Голос из пепла

— Светлаков, через пять минут запись синхрона! — крикнули мне вслед. — Короткое интервью о «втором шансе». Соберись!

Я зашел в свою гримерку и с силой толкнул дверь. Она закрылась с глухим стуком, отсекая шум телецентра. Здесь, в этой тесной коробке три на три метра, пахло одиночеством и дешевым кофе.

Я подошел к зеркалу. На меня смотрел мужчина в безупречном черном костюме. Лицо… хирург, которого нашла Галина, был настоящим художником. Или беглецом, которому нужно было на ком-то отточить свое мастерство. Слишком правильный подбородок, высокая переносица, скулы, словно выточенные из холодного мрамора. Это лицо было красивым, но оно не принадлежало мне. Оно было маской, которую я носил последние несколько лет.

Взяв ватный диск, я начал смывать плотный слой тонального крема. Движения были механическими. С каждым мазком из-под грима проступала правда. Тонкие, почти нитевидные шрамы на висках, за ушами, у самой кромки волос. Следы того, как меня собирали по кускам.

Я закрыл глаза, и на мгновение меня накрыло. Холодный карельский мох. Запах прелой хвои и горького дыма. И руки Галины — сухие, как ветки старой ивы, пахнущие полынью и зверобоем.

«Пой, Алеша, — называла она меня так, по-своему. — Боль из себя выпевай. Пока поешь — живешь. В голосе твоем правда осталась, а в голове — только пепел. Не ищи его, пепел-то. Он глаза застит».

Она отдала за мою пластику всё, что у неё было. Какую-то редкую икону, старое серебро… Когда я спросил «зачем?», она просто посмотрела на меня своими выцветшими глазами и сказала: «Чтобы ты мог вернуться к тем, кто тебя ждет. Даже если они об этом еще не знают».

Я открыл глаза и посмотрел в зеркало. Грим был снят. Теперь я видел свои глаза — единственное, что не смог изменить скальпель. Темные, глубокие, полные той самой тоски, которую я выплескивал на сцене.

Я запустил руку в карман пиджака и нащупал его. Мой якорь. Мой «черный ящик».

Я достал необработанный кусок камня, обернутый в лоскут грубой домотканой ткани. Черный изумруд. Он был холодным, но как только коснулся моей ладони, по телу разлилось привычное тепло. Камень словно пульсировал в такт моему сердцу. Галина нашла его в моем сжатом кулаке, когда меня, обгоревшего и почти недышащего, притащили к её порогу. Я не выпускал его даже в бреду.

Этот камень был единственным доказательством того, что я существовал до того взрыва. До того, как небо рухнуло на землю, превратившись в огненный ад.

Я сжал изумруд так сильно, что острые грани впились в кожу.

— Кто я? — прошептал я в пустоту гримерки. — Кто меня ждет?

Сегодня во время выступления произошло нечто странное. Обычно я пою в пустоту, в черную бездну зала. Но сегодня… в какой-то момент мне показалось, что невидимая нить, связывающая меня с миром, натянулась до звона. Я почувствовал отклик. Как будто кто-то там, за экранами телевизоров, вдохнул одновременно со мной.

В голове всплыл образ: женский смех. Он не был звуком, он был ощущением — легким, чистым, как звон хрусталя в морозный день. И тепло. Не от огня, а от чьей-то ладони на моей щеке.

«Искра…» — слово пронеслось на периферии сознания и тут же исчезло, оставив после себя лишь горькое послевкусие.

В дверь резко постучали.

— Николай, выходимна синхрон! Журналисты ждут.

Я быстро убрал камень в карман, нацепил на лицо привычное выражение спокойной отстраненности и вышел.

Запись интервью прошла как в тумане. Я отвечал на стандартные вопросы о «чудесном спасении» и «пути к славе», стараясь не выдавать того, что внутри у меня всё клокочет. Я говорил о втором шансе, о том, что песня — это моя единственная нить с прошлым. В какой-то момент я поймал себя на том, что рассказываю про запах сосен. Журналистка умилилась, решив, что это метафора. Она не знала, что для меня сосны — это запах смерти и рождения одновременно.

Когда я наконец вернулся в гримерку, там уже стоял огромный букет. Белые лилии и что-то еще, экзотическое, пахнущее приторно и дорого. В центре композиции торчал конверт. Дорогая дизайнерская бумага, тяжелая, с тиснением.

