ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ

Рядом с ней сидела Катерина, дочь, и помогала матери, подавая нитки и иголки, и её лицо, сосредоточенное и серьёзное, с той глубокой, внутренней серьёзностью, которая бывает у молодых людей, когда они осознают всю тяжесть того, что происходит вокруг, когда они понимают, что их мир может рухнуть в любой момент, было освещено светом свечи, и её глаза, светлые и внимательные, следили за каждым движением матери, за каждым стежком, за каждой строчкой, которая должна была стать защитой для тех, кто ушёл на войну. Она думала о брате, о том, как он там, на границе, стоит в карауле, смотрит в темноту и ждёт врага, который может появиться в любой момент, и её сердце сжималось от той любви и той тревоги, которые жили в нём.

- Мама, а Егор скоро напишет? - спросила Катерина, и в её голосе слышалась та тихая, искренняя тоска, которая бывает у сестёр, когда они скучают по братьям, когда они не знают, живы ли они, когда они боятся, что могут больше никогда не увидеть их. - Мне так хочется узнать, что он жив и здоров, что он цел и невредим, что он не ранен, что он не страдает, что он не один, что он помнит о нас и что мы помним о нём.

Надежда подняла голову, и в её глазах, влажных и светлых, с той глубокой, материнской болью, которая бывает у женщин, провожающих своих сыновей на войну, когда они не знают, увидят ли их снова, блеснули слёзы, которые она не могла сдержать, которые текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки. Она вытерла их тыльной стороной ладони и сказала, и её голос дрожал от той любви, которая была в её сердце, от той надежды, которая жила в её душе, от той веры, которая была её опорой:

- Скоро, дочка, скоро. Я верю, что он напишет, что он найдёт возможность послать нам весточку, что он не забудет нас. Господь хранит его, и Он не оставит его в этот трудный час, Он будет с ним в бою и в мире, в жизни и в смерти. Мы должны молиться за него и ждать, и верить, что он вернётся, что он увидит нас снова, что он обнимет нас и скажет нам, как сильно он нас любит.

В этот момент в комнату вошёл отец Александр. Он только что вернулся из храма и был бледен, но в его глазах горел тот тихий огонь, который бывает у людей, когда они делают то, что должно, когда они несут свой крест с достоинством и верой. Он сел за стол, взял Евангелие и раскрыл его на той странице, которую читал уже много раз, но каждый раз находил в ней что-то новое, что-то, что могло утешить и дать надежду:

- «Не бойся, малое стадо, ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство», - прочитал он, и его голос, тихий и проникновенный, проник в души всех, кто был в комнате, согревая их той верой, которая была их опорой. - Эти слова, мои родные, должны быть нашей опорой, нашей верой, нашей надеждой в это трудное время, в это время, когда мир рушится и всё, что мы знали, исчезает. Мы не должны бояться, потому что Господь с нами, и Он не оставит нас в этот трудный час, Он будет с нами в бою и в мире, в жизни и в смерти, в победе и в поражении, в радости и в горе, во всех тех испытаниях, которые могут выпасть на нашу долю.

Надежда перекрестилась и снова взялась за шитьё, и её пальцы, хотя и дрожали от волнения, продолжали свою работу. Она знала, что каждый её стежок - это молитва, каждый кусок ткани - это защита для тех, кто ушёл на войну, и она не имела права останавливаться, не имела права сдаваться, не имела права позволить страху овладеть её душой.

В станице на Дону, где казаки всегда были готовы к защите своей земли, где вера и воинская доблесть были неразрывно связаны, где каждый казак с детства знал, что его долг - защищать свою родину и свою веру, тоже готовились к войне. Старый Иван, правнук того самого Емельяна Берёзова, который брал Берлин в тысяча семьсот шестидесятом году, стоял перед казаками на той самой площади, где когда-то его предки собирались перед походами, где они получали благословение и отправлялись в бой, где они прощались со своими семьями и шли на смерть, не зная, вернутся ли они домой. Ему было уже за шестьдесят, и годы оставили свои следы на его лице - глубокие морщины, как трещины в старой земле, седые волосы, как иней на траве, но он держался прямо, с той военной выправкой, которая была в его крови, которая передавалась из поколения в поколение, и его голос, хотя и был хриплым от возраста, от тех долгих лет, которые он прожил, звучал твёрдо и звонко, как у человека, который знает, что говорит правду, который знает, что его слова имеют вес, который знает, что его слова могут изменить судьбы.

