла ещё с неба. За столом сидел Альберт Ве́верис, старый знакомый, ребёнка которого Залман спас когда-то от скарлатины. В те годы Веверис возглавлял полицейский участок, и сейчас, увидев входящих доктора и Эстер, привстал из-за стола. Старина Альберт, с которым Гольдштейн не раз пропускал по рюмке в уютном подвальчике ресторана «Стабурагс», больше не был начальником, но регистрацией евреев занимался он. Крепко пожав Залману руку и притянув его поближе к себе, Веверис тихо сказал, так чтобы не услышали другие:

— Я выдам вам регистрационные карточки, отмечу, что вы уже давно на учёте, и можете спокойно идти домой. А назавтра сходите на «жиду пунктс»53 насчёт работы. Там начальником Янукевич, я с ним поговорю. Если обнаружат, что вы не заняты — будет хуже, доктор.

Но идти на «жиду пунктс» Гольдштейну не пришлось. Рано утром раздался длинный звонок, сопровождавшийся стуком в дверь. На пороге стоял немецкий солдат. Кивком головы он приказал доктору следовать за ним. Залман пытался объяснить, что именно сегодня он должен получить работу, но не удостоился ответа и, полный мрачных предчувствий, вышел за дверь, оставив за спиной растерянную Эстер. Он уже приготовился к тому, чтобы снова очутиться в каком-нибудь подвале, тем более что солдат повёл его в направлении улицы Валдемара, но потом маршрут изменился, и доктор не сразу понял, что они идут в сторону военного госпиталя. Тем не менее главная неожиданность была впереди.

Человек, находившийся в кабинете, куда втолкнул Залмана солдат, обернулся, и доктор узнал офицера, который чуть было не стал его квартирантом. Не выказав ни малейшего удивления и с таким видом, словно они недавно расстались, немецкий военврач громко произнёс:

— Я — майор медицинской службы вермахта Иоахим Шлезингер. Но для вас я — господин майор. Запомните это! Любое другое обращение ко мне исключено.

Шлезингер сел за стол, и продолжая в упор глядеть на стоявшего перед ним Гольдштейна, добавил:

— Вы будете работать в госпитале. Но не врачом. Еврей не имеет права лечить арийцев, тем более солдат. Вы будете делать то, что вам велят. Сделав паузу, майор встал и подошёл к Залману.

— Я знаю, что вы прекрасный доктор, — сказал он, понизив голос. — Навёл о вас справки. Буду с вами консультироваться. Получите рабочее удостоверение, сможете передвигаться по городу. Вы один? Жена у вас есть?

— Есть, господин майор.

— Мне нужен человек для уборки квартиры. Пусть завтра утром приходит с вами. Её доставят ко мне домой и покажут, что надо делать, — Шлезингер на минуту задумался. — Впрочем, не стоит. У неё нет удостоверения, вас могут задержать. Хорошо, я пришлю за ней Курта. Предупредите её. Да, кстати, дети у вас есть?

Залман развёл руками, ответить ему было нечего. Но немец понял это по-своему.

— Бывает, коллега. Сочувствую. Хотя… в вашей ситуации это, может быть, к лучшему.

На следующий день Гольдштейн, теперь уже не врач, а еврей, работающий в госпитале, вышел из дома с документом, который подтверждал его статус и давал право приобретать для себя лично продукты и пользоваться трамваем. На бумаге красовалась круглая печать с орлом и свастикой и подпись начальника госпиталя. В одно мгновение майор Шлезингер сделал Залмана привелигированным евреем, и при желании доктор мог бы свысока смотреть на своих страдающих и гибнущих собратьев. Ему выпала редкая удача, но никакого желания возноситься у него не было, ибо он уже всё понял. В лучшем случае кто-то из них может получить отсрочку, но никакие деньги, никакой талант и никакое мастерство не позволят им купить себе жизнь. Одно лишь не укладывалось в голове: зачем майор это сделал. Сочувствие его побудило или желание, пока можно, использовать медицинские знания Гольдштейна? Хочет помочь или хочет выжать из него всё до последней капли? Ответа доктор не находил. Шлезингер обращался с ним ровно, иногда, наедине, даже дружески, как будто в мире продолжалась прежняя жизнь, за которую, в своё время цеплялся Залман. «Цеплялся, конечно цеплялся, — думал он, в тысячный раз проклиная себя, — ничтожный, слепой человек». Ему повезло, над ним не издевались, но избавиться от чувства обречённости, от ожидания неотвратимой и близкой смерти было невозможно. И Залман и Эстер, которая убирала в квартире майора и часто находила намеренно оставленную для неё лишнюю еду, — оба понимали, что даже их покровитель Шлезингер не в состоянии сохранить им жизнь.