Обычно я не открывал подарки от поклонников — этим занимался администратор. Но этот конверт… от него веяло холодом и чем-то таким, что заставило мои волосы на затылке зашевелиться.

Я взял его. Пальцы ощутили плотность бумаги. На конверте не было адреса, только мое имя, выведенное изящным, твердым почерком.

Я вскрыл его. Внутри была короткая записка:

«Ваш голос — это эхо, которое не должно затихнуть. Ждем вас для частного выступления на благотворительном вечере в конном клубе. Поселок Дубрава. Анонимный спонсор».

Дубрава.

Как только я прочитал это слово, в висках вспыхнула резкая, режущая боль. Словно кто-то вонзил в мозг раскаленную спицу. Я покачнулся и оперся рукой о стол, едва не смахнув флаконы с гримом.

Перед глазами поплыли багровые пятна. Звук… звук мотора, захлебывающегося в небе. Крик, который обрывается на самой высокой ноте. И это название — «Дубрава» — оно билось в моей голове, вызывая первобытный, животный ужас. И одновременно — дикое, почти болезненное желание немедленно, сию же секунду оказаться там.

Я сжал записку в кулаке. Бумага смялась, хрустнув.

— Кто ты? — прошептал я, глядя на свое отражение. — Зачем ты зовешь меня туда?

Я знал, что поеду. Даже если это ловушка. Даже если «Дубрава» — это место, где я окончательно превращусь в пепел. Потому что за этим названием скрывалось что-то, что было важнее моей новой жизни. Там была правда, которая ждала меня десять лет.

Я подошел к вешалке, снял свой повседневный пиджак и накинул его на плечи. Камень в кармане снова потеплел.

Сегодня что-то изменилось. Невидимая нить не просто натянулась — она начала тянуть меня за собой. В туман. В «Дубраву». К женщине со смехом, похожим на хрусталь.

Я вышел из телецентра в прохладу московского вечера. Город шумел, сиял огнями реклам, жил своей суетной жизнью. А я стоял на тротуаре и чувствовал, как за моей спиной рассыпается в прах всё, что я строил эти годы. Николай Светлаков умирал. Из пепла начинало проступать нечто иное.

Скоро я узнаю, кто я. Или погибну окончательно.

Я вдохнул полной грудью. Воздух пах бензином и дождем, но в нем уже отчетливо слышался запах хвои. Запах моего начала и моего конца.

Глава 7

Шампанское в моем бокале выдохлось, превратившись в безвкусную желтоватую жидкость. Я смотрела на пузырьки, медленно поднимающиеся со дна, и чувствовала себя точно так же: пустой, выветрившейся, лишенной искр. Вокруг бушевал праздник. Мой праздник. Десять лет брака, которые гости чествовали с таким пылом, будто мы совершили коллективный подвиг.

— Дорогая, ты сегодня удивительно молчалива, — ладонь Стаса опустилась на мою лопатку.

Его пальцы, горячие и властные, едва заметно сжали изумрудный шелк платья. Этот жест предназначался не мне, а окружающим — маркировка территории. «Смотрите, это всё моё. И эта женщина, и этот дом, и этот успех».

— Просто устала, Стас, — я выдавила улыбку, которая, как мне казалось, должна была рассыпаться сухой штукатуркой. — Слишком много лиц, слишком много фальшивых восторгов.

— Фальшивых? — он приподнял бровь, и в его глазах на мгновение мелькнула сталь. — Кира, не порти вечер своим меланхоличным настроением. Люди пришли поздравить нас. Нас. Посмотри на Светлану, она светится от радости за нас.

Я перевела взгляд. Светлана стояла в паре метров, окруженная стайкой жен наших бизнес-партнеров. На ней было платье цвета запекшейся крови — агрессивное, вызывающее. Она действительно «светилась», но я-то знала природу этого сияния. Это был блеск мародера, который уже присмотрел себе самые ценные трофеи в еще не остывшем доме.

Наши взгляды встретились. Светлана приподняла бокал, едва заметно кивнув. В этом жесте было столько торжествующего яда, что меня едва не стошнило прямо на ковер.

— Мне нужно присесть. Голова раскалывается, — я прижала пальцы к вискам. — Наверное, из-за этих лилий. Слишком тяжелый запах.

— Иди, — Стас милостиво отпустил мое плечо. — Припудри носик, выпей воды. Но через пятнадцать минут жду тебя в зале. Мы будем разрезать торт.

Я кивнула и, стараясь сохранять величие «изумрудной иконы», направилась к выходу. Как только за моей спиной закрылись массивные двери банкетного зала, шум праздника превратился в приглушенный гул, похожий на шум прибоя в шторм.