- Братья! - сказал он, и его слова, простые и сильные, как сталь, закалённая в огне, как тот клинок, который никогда не подводит своего хозяина, отдавались в сердцах казаков, заставляя их сжимать кулаки и готовиться к бою. - Враг идёт на нашу землю, идёт с огнём и мечом, идёт с ненавистью к нашей вере и нашей свободе, идёт с той ненавистью, которая не знает ни жалости, ни сострадания, ни милосердия. Наполеон хочет попрать нашу веру, разрушить наши храмы, уничтожить всё, что нам дорого, всё, что мы любим и защищаем, всё, что мы считаем святым. Мы должны защищать веру и Отечество, как защищали наши отцы и деды, как защищали все, кто жил до нас, как защищали наши предки, которые не боялись смерти и шли на неё с молитвой на устах. Мой прадед брал Берлин, и мы будем защищать Россию, как он - мы не дадим врагу ступить на нашу землю, мы не отдадим ни пяди своей земли, мы не отдадим того, что принадлежит нам по праву!

Казаки крестились, и их голоса, мощные и уверенные, как гром, как тот рёв, который сотрясает землю, слились в единый крик, который, казалось, поднимался к небу, достигая самого Бога, проникая в те выси, где живёт Господь:

- Не отдадим! С нами Бог! Мы будем стоять до конца, мы будем биться до последней капли крови, до последнего дыхания, до последнего мгновения нашей жизни, мы не отдадим нашей земли, мы не отдадим нашей веры!

После сбора, когда казаки разошлись по домам готовить коней и оружие, старый Иван остался на площади один. Он смотрел на запад, туда, откуда должна была прийти беда, туда, где уже собирались тучи войны, и в его душе поднималась та тихая, спокойная решимость, которая бывает у людей, знающих, что они делают, которые не боятся ни врага, ни смерти, ни самого дьявола. Он снял с шеи нательный крест, который носил его прадед Емельян, который прошёл через все войны и все испытания, и поцеловал его, и его губы коснулись холодного металла, который хранил тепло стольких молитв и стольких слёз:

- Мы выстоим, - прошептал он, и голос его был тих, но твёрд, как сталь, как тот клинок, который никогда не подводит своего хозяина. - Мы выстоим, как выстаивали всегда, как выстаивали наши предки, как выстаивал мой прадед, когда он шёл на Берлин и не сдался. С нами Бог, и мы не отдадим своей земли, мы не отдадим своей веры, мы не отдадим того, что принадлежит нам по праву.

Петербург, Зимний дворец. В кабинете императора, где решались судьбы страны, где принимались те решения, от которых зависела судьба миллионов, от которых зависело, будет ли существовать Россия или станет частью чужой империи, было сумрачно, и свечи горели ровным, жёлтым светом, отбрасывая причудливые тени на стены, делая их живыми и почти осязаемыми. Император Александр I принимал доклад военного министра Барклая-де-Толли. Его лицо было бледным, с той болезненной бледностью, которая бывает у людей, несущих на своих плечах тяжесть государственных забот, и в глазах его читалась та тревога, которая жила в душе каждого, кто знал, что грядёт, кто видел ту тень, которая уже ложилась на их землю, кто чувствовал то дыхание войны, которое уже касалось их лиц.

Барклай стоял перед ним с картами в руках, и его голос, когда он говорил, был твёрд, хотя в нём слышалась та глубокая, внутренняя усталость, которая бывает у людей, несущих непосильный груз, которые знают, что от их решений зависят жизни тысяч и тысяч людей:

- Ваше Величество, французы стягивают войска к границе, они готовятся к вторжению, и их армия уже насчитывает более четырёхсот тысяч человек. Разведка докладывает, что война начнётся в мае следующего года, не позже, может быть, даже раньше, если Наполеон решит ускорить свои планы. Мы должны быть готовы, мы не можем терять времени, мы не можем позволить себе ни одной ошибки, ни одного просчёта, ни одного колебания, потому что цена этой ошибки - наша свобода, наша вера, наша жизнь, наше будущее.