Но больше, чем собственная участь, Эстер и Залмана волновала судьба дочери. После того, как Зента коротко сообщила, что с Лией всё в порядке, связь прекратилась. Эстер изводила себя. Она по-прежнему ничего не говорила мужу, но доктор каждой частицей своего тела чувствовал безмолвный упрёк. После нескольких дней подъёма, вызванного чудесным возвращением Гольдштейна, Эстер впала в прежнее состояние. Она делала всё, что нужно, её руки и ноги двигались, но сама она была далеко, и только общая участь связывала её с Залманом. То, что их ожидало, ничего хорошего не сулило: на Московском форштадте54 огораживали колючей проволокой и забором территорию — строили гетто. Доктор всё понял: гетто нужно для того, чтобы всех собрать в одном месте, а затем… Что последует затем, он узнал от Шлезингера, и это был второй случай, когда майор сказал правду. Если в первый раз в квартире Гольдштейнов он только намекнул, то теперь говорил открыто:

— Вам надо приготовиться к худшему, коллега. Буду держать вас у себя столько, сколько смогу, но не всё зависит от меня. Есть начальник госпиталя, кроме того, существуют общие распоряжения относительно евреев, которые мы не можем игнорировать. С вами я могу говорить откровенно, — усмехнулся Шлезингер, приблизив лицо, и Залман уловил запах шнапса, — даже если вы донесёте в гестапо, расстреляют не меня, а вас. Так вот, скоро вам придётся переселиться в гетто. Вы понимаете, для чего?

Доктор догадывался, но решил изобразить недоумение.

— Чтобы легче было очистить город, — майор не стеснялся в выражениях. — И всё же… Попытаюсь что-нибудь сделать. Вы же «полезный еврей».

Последние слова Шлезингер произнёс со скрытой иронией. А спустя неделю, подозвав Залмана, сказал:

— Пока вы сможете днём и ночью находиться в госпитале. В этом случае переселение в гетто удастся отложить. Временно, конечно. Это всё, что я могу сделать.

— А моя жена?

— Тут я бессилен.

— Спасибо, господин майор, но я жену не оставлю.

— Ну как знаете.

А через несколько дней, явившись в госпиталь, Гольдштейн не обнаружил Шлезингера. В кабинете майора он увидел сухощавого немца в офицерском мундире. Халата на нём не было. Взглянув на доктора, немец встал из-за стола.

— Кто позволил тебе, еврей, входить без приглашения? И что ты вообще здесь делаешь?

Остолбеневший от неожиданности доктор не знал, что ответить. Подойдя к нему вплотную, офицер сказал, повышая голос:

— Документы! Если нет — будешь расстрелян!

Залман вытащил удостоверение и регистрационную карточку. Прочитав документ, немец медленно порвал его, глядя Гольдштейну в глаза.

— А теперь убирайся! Твоё место там, где все еврейские свиньи!

— Но, господин офицер, господин майор Шлезингер…

— Шлезингер? — переспросил офицер тоном человека, которому сообщили интересную новость, и мгновенно меняясь в лице, заорал, расстёгивая кобуру:

— Если ты сейчас же не исчезнешь, жид, я сам тебя расстреляю!