Я не пошла в спальню. Мои ноги сами несли меня на второй этаж, в восточное крыло, где располагался кабинет Стаса.

Особняк в «Дубраве» всегда казался мне памятником гармонии. Я сама выбирала этот мрамор, эти светильники, эти ковры. Но теперь, проходя по коридору, я видела лишь декорации. Каждая картина на стене, каждая ваза в нише кричала о том, что всё это куплено на деньги, пахнущие предательством.

У двери кабинета я замерла. Охрана была внизу, прислуга занята фуршетом. Я была одна.

Мастер-ключи, которые я отобрала у Стаса утром, тяжелым холодным комком лежали в потайном кармашке платья. Я выудила связку. Руки мелко дрожали, металл звякнул о металл — в этой тишине звук показался мне грохотом обвала.

Ключ вошел в скважину как в масло. Щелчок — и я внутри.

Кабинет Стаса всегда был его святыней. Здесь пахло сандалом, дорогим табаком и старой кожей. Темное дерево, массивные шкафы, тяжелые шторы, которые сейчас были плотно задернуты. Это было логово хищника, который привык выжидать в тени.

Я закрыла дверь на защелку и, не включая основной свет, прошла к его столу. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь щели, комната выглядела как зазеркалье.

Первым делом я достала из ящика стола старый ноутбук. Стас хранил его здесь «для архива» — он никогда ничего не выбрасывал, считая информацию самым ценным ресурсом. Я знала пароль. Он не менял его годами — дата нашей свадьбы. Еще одна циничная деталь.

Экран вспыхнул, ослепив меня на секунду. Я быстро нашла папку, скрытую глубоко в системных файлах. «Media_Archive».

Я надела наушники, которые лежали тут же. Пальцы летали по тачпаду. Вот они. Записи десятилетней давности. Евгений.

Это были любительские видео: наши поездки на природу, посиделки у камина. И записи его выступлений. Евгений обожал петь, он участвовал во всей возможной самодеятельности в университете, мечтал о большой сцене, но бизнес-империя отца требовала его участия.

Я включила запись его выпускного. Голос Жени — чистый, с характерной хрипотцой на высоких нотах, заполнил мои уши.

А затем я открыла в браузере фрагмент вчерашнего выступления Николая Светлакова.

Я слушала их по очереди. Снова и снова. Закрывала глаза, пытаясь абстрагироваться от лиц, от музыки, от времени.

Это была звуковая дактилоскопия. У Николая была та же манера «проглатывать» окончание слов в куплетах. Та же едва заметная пауза перед припевом, словно он собирал воздух в легкие по какой-то своей, особой схеме. Это нельзя было подделать. Даже спустя десять лет, даже с другим лицом — душа, выходящая через связки, оставалась прежней.

— Это ты, — прошептала я в темноту кабинета. — Боже, Женя, это действительно ты.

Слезы обожгли глаза, но я тут же смахнула их. Сейчас не время для рыданий. Если он жив, если он вернулся, то почему он — Николай Светлаков? И почему Стас так спокоен?

Я подошла к сейфу, скрытому за картиной с изображением охоты. Еще один мастер-ключ. На этот раз замок сопротивлялся, словно не хотел пускать меня к тайнам своего хозяина. Но после третьего поворота дверца мягко поддалась.

Внутри сейфа царил образцовый порядок. Папки, разложенные по датам. Я искала ту самую.

«Комиссия. Объект 14-А».

Я вытащила папку и раскрыла её на столе. Внутри были отчеты авиационной комиссии Карелии. Фотографии обломков, схемы падения. Я быстро листала страницы, пока не наткнулась на акт опознания.

Документ был сухим и официальным. «Идентификация тел на месте крушения невозможна ввиду термического воздействия и разрушения конструкции... Рекомендуется идентификация по косвенным признакам и личным вещам».

Я замерла.

Десять лет назад Стас пришел ко мне, чернее тучи. Он держал меня за плечи и говорил: «Кира, я был там. Я видел его. Это он, я опознал его по лицу, несмотря на... всё. Тебе не нужно туда ехать, сохрани его в памяти живым».

Я поверила. Я не поехала на опознание, потому что была раздавлена, а Стас «спас» меня от этого кошмара.

Но отчет говорил об обратном. Лица не было. Идентификация была невозможна.