Александр поднялся из-за стола и подошёл к окну. Он долго смотрел на Неву, на её тёмные, холодные воды, которые текли медленно и величаво, как сама история, как та река времени, которая несёт всё, что было, и всё, что будет, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та решимость, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний:

- Мы готовы, Барклай. Мы будем защищать Россию, и мы не отдадим её врагу, мы не отдадим того, что создавалось веками, того, что мы любим и за что мы готовы умереть. Мы будем стоять до конца, как стояли наши предки, как стояли все, кто защищал эту землю, как стояли все, кто не боялся смерти и шёл на неё с молитвой на устах.

Он повернулся к иконе Спасителя, висевшей в углу, на тот святой лик, который смотрел на него с вековой мудростью и печалью, и опустился на колени. Его плечи вздрагивали от молитвы, от той внутренней борьбы, которая шла в его душе, от той боли, которую он нёс в себе, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его надежда, вся его любовь к России:

- Господи, дай мне сил, дай мне мудрости, дай мне той стойкости, которая не сломится ни перед чем, ни перед лицом врага, ни перед лицом смерти, ни перед лицом самых страшных испытаний. Не дай погибнуть России, сохрани наш народ, нашу веру, наши святыни, наши семьи и наши дома. Если война неизбежна, если Ты допустил её для нашего очищения, пусть Твоя воля будет, и дай нам победу, дай нам силы выстоять в этом страшном испытании и не сломаться под его тяжестью.

Он долго стоял на коленях, и когда он поднялся, в его глазах уже не было той неуверенности, которая была в них ещё несколько минут назад, той растерянности, которая мучила его последние недели. Он знал, что Россия выстоит, потому что вера её народа сильнее любого врага, сильнее любого оружия, сильнее самой смерти, и что Бог не оставит тех, кто верит в Него.

В доме при храме, в один из тихих вечеров, когда за окнами уже сгущалась тьма, и только звёзды мерцали в тёмном небе, и ветер шелестел в листьях берёз, пришло долгожданное письмо от Егора. Надежда разорвала конверт дрожащими руками, и её глаза пробежали по строкам, по тем знакомым, родным буквам, которые выводила рука её сына. Она начала читать вслух, и её голос дрожал от волнения и радости, от той любви, которая переполняла её сердце, от той благодарности, которая не находила слов:

«Мама, папа, Катенька! Я жив, я здоров, Господь хранит меня, и я чувствую ваши молитвы каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. Мы стоим на границе, и слышны разговоры о войне, и я чувствую, что она близка, что она уже на пороге, что она скоро начнётся. Я молюсь каждый день, как учил меня отец, как молились наши предки, и я знаю, что ваши молитвы защищают меня, что они дают мне силы идти вперёд. Помните меня в своих молитвах, и я верю, что вернусь к вам, что я увижу вас снова, что я обниму вас и скажу вам, как сильно я вас люблю. Целую вас всех, люблю вас больше жизни. Ваш Егор».

Все перекрестились, и кто-то заплакал от той радости, которая переполняла их сердца, от той благодарности, которая не находила слов, от той любви, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти. Отец Александр благословил письмо, и его голос был полон той тихой, спокойной благодарности, которая не требует слов, которая живёт в сердце и не нуждается в выражении:

- Слава Богу, он жив, он здоров, он с нами. Мы будем ждать его и молиться за него каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, и Господь не оставит его, Он приведёт его обратно к нам, к нашему дому, к нашей семье, к нашей вере.

Надежда спрятала письмо у сердца, туда, где билась её душа, и её лицо, хотя и было мокрым от слёз, светилось той тихой, спокойной радостью, которая бывает у людей, когда они получают весточку от тех, кого любят, когда они знают, что их близкие живы и здоровы.