С трудом приходя в себя, Гольдштейн брёл в сторону дома. Сейчас его жизнь зависела от того, опознают в нём на улице еврея или нет. Спасительного удостоверения больше не было, и сесть в трамвай он не мог. Доктор уже подходил к дому, когда из-за угла неожиданно показался патруль латышской вспомогательной полиции. Нужно было, как ни в чём не бывало, толкнуть парадную дверь и войти в подъезд, время ещё оставалось, но страх сделал Залмана неподвижным. Он уже понял, что погиб, и смирился с этим, когда чья-то рука, влепив пощёчину, потащила его в дом, а над ухом зазвучал женский крик:

— Ты где был всю ночь, старый чёрт?! Опять у этой потаскушки Аусмы? Меня тебе мало?! Пора уже наставить тебе рога, чтобы знал!

Поравнявшиеся с ними полицейские, ухмыляясь, прошли мимо. Один из них обернулся:

— Если не найдёшь себе парня, красотка, приходи к нам.

— Спасибо, ребята! Так и сделаю.

Они взбежали на самый верхний этаж, не думая о том, что могут кого-нибудь встретить. Доктор никогда ещё так не бегал. К счастью, лестница была пуста. На площадке Зента прижалась к Залману.

— Спускайтесь осторожно к себе, — шёпотом сказала она, — а я зайду к вдове Калныне посудачить. Скоро буду у вас.

— Откуда вы появились Зента?

— Да я уже по лестнице к вам поднималась, и вдруг как будто в грудь кольнуло. Сразу на улицу выскочила — и тут вы…

— Зента, — начал было доктор, — дорогая…

Но Зента прижала палец к губам и слегка подтолкнула Гольдштейна к ступеням.

Спускаясь, Залман думал о том, что, конечно же, Эстер права: Зента всё ещё к нему небезразлична. Неужели только поэтому рискует? Или потому, что верующая? Но разве вера обязывает её и Балодиса подвергать себя опасности ради евреев? Нет такой веры, нет обязанности, и всё же находятся люди… Зента прячет Лию, а сегодня спасла его буквально в последний момент. Лия! Как же он не спросил о ней? О себе думал, за себя собирался благодарить! Позор, позор! А что удивительного? Такой эгоист, как он, всегда думал о себе больше, чем о жене и детях. Поэтому Михаэль на войне, дочь прячут добрые люди, и если её найдут — их могут расстрелять, он и Эстер скоро окажутся в гетто, а ведь всё могло сложиться иначе.

О том, что случилось со Шлезингером, Залману рассказала жена. Сегодня утром, когда она пришла убирать, у входа в дом стоял денщик майора — Курт. Увидев Эстер, солдат загородил дверь:

— Уходите отсюда быстро и больше не появляйтесь, — и приблизившись вплотную, добавил шёпотом, — майора разжаловали и отправили санитаром на фронт. Приказ пришёл из Берлина. Брат его арестован. Высказывался где-то против войны, против Гитлера.

«Вот оно что, — подумал доктор. — Майора, конечно, жаль. С самого начала было ясно, что он не нацист. Благодаря ему мы немного передохнули. Но это ничего не меняет. Дома мы проведём ещё несколько дней, а потом окажемся в загоне, откуда прямая дорога на бойню».

Зента появилась через полчаса. Она не рискнула говорить о Лие со своими деревенскими родственниками: отношения с ними и так осложнились, после того как выяснилось, что Юрис — коммунист и ушёл на восток с русскими. Держать девочку у себя становилось всё труднее. Балодис молчал, но Зента чувствовала, что муж обеспокоен и нервничает. Нужно было что-то придумать, кого-то найти, но кого? Где искать таких людей, Зента не знала. Ломая голову, она вспомнила, что, уходя из Риги, Юрис оставил ей адрес. «Если у тебя возникнут серьёзные затруднения, — сказал он, — попробуй обратиться по этому адресу». Может действительно обратиться? — подумала Зента, и уже на следующий день поднималась в лифте на последний этаж большого серого дома на Мариинской улице. Она так волновалась, что несколько минут простояла на лестнице, пока нашла в себе силы позвонить. Но дверь никто не открывал. И только после того, как Зента позвонила в третий раз, в глубине квартиры послышались шаги. На пороге стоял невысокий плотный мужчина.