Значит, он лгал. Он сознательно «захоронил» Евгения, опираясь только на часы и обрывки одежды, которые нашли в лесу. Или… он знал, что Женя жив?

Я начала лихорадочно перерывать оставшиеся бумаги. На самом дне, под кипой договоров на покупку земли для конного клуба, лежала тонкая папка из прозрачного пластика.

В ней был страховой полис компании «Global Aviation Trust». Страхование жизни и имущества Евгения Комлева. Дата оформления — за две недели до вылета.

Я впилась глазами в строчки. Выгодоприобретателем в случае смерти значилась компания «Apex Holdings».

Я быстро вбила название в поиск на ноутбуке. Сеть выдала цепочку офшоров. Кипр, Британские Виргинские острова… и наконец, конечный бенефициар.

Станислав Субботин.

Холод, начавшийся в конюшне утром, теперь превратился в ледяной панцирь. Сумма страховки была астрономической. Таких денег хватило бы не просто на «Дубраву», а на целую флотилию таких клубов.

Стас не просто «подставил плечо» бедной вдове. Он заработал миллионы на исчезновении друга. Он выстроил наше «счастье» на крови человека, который ему доверял. И он сделал всё, чтобы этот человек никогда не вернулся.

Чек на «локализацию объекта», который я видела во флигеле, окончательно встал на свое место. Стас нанял частников, чтобы найти Женю раньше спасателей. И, судя по всему, они его нашли. Но вместо больницы Женя оказался в глухой карельской деревне у целительницы, с перекроенным лицом и стертой памятью. А Стас получил страховку и меня в придачу.

— Мерзавец, — выдохнула я, сжимая края стола так, что костяшки побелели. — Какой же ты мерзавец.

В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, размеренные. Стас.

Я замерла, боясь даже дыхнуть. Ноутбук всё еще светился, сейф был открыт, бумаги рассыпаны по столу. Если он войдет сейчас — мне конец. Он не просто отберет Андрея, он уничтожит меня.

Ручка двери дернулась. Один раз. Второй.

— Кира? Ты здесь? — его голос прозвучал приглушенно, но в нем отчетливо слышалось подозрение. — Кира, открой дверь. Я знаю, что ты не в спальне.

Я лихорадочно начала сгребать бумаги обратно в сейф. Захлопнула ноутбук. Ключи! Где ключи?

Шаги за дверью затихли на секунду, а потом я услышала скрежет металла. У него был свой ключ. И он уже вставлял его в замочную скважину.

В дверь начали настойчиво стучать.

— Кира! Открывай немедленно, или я вызову охрану!

Я захлопнула сейф и задвинула картину «Охота» на место в тот самый момент, когда замок щелкнул.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Стас. Его лицо в полумраке кабинета выглядело как маска инквизитора. Глаза сузились, сканируя комнату. Он медленно перевел взгляд на меня, стоящую у окна, и на мои руки, которые я прятала за спиной.

— И что же ты здесь ищешь, дорогая? — его голос был тихим, вкрадчивым и опасным, как шипение змеи перед броском. — Неужели решила заняться бухгалтерией в наш юбилей?

Глава 8 (Стас)

(от лица Стаса)

Я медленно закрыл дверь, наслаждаясь тем, как мягко щелкнул замок. В этом кабинете каждый звук был выверен годами, как и вся моя жизнь. Я не спешил включать свет. В полумраке, прорезанном лишь полосками лунного света сквозь тяжелые шторы, Кира казалась призраком в изумрудном саване. Красивым, дорогим и чертовски не вовремя решившим взбунтоваться призраком.

Она стояла у окна, застыв, как одна из тех антикварных статуй, что мы продаем на аукционах. Руки спрятаны за спину — этот жест я знал слишком хорошо. Так она скрывала дрожь, когда мы только поженились и она боялась каждого громкого звука. Но сейчас в её позе не было страха. Было что-то другое. Напряжение натянутой струны, которая вот-вот лопнет и хлестнет меня по лицу.

— Прятки в темноте, Кира? — я прошел к столу, намеренно сокращая дистанцию. — Гости внизу ждут хозяйку вечера, шампанское льется рекой, а ты заперлась в моем кабинете. Неужели юбилейный торт пугает тебя больше, чем перспектива прослыть невежливой хозяйкой?

Я протянул руку и включил настольную лампу. Латунный абажур отбросил плотный круг теплого света на зелёное сукно стола. Кира зажмурилась, и на секунду я увидел её настоящую — изможденную, с лихорадочным блеском в глазах.

— Я просто хотела тишины, Стас, — голос её был ровным, но я чувствовал, как за этой ровностью скрывается лавина. — Здесь всегда пахнет тобой. Это… отрезвляет.

Я усмехнулся, опускаясь в кожаное кресло. Оно приняло меня, как старого друга.

— Ты всегда была склонна к драматизму. Эксперт по камням, тонкая натура. Наверное, это побочный эффект профессии — искать трещины там, где их нет.

Я скользнул взглядом по стене. Картина «Охота» висела на месте. Мой сейф был в безопасности. Кира не могла его открыть — у неё не хватило бы ни духу, ни ума подобрать код. Но само её присутствие здесь, в моем святилище, раздражало. Она была как соринка в глазу — крошечная, но мешающая видеть перспективу.

— Знаешь, дорогая, — я вальяжно откинулся на спинку, — последнее время ты ведешь себя странно. Эти побеги в конюшню, этот безумный взгляд… Я начинаю всерьез беспокоиться о твоем здоровье. Помнишь, как было десять лет назад? Твоя психика тогда едва не рассыпалась в прах. Я собрал тебя по кусочкам, Кира. Я построил вокруг тебя этот мир, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. А ты… ты начинаешь в нем галлюцинировать.

Я видел, как она вздрогнула. Попал. Газлайтинг — это искусство. Если долго внушать человеку, что он болен, он в конце концов сам начнет искать у себя симптомы.

— Ты называешь правду галлюцинациями? — она сделала шаг к свету. — Измену — юридической тонкостью? А ложь длиной в десять лет — заботой?

Я рассмеялся. Громко и чисто.

— О, Света… Ты об этом? Моя маленькая интрижка с юристом так сильно задела твое самолюбие? Кира, мы взрослые люди. В нашем кругу брак — это партнерство. Я обеспечил тебе жизнь, о которой мечтают миллионы. У тебя есть «Дубрава», у тебя есть статус, у тебя есть Андрей. Мои личные разрядки на стороне не имеют к этому никакого отношения. Это просто гигиена. Ты слишком холодна, слишком «изумрудна» в постели. Тебе всегда важнее были тени прошлого, чем живой муж.

Я встал и подошел к ней. Она не отступила. Это было ново. Раньше она всегда склоняла голову.

— Ты забываешься, Кира. Посмотри вокруг. Чьи это стены? Чьи это деньги? Камни, что висят у тебя на ушах — мои. Платье на тебе — куплено мной. Даже воздух, которым ты дышишь в этом поселке, оплачен моими счетами. По нашему брачному контракту, который ты подписывала в состоянии «глубокой благодарности», ты — никто без меня. У тебя нет долей, нет прав. Есть только моё милосердие.

Я намеренно давил голосом, заполняя собой пространство. Мне нужно было, чтобы она снова почувствовала себя той маленькой, потерянной девочкой в больничном халате.

— А теперь, — я потянулся к графину с водой, — мы вернемся в зал. Ты улыбнешься гостям, мы разрежем торт, а завтра ты подпишешь бумаги, которые подготовила Светлана. Это нужно для реструктуризации. Для будущего Андрея. Если ты, конечно, хочешь, чтобы у него было это будущее.

Кира вдруг странно склонила голову. В её взгляде появилось нечто такое, от чего у меня внутри шевельнулся холодный червь тревоги.

— Будущее Андрея… — повторила она. — Ты так часто прикрываешься им, Стас. Но что ты скажешь о Николае Светлакове? О его голосе? О том, что пепел, оказывается, умеет петь?

Я замер. Рука с графином застыла на полпути. Горло внезапно пересохло, а сердце пропустило удар, больно толкнувшись в ребра.

— Это… — я попытался сказать это небрежно, но голос предательски дрогнул. — Это просто дешевый калека из телевизора. Перекроенная рожа, удачное подражание. Ты сошла с ума, если ищешь в нем черты мертвеца.

Я потянулся за стаканом. Пальцы, чертовы пальцы, начали мелко, противно дрожать. Стекло бокала звякнуло о горлышко графина — этот звук в тишине кабинета показался мне грохотом барабанов. Я быстро наполнил стакан и выпил его залпом, чувствуя, как ледяная вода обжигает пищевод.

— Ты боишься, — констатировала она. — У тебя дрожат руки, Стас. Ты всегда так делаешь, когда заврался окончательно. Ты опознал его вещи, ты сказал, что видел его лицо. Но в отчетах комиссии написано — опознание по лицу было невозможно.

Я поставил стакан на стол слишком резко. Вода выплеснулась на сукно, расплываясь темным пятном.

— Хватит! — я сорвался на крик. — Хватит этого бреда! Ты бредишь, Кира! Твой Женя сгнил в карельских лесах десять лет назад! Если ты еще раз произнесешь имя этого певца или начнешь свои безумные сравнения — я закрою тебя в клинике. Официально. Навсегда. Психоз на почве утраты — отличный диагноз. Я найду десяток врачей, которые его подтвердят.

Я подошел к ней вплотную и больно схватил за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Вблизи она пахла не только своими цветочными духами, но и тем самым запахом сосен, который преследовал меня в кошмарах.

— Послушай меня внимательно, Искристая, — я перешел на шипение. — Ты можешь играть в детектива, можешь ненавидеть меня за Светлану, мне плевать. Но если ты сделаешь хоть один шаг в сторону этого Светлакова или попытаешься оспорить мой авторитет — ты потеряешь всё.

Я почувствовал, как она пытается вырваться, но я сжал пальцы сильнее.

— Андрей… Он мой сын по документам. Я — его законный отец. Ты — нестабильная женщина с историей психических расстройств. Понимаешь, к чему я клоню? Я добьюсь лишения тебя родительских прав за один день. Я увезу его так далеко, что ты не найдешь его даже с помощью Интерпола. Он будет расти, зная, что его мать — сумасшедшая, которая бросила его ради своих фантазий.

Я видел, как в её глазах вспыхнул ужас. Тот самый первобытный, материнский ужас, на котором я строил свою власть.

— Выбирай, — я отпустил её подбородок, брезгливо вытирая ладонь о платок. — Или ты сейчас выходишь со мной под руку, сияешь, как положено Субботиной, и завтра подписываешь все документы, признавая мою полную власть над активами. И тогда мы продолжаем жить в нашей «сказке». Или… или ты просыпаешься завтра в палате с мягкими стенами, а Андрей улетает со мной в Штаты. Без права переписки.

Я поправил орхидею в петлице и посмотрел на часы.

— У тебя тридцать секунд, Кира. Торт не ждет. Анонимный спонсор шоу «Голос», как ты понимаешь, тоже может оказаться очень влиятельным человеком, способным стереть любую карьеру в порошок. Твой певец исчезнет так же быстро, как и появился.

Я открыл дверь и жестом пригласил её выйти.

— Ну же. Покажи гостям, какая мы идеальная пара. Андрей ждет нас в зале. Не заставляй мальчика разочаровываться в матери.

Я смотрел на её прямую спину, на то, как она медленно, через силу, расправляет плечи. Она была сломлена. Я был уверен в этом. Сын — это крючок, с которого она не сорвется никогда.

Мы вышли в коридор. Из банкетного зала уже доносились звуки туша (приветствие). Я взял её под руку, чувствуя, как она окаменела.

— Улыбайся, — шепнул я ей на ухо. — И помни: пепел молчит. А те, кто пытаются заставить его говорить, обычно сами превращаются в пыль.

Я шагнул в сияние банкетного зала, сияя своей самой обворожительной улыбкой. Я был королем. Я был хозяином. И никакие тени из прошлого не могли отобрать у меня то, что я честно украл.

Вечер продолжался. Праздник лжи был в самом разгаре. И я собирался насладиться каждым мгновением своего триумфа.

Глава 9

Юбилейный банкет оставил после себя липкое послевкусие дешевого спектакля, хотя бюджет декораций исчислялся миллионами. Проснувшись, я еще несколько минут лежала с закрытыми глазами, впитывая тяжелую тишину спальни. В воздухе всё еще висел густой, приторный запах лилий — Стас всегда настаивал на огромных охапках этих цветов. Теперь я понимала почему: их аромат идеально перебивал запах гнили, исходящий от нашего брака.

Сбоку послышалось шуршание. Стас встал раньше и теперь застегивал часы. В зеркале я видела его отражение: безупречно выбрит, свеж, в глазах — холодная уверенность победителя. Вчерашний разговор в кабинете он, очевидно, счел своей окончательной победой. Он считал, что раздавил меня угрозой отобрать Андрея.

— Доброе утро, Искристая, — он подошел к кровати и навис надо мной, загораживая свет. — Ты вчера была великолепна. Гости до сих пор шлют восторженные сообщения. Видишь, как просто быть счастливой? Нужно всего лишь слушаться мужа.