Ночь перед Рождеством тысяча восемьсот одиннадцатого года, та святая, торжественная ночь, когда небо открывается и ангелы спускаются на землю, чтобы принести людям мир и радость, чтобы напомнить им о том, что свет всегда побеждает тьму. В храме Спаса на Крови служили всенощную. Свечи горели ровным светом, и их жёлтое, трепетное пламя отражалось в глазах молящихся, делая их живыми и тёплыми, и хор пел торжественно и красиво, и их голоса, чистые и звонкие, поднимались к небу, как молитва, как тот дым ладана, который смешивается с дыханием верующих.

Отец Александр стоял у алтаря, и его голос, когда он возглашал, разносился под сводами, наполняя всё пространство той радостью, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всех тех испытаний, которые могли выпасть на их долю:

- Христос рождается! Славите! Христос с небес! Срящите!

Прихожане крестились и кланялись, и их лица, озарённые светом свечей, были полны той веры, которая была их опорой, и в этой вере они находили утешение и надежду. Когда служба закончилась, и голоса хора затихли, и последние аккорды замерли в воздухе, отец Александр вышел на паперть. Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, укрывая город белым, чистым покрывалом, делая его похожим на тот сказочный, застывший мир, который не знает ни войн, ни страданий, и над Петербургом сияло звёздное небо, чистое и бесконечное, как та вечность, которая ждёт всех нас.

На западе он видел те далёкие зарницы, которые, казалось, предвещали войну, но в этот момент, в эту святую ночь, он чувствовал только мир и покой, ту тишину, которая бывает только перед великими событиями. Он перекрестился широко, размашисто, чувствуя, как его пальцы касаются лба, груди и плеч, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась вся его вера и вся его надежда, вся его любовь к России и вся его тревога за её судьбу:

- Господи, сохрани Россию, сохрани её от врага, сохрани её от нашествия, сохрани её от всех тех бед, которые могут обрушиться на неё. Сохрани моего сына Егора, сохрани его в бою, сохрани его от пули и сабли. Пусть этот год будет последним мирным годом, и пусть Рождество принесёт нам мир и спасение, и пусть Твоя милость будет с нами во все дни нашей жизни.

Он повернулся и пошёл в дом, где его ждала семья за праздничным столом. Свечи горели, пахло пирогами, слышался тихий, уютный смех, и в его душе была та тихая, спокойная вера, что всё будет хорошо, что Господь не оставит их в этот трудный час. Он знал: мир уходит, наступает время испытаний, но их вера будет тем, что поможет им пройти через всё и выстоять, как выстаивали их предки, как выстаивали Берёзовы, которые всегда возвращались, даже когда всё было против них, даже когда смерть смотрела им в глаза, даже когда казалось, что надежды больше нет.

Глава 8. При дворе Александра

Зимний дворец, тысяча восемьсот одиннадцатый год, стоял в той холодной, торжественной тишине, которая бывает перед великими историческими решениями, когда стены, казалось, помнят голоса тех, кто когда-то вершил судьбы России, и каждый шорох, каждый скрип половиц, каждый звук шагов отдаётся в пустых, высоких залах, как эхо прошлого, как тот голос, который доносится из глубины веков и напоминает о том, что было и что будет. В императорском кабинете, где когда-то принимались решения, менявшие судьбы народов, где Екатерина Великая подписывала свои знаменитые указы, а Павел I отдавал свои противоречивые приказы, было сумрачно и тихо, и только свечи, горевшие в массивных серебряных канделябрах, разгоняли темноту, отбрасывая жёлтые, трепетные блики на портреты предков, на те суровые лица, которые смотрели с высокой, под золото, стен, с той особенной, царственной строгостью, которая заставляла каждого, кто входил в этот кабинет, чувствовать себя маленьким и ничтожным перед лицом истории.

Стены были увешаны портретами его предков - Петра Великого, с его проницательными, живыми глазами, которые, казалось, видели насквозь любого, кто осмеливался встретиться с ними взглядом; Екатерины, с её царственной, величественной осанкой и той уверенной, почти насмешливой улыбкой, которая говорила о том, что она знает цену каждому слову и каждому обещанию; Павла, с его нервным, беспокойным взглядом, в котором читалась та постоянная, мучительная тревога, которая, казалось, преследовала его всю жизнь. И иконами, перед которыми горели лампады, и их жёлтый, трепетный свет едва разгонял темноту, создавая ту особую, полумрачную атмосферу, которая бывает в местах, где принимаются судьбоносные решения, где человек чувствует себя один на один с Богом и со своей совестью.

Император Александр I стоял у большой карты Европы, развёрнутой на массивном дубовом столе, и его лицо, бледное и напряжённое, с той глубокой, внутренней тревогой, которая бывает у людей, несущих на своих плечах тяжесть государственных забот, носило следы бессонных ночей и мучительных размышлений, которые не давали ему покоя ни днём, ни ночью. Он смотрел на карту, на те линии границ, которые были проведены рукой человека, на те названия городов и рек, которые были для него не просто словами, а судьбами тысяч и тысяч людей, и его пальцы, нервные и дрожащие, с той едва заметной дрожью, которая выдавала его внутреннее напряжение, скользили по поверхности бумаги, словно он пытался нащупать ту единственно верную точку, нажав на которую можно было бы остановить надвигающуюся беду.

Рядом с ним сидели министры и генералы, и их лица, суровые и встревоженные, с той глубокой, внутренней тревогой, которая жила в душе каждого, кто знал, что грядёт, были обращены к нему, ожидая его решения, того самого решения, которое должно было определить судьбу России, которое должно было решить, будет ли она существовать как независимое государство или станет частью наполеоновской империи. В их глазах читалась та смесь страха и надежды, которая бывает у людей, когда они стоят перед лицом великой опасности, когда они не знают, что их ждёт впереди, но знают, что от их слов и их решений зависит слишком многое.

- Господа, - сказал он, и его голос, обычно звонкий и уверенный, с той особенной, повелительной ноткой, которая появлялась у него в минуты решимости, звучал глухо, как у человека, который уже устал от борьбы, от той бесконечной, изнурительной борьбы, которая длилась годами и которая, казалось, не имела конца, - Наполеон готовится к вторжению, он уже стянул свои войска к границе, и его армия, как туча саранчи, как та саранча, которая пожирает всё на своём пути, готова обрушиться на нас, готова уничтожить всё, что мы любим и защищаем. Я получил от него письмо, в котором он требует, чтобы мы прекратили торговлю с Англией, разорвали союз с нашими друзьями и признали его власть над Европой, признали его право перекраивать карту мира по своему усмотрению, признали его право диктовать нам свою волю. Он хочет, чтобы Россия стала его сателлитом, чтобы мы склонились перед ним, как склонились другие, чтобы мы предали свою веру и свою свободу ради его амбиций, ради его ненасытной жажды власти.

Министры переглянулись, и их лица, бледные и встревоженные, с той глубокой, внутренней тревогой, которая жила в душе каждого, кто знал, что грядёт, выражали ту смесь страха и надежды, которая бывает перед великими решениями, когда человек понимает, что от его выбора зависят жизни миллионов. Их голоса, тихие и встревоженные, слились в тот тихий, гулкий шум, который бывает в залах перед принятием важных решений, когда судьба страны висит на волоске, когда каждое сказанное слово может изменить всё. Кто-то прошептал, и его слова, едва слышные, как шёпот ветра в листве, как тот звук, который доносится из далёкого прошлого, разнеслись по залу, проникая в каждое ухо, в каждую душу:

- Может быть, стоит согласиться? Наполеон силён, его армия считается непобедимой, и он уже подчинил себе половину Европы, и никто не может остановить его, никто не может противостоять его мощи. Может быть, это лучше, чем война, лучше, чем кровь и разрушения, лучше, чем те жертвы, которые мы неизбежно понесём, если вступим с ним в открытое столкновение? Может быть, мы можем сохранить то, что имеем, уступив ему то, что он хочет?

Александр резко повернулся, и в его глазах, только что усталых и тусклых, с той глубокой, ноющей усталостью, которая бывает у людей, несущих непосильный груз, вспыхнул тот огонь, который бывает у людей, когда они слышат то, что не могут вынести, когда они сталкиваются с трусостью и предательством, когда они видят, что их вера и их убеждения попираются. Его голос, когда он заговорил, зазвенел под высокими сводами, как удар колокола, как тот трубный глас, который возвещает о начале великого сражения, который не терпит возражений и не допускает сомнений:

- Согласиться? С тем, кто попирает церкви, грабит монастыри и убивает священников? С тем, кто считает себя Богом и ставит себя выше всего святого, кто смеётся над нашими святынями и нашими обычаями, кто презирает всё, что нам дорого? С тем, кто не знает ни жалости, ни сострадания, ни милосердия? Я не могу предать веру и Россию, я не могу предать память моих предков, я не могу предать тех, кто верит в меня, кто надеется на меня, кто ждёт от меня защиты. Мы будем воевать, и мы не отдадим нашу землю и нашу веру врагу, мы не склоним головы перед тем, кто хочет уничтожить нас, мы не станем рабами того, кто не признаёт никаких законов, кроме своих собственных.

Он перекрестился на икону Спасителя, висевшую в углу, на тот святой лик, который смотрел на него с вековой мудростью и печалью, который видел столько войн и столько страданий, и его рука, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, была тверда и уверена, с той решимостью, которая рождается из веры, из той веры, которая не знает сомнений и не боится никаких испытаний. Затем он вышел из зала, оставляя министров в той глубокой, тяжёлой тишине, которая бывает после того, как сказано последнее слово, после того, как решение принято и пути назад нет, после того, как судьба страны определена и история сделала свой выбор.

В храме Спаса на Крови, где всегда было многолюдно, и его высокие, стройные своды, казалось, едва вмещали всех, кто пришёл помолиться, кто пришёл искать защиты у Бога перед лицом той великой опасности, которая уже стояла на пороге, которая уже стучалась в двери, которая уже звала их на поле брани, отец Александр служил молебен о мире, о том, чтобы Господь отвратил чашу войны от России, чтобы Он не допустил того кровопролития, которое уже стояло на пороге. Его голос, чистый и звучный, как колокол, как тот голос, который поднимается к небу и достигает самого Бога, разносился под высокими сводами, проникая в каждое сердце, в каждую душу, наполняя их той верой, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех испытаний, которые могли выпасть на их долю.

В церкви было полно народу - офицеры в парадных мундирах, с орденами и лентами на груди, которые блестели в свете свечей, солдаты в походной форме, с винтовками на плечах, чиновники в строгих сюртуках, дворяне в бархате и шёлке, простые горожане в своих скромных одеждах - и их лица, бледные и встревоженные, с той глубокой, внутренней тревогой, которая жила в душе каждого, были обращены к алтарю, к тем святым ликам, которые смотрели на них с вековой мудростью и печалью, которые видели столько войн и столько страданий. Свечи горели ровным светом, и их огоньки отражались в золоте икон и в глазах молящихся, создавая ту особую, торжественную атмосферу, которая бывает в моменты великой тревоги, когда сердца людей сжимаются от страха, а души ищут утешения в вере, когда они понимают, что только Бог может спасти их.

Отец Александр стоял у алтаря, и его голос, когда он возносил молитву, был полон той веры, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех испытаний, которые могли выпасть на их долю, и его слова, простые и искренние, поднимались к небу, как тот дым ладана, который смешивается с дыханием верующих и доходит до самого Бога:

- Господи, сохрани Россию от нашествия врага, от тех, кто хочет попрать нашу веру и наши святыни! Защити Церковь нашу и народ наш от поругания, от осквернения, от уничтожения! Сохрани воинов наших и дай им сил и мужества, дай им ту стойкость, которая не сломится ни перед чем, ни перед лицом врага, ни перед лицом смерти, ни перед лицом самых страшных испытаний!

Прихожане крестились, и их руки, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, были едины в этом жесте, едины в той вере, которая была их общей опорой, их общей защитой, их общей надеждой. Слышен был плач - старуха в чёрном платке у иконы плакала, прижимая руки к груди, и её голос, дрожащий и отчаянный, разрывал тишину, проникая в каждое сердце, заставляя его сжиматься от боли и сострадания: