Маски сброшены Что дальше?

Ирина Перовская

Маски сброшены Что дальше?

Спрячем слезы от посторонних,

Печали нашей никто не понял,

И слов не разобрать,

Когда в разгаре маскарад.

Спрячем слезы от посторонних,

Простим друг друга и зла не вспомним,

Никто не виноват,

Когда в разгаре маскарад…

(К. Меладзе)

Развод «по-воронцовски», или Три строчки до счастья

Ирку Воронцову бросил муж.

Не то чтобы с грохотом и треском, как старую мебель с балкона, – нет, он просто… испарился. И ладно бы ушел «по-человечески»: со скандалом, битьем посуды и взаимными претензиями, как в тех душераздирающих мелодрамах, где страсти кипят, а потом – бац! – и развод. Так нет же! Нет! Его уход был куда более нелепым. Или, может, он решил, что так «изящнее»? Хотя какое там изящество…

Всё выглядело просто и буднично: Ирка, вернувшись утром домой после ночной смены, обнаружила на кухонном столе записку. Три строчки, как приговор без права на апелляцию: «Ухожу от тебя. Достала. Считай, что мы в разводе». Никаких «прости», никаких «нам нужно поговорить, дорогая». Коротко, сухо и предельно ясно. Куда уж яснее, когда тебе прямо в лоб заявляют: ты причина всех бед и отработанный материал.

Сначала Ирка глазам не поверила, решила, что это шутка. Пусть и злая, но всего лишь шутка, розыгрыш, как из тех, что устраивают на 1 апреля. Но тут же одернула себя: какой там розыгрыш? Степан был способен на подлость, но только не на юмор. Да и на календаре июнь, а не апрель. Значит, правда? Ушел вот так, по-английски, заменив «до свидания» на «достала»? Ничего себе утро началось! И что теперь делать? Как там у классиков: «То ли чаю выпить, то ли повеситься»?

Ирка усмехнулась, не зная, что выбрать: пуститься в пляс от внезапно свалившейся свободы или завыть, как брошенная… неизвестно кто. Любая «нормальная русская барышня» на ее месте рыдала бы в три ручья, заламывая руки и вопрошая небеса: «За что?». Любая нормальная, может, и рыдала бы, но только не Ирка. Она себя нормальной давно не считала. Скорее уж «паранормальной», как любил подкалывать муж. Пардон – бывший муж.

Паники не было. На любые жизненные неурядицы у Ирки имелся свой, проверенный рецепт – самоирония. Ну что ж, развод так развод. Как говорится, «была без радости любовь, разлука будет без печали». И всё же обидно стало до слез. В животе вдруг сделалось так больно, словно кто-то невидимый ударил под дых. «Да как же так? Не может быть! Почему именно я?» – от непонимания внезапно разболелась голова, в ней вдруг застучало и загрохотало: бум-бум, клац-клац, щелк-щелк.

Так и не вытряхнув из разбушевавшейся головы ни одной умной мысли, Ирка в который уже раз (кажется, в сотый, а может, в тысячный, кто ж эти повторы считает, когда в шоке!) перечитала записку Степана. Пожала плечами. Зачем-то понюхала листок, пытаясь уловить запах предательства, но пахло лишь дешевой бумагой. И по привычке потянулась к заветной коробке на полке книжного шкафа.

Это была не просто коробка-хранилище, а настоящая сокровищница памяти. Или как минимум семейный музей, где хранились значимые реликвии. Степан усмехался, глядя, как жена бережно складывает туда «всякое барахло», но Ирка с первых дней брака проявила удивительную стойкость и отвоевала право на этот архив.

Чего здесь только не было: осколки тарелки, с азартом разбитой на их скромной свадьбе, – от того былого азарта не осталось и следа. Засушенная роза с первого свидания, запечатанная в канцелярский файл, как редкий экспонат: Степан давно перестал дарить цветы – то ли из экономии, то ли просто забыл, что это вообще такое – цветы. Театральные билеты (аж целых три штуки!), подаренные Степаном, по одному на каждый год, – щедрость, достойная мецената. Снимок УЗИ, напоминающий о первой и единственной неудачной беременности, – не просто несбывшаяся надежда на маленькое чудо, а затаенная, незаживающая боль.

На дне ворохом воспоминаний всегда лежали документы: паспорта, дипломы, страховые полисы, и венец их семейной истории – свидетельство о браке. Главный экспонат, подтверждающий, что всё это когда-то было по-настоящему. Было…

Сейчас в этой «сокровищнице» стало непривычно просторно, словно после генеральной уборки. Степкиных документов и след простыл. «Когда только успел?» – с недоумением подумала Ирка. В коробке сиротливо лежал лишь ее паспорт, такой же одинокий, как она сама. А сверху, словно горькая насмешка судьбы и финальный аккорд их короткого союза – свидетельство о браке.

«Ну что ж, – усмехнулась она, – самое время пополнить семейный архив еще одним важным документом – решением мужа. Ну и что с того, что это всего лишь какая-то записка! Чем не свидетельство о разводе? Чем не документ? Еще какой документ, подтверждающий, что Ирку официально сбросили со счетов! Неожиданно мелькнула ехидная, но такая утешительная мысль: заламинировать эту бумажку, приколоть к груди, как бейджик, и ходить с гордой надписью: «Свободна! И очень даже!»

Ирка положила злополучную записку поверх свидетельства и не удержалась от горькой иронии: их брак с Воронцовым оказался бракованным. Надо же. Три года жизни оказались пустым местом. Коту под хвост. А она так старалась быть идеальной женой: уют, пироги, забота… Оказалось, зря. Никому ее старания были не нужны. Достала она его своим старанием.

Теперь Ирка больше не Воронцова, а кто? Ворона. Вот точно. Ворона и есть. Впрочем, кусать локти она не станет – во-первых, это физически невозможно, а во-вторых, глупо. Она не первая и не последняя, кого бросили. Чего рыдать? Вот еще! Вместо этого она приготовит себе что-нибудь вкусное. А что? И съест всё до последней крошки. Хватит с нее диет и нелепых требований Степана «быть в форме». Долой страх перед ночными набегами на холодильник! Ее же бросили, так? Вот именно. Она – свободная женщина, а значит, имеет право на огромную тарелку восхитительной пасты.

Пытаясь убедить себя, что жизнь только начинается и одной куда лучше, Ирка поплелась на кухню. На автопилоте набрала в кастрюлю воды, включила газ, достала пачку макарон… И вдруг словно кто-то выдернул из нее батарейку: обессиленно рухнула на табурет, сжимая в руках пачку итальянской пасты – ту самую, которую вчера купила специально для Степана.

Сердце сжалось от острой боли: ее бросили! Просто так, без предупреждения, без единого слова. Впрочем, войны тоже начинаются внезапно, но там хотя бы есть враг. А Степан… Степан просто не любил выяснять отношения. Он не воевал ни с ней, ни за нее – он вычеркнул ее из жизни, как ненужную вещь. Как использованную жвачку, которую пожевали и выплюнули. «Я – жвачка?» – с ужасом подумала она. Обида, смешанная с липким чувством унижения, накрыла ее с головой, словно цунами. «Почему? За что?» – эти тупые, бессмысленные вопросы метались в голове, но отвечать на них было некому.

Ирка жалобно всхлипнула, огляделась и вдруг увидела себя словно со стороны в режиме «камера наблюдения». Обычная съемная однушка в Москве, старый скрипучий табурет, и на нем сидит брошенная деваха двадцати семи лет. Рост метр шестьдесят три, бедра – метр двадцать. Шикарно, просто «Мисс Бегемот»! Грудь, правда, еще ничего, да и талия пока намекает на свое существование, но, кажется, это ненадолго. Скоро параметры сравняются, и превратится она в сногсшибательную красотку – «шарик на ножках». Тусклые волосы, зеленоватые глаза, прямой нос, дрожащие губы... Хоть сейчас на конкурс «красоты наоборот», где главный приз не корона, а абонемент в спортзал. Красотка, нечего сказать! А еще эти ее семьдесят килограммов – те еще «вишенки на торте». Кто бы такую не бросил? Любой здравомыслящий мужик сбежит, роняя тапки. Неужели она и правда полный отстой? Никчемная, брошенная…

Во рту стало горько, и рука привычно потянулась к сладкому. Старая история: чуть что не так – заесть стресс шоколадкой. Конфеты Ирка считала самыми настоящими витаминами от грусти и уныния, и этот прием ей всегда помогал. Раньше помогал. Но сейчас Ирка отчетливо поняла: не поможет. Чтобы прийти в себя, ей нужна не плитка шоколада, а самая настоящая трехлитровая капельница из шоколадного сиропа, чтоб сразу в вену. Да где ее взять, такую? А что тогда?

Психологи – те самые умники с блокнотами – советуют делить лист пополам: слева минусы, справа плюсы. Вот интересно, что бы у нее получилось? С отрицательными качествами она справилась бы в два счета: знала их наизусть, как таблицу умножения. За три года Степан намертво вбил ей в голову целый букет «комплиментов»: толстая, безрукая, скучная, немодная, глупая. Ходячая энциклопедия недостатков, а не женщина.

А что в колонку достоинств? Ирка невольно огляделась, словно тот же самый Степан мог сейчас подслушать ее мысли. Хмыкнула, отругала себя за трусость и решилась: «Никто не видит. Пора быть честной. Поищем хоть крошечную изюминку в этом кексе, который Степан называет недопеченным!»

Она задумчиво погрызла кончик шариковой ручки, словно пытаясь «выгрызть» из нее хоть что-то светлое, и неуверенно вывела: «Я вкусно готовлю». Ого! Какое начало. Прямо-таки ода себе как кулинарному гению. Но стоило ей замереть в ожидании продолжения, как наступила тишина. В голове. Кроме рецепта жульена, в памяти ничего не нашлось. Время шло, а список так и остался пугающе коротким.

«Неужели я настолько никчёмная, что, кроме умения вкусно готовить, во мне нет ничего стоящего?» – ужаснулась Ирка, тупо уставившись на замершую в пальцах ручку, и фыркнула. – «Ну хотя бы писать умею – уже не совсем бесполезна». И тут робко, словно мышка из-под веника, в голове прошмыгнула мысль: «А еще у меня длинные, гибкие пальцы. Джузеппе вечно называет их «музыкальными». Хотя, скорее всего, он имеет в виду, что ими удобно тесто месить, а не на рояле играть».

Однако Ирка лукавила: пальцы и правда были изящными, аристократичными – совсем не для поварихи. А вот сами руки… Красные, испещренные шрамами от ножей и ожогами от плиты. Настоящая карта боевых действий! Издержки профессии, куда от них денешься? «Если бы я их холила и лелеяла, они бы выглядели иначе, – подумала она. – Сейчас мои руки не для поцелуев, а сплошное доказательство того, что я не лентяйка. Но ведь я еще не старуха! Всё поправимо: крем, мази, ночные перчатки – и буду выглядеть как леди, а не как мясник после смены!»

Она встряхнулась, повертела ладонь перед глазами и, уже улыбаясь, прошептала:

– Да у меня вообще руки красивые. И именно этими «божественными» руками я и готовлю вкусно. Вот! А шрамы… Это просто знаки отличия. Мелочи, которые легко исправить. Шрамы на теле – это ерунда, это лечится.

Уверенно вписав «руки-кормильцы» вторым пунктом в список достоинств, Ирка поняла, что ее внутренний генератор комплиментов окончательно заглох. Лимит самообожания на сегодня был исчерпан до капли. Хмуро окинув взглядом этот скудный «эпос», она решительно отложила лист. «Ну хоть что-то нацарапала, а то совсем бы себя извела», – пробормотала она, пытаясь заглушить нарастающее уныние, которое уже заводило свою тягучую, тоскливую песню.

О чем она вообще думает? Тут впору не пальцем у виска крутить, а целую карусель запускать. Муж сбежал, а она о красоте своих рук переживает. Ну не дура ли? Или это защитная реакция – попытка уцепиться за мелочи, когда тебя вот так, без предупреждения, нагло вышвыривают из привычного мира? Пусть мир был далек от идеала, и семейная жизнь оказалась не самой счастливой и безоблачной. Но она была понятной, и Ирка хотя бы считала себя в ней хозяйкой! А как теперь жить дальше? Одной…

Ирка растерянно огляделась, словно впервые оказалась в этой комнате. Еще утром уютное гнездышко казалось идеальным, а теперь… По спине пробежал холодок, будто кто-то невидимый сунул горсть снега за шиворот. Это в июне-то! Причина ледяного душа обнаружилась быстро: дверцы шкафа были распахнуты настежь, обнажая пустые полки, похожие на беззубый рот вредной старухи.

Первым порывом было заорать, как попугай: «Караул! Ограбление!», но Ирка вовремя прикусила язык. Какой из нее попугай? Так, обычная серая ворона, которой только что подрезали крылья. Она тяжело вздохнула:

– Всё забрал, гад. Ни одной своей вещицы не оставил, значит, точно не вернется. Наверное, даже воздух из комнаты выкачал, чтобы мне тут совсем кислород перекрыть.

Да… Времени у Степочки было предостаточно. Пока она, несчастная труженица на ночной смене, лепила пироги и пышки, мечтая о мягкой подушке, он, как заправский коллекционер редких артефактов, любовно укладывал в чемодан свои трусы и майки, перекладывая их папиросной бумагой. Сбежал, как трусливый заяц от волка. Странно, конечно: она ведь ворона, а не волк. Чего бояться-то? Сели бы, поговорили, обсудили всё по-человечески. Но нет, Степа предпочел тактику «исчезну в тумане». Видимо, она не дотягивала до статуса ценной запчасти для его драгоценного автомобиля, чтобы удостоиться прощального «пока».

Комната с распахнутыми дверцами шкафа, где зияли пустые полки, словно вопила во весь голос, да еще с ехидной ухмылкой: «Ага, ага, бросили тебя! Какая же ты теперь хозяйка? Хозяйка чего? Пустоты и одиночества? Поздравляем, королева вакуума!»

Ну, может, и не совсем такое, но, во всяком случае, Ирке так показалось.

Ирка вдруг почувствовала, как усталость и голод, еще минуту назад валившие с ног, испарились, словно их и не было. Она даже не вспомнила о пасте, которую собиралась приготовить для «заедания горя». Забыла о спасительном кофе. Она сделала глубокий вдох, будто глотнула эликсира храбрости, и в глазах блеснул азарт.

– Ну и ладно, – пробормотала она, подмигнув своему отражению в зеркале. – Зато теперь в шкафу столько места для чего-то действительно стоящего!

После чего резко развернулась, схватила сумочку и выскочила из квартиры.

Стены этой старой квартиры вдруг стали душить, как слишком тесное платье, купленное по дешевке на распродаже в надежде «похудею – влезу». А само жилище показалось настолько чужим и неуютным, что единственным Иркиным желанием стало поскорее сбежать, пока квартира в самом деле не начала ее отчитывать, как нерадивую хозяйку.

«Не хватало еще начать разговаривать со стенами! Стоит только начать, и глазом моргнуть не успею, как заведу дружбу с тараканами…» – мелькнуло в голове, пока она неслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, словно спасаясь от призрака.

В конце концов, жизнь – это не только пустые полки, это еще и возможность наконец-то купить себе тот самый шкаф, который она всегда хотела, но не могла себе раньше позволить из-за мужа.

Ирка и её финансовая одиссея, или Как выжить в мире «налога на воздух»

День незаметно клонился к закату. Ноги гудели от бесконечных хождений по городу, и Ирке давно уже пора было совершать героический марш-бросок в обратный путь. Только вот слово «дом» теперь звучало как-то… не очень. Чуждо и неуютно. Возвращаться туда не хотелось.

Весь день она пыталась придумать, как жить дальше, но мысли ходили по кругу, и ничего умного не придумывалось. Только еще больше расстроилась. Впервые в жизни ей было страшно переступать порог квартиры, где они когда-то жили со Степаном. Раньше у них была семья. Раньше эти четыре стены в старенькой съемной квартире казались крепостью, уютным гнездышком. А теперь? Теперь превратились в холодную нору, где придется прятаться от мира одной, как мышке. Сколько она здесь протянет? И сколько еще таких «норок» ей предстоит сменить?

На носу – срок оплаты аренды квартиры, время очередного платежа «налога на воздух». А хозяйка, дама шумная и скандальная, уж точно не забудет напомнить о себе – наверняка заявится лично: она предпочитала наличные и презирала банковские переводы. И боже упаси завести с ней разговор об отсрочке платежа! Просить у нее отсрочку было все равно, что подписывать себе приговор. Так что Ирке нужно было срочно найти деньги.

Вообще-то, арендная плата не была такой уж заоблачной, Ирка вполне бы ее потянула в одиночку, ведь на кухне итальянского кафе она зарабатывала вполне прилично. Но все деньги до копейки отправлялись прямиком в руки Степана. Почему? Да всё просто: в их семье он был не просто мужем, а целым финансовым триумвиратом – казначеем, экономистом и главным распорядителем семейной казны в одном флаконе. Когда вначале Ирка робко заикнулась о мечте открыть свое маленькое кафе, Степан лишь снисходительно хмыкнул, подняв ее идею на смех. Вместо этого он предложил копить на «светлое будущее» в виде квартиры. Ирка, словно под гипнозом, согласилась. Вчера она, как верная подданная, вновь отдала ему всю зарплату. Оставила себе лишь на проезд да на девичьи мелочи, которые, по мнению Степана, «в хозяйстве всегда лишние».

До замужества жизнь Ирки была куда ярче: она неплохо зарабатывала, баловала себя обновками и даже умудрялась время от времени отправлять скромные суммы маме в Новокузнецк. Хватало и на «посидеть в кафе», и на развлечения, и даже на те самые «попутешествовать в компании с подругами», которые так грели душу. Замуж она не торопилась – не встретился тот самый, ради которого стоило бы терять голову. Поклонники, конечно, были (Ира была девушкой привлекательной), но все не москвичи. А глупая мечта стать столичной жительницей не давала покоя. Да и подруги нашептывали: «Смотри не продешеви, если уж замуж, то только за москвича, с пропиской».

Ирка отмахивалась от советов. Ей хотелось не столько замуж, сколько свое дело, но жизнь в Москве в одиночку казалась ей финансовым Эверестом. В какой-то момент Ира решила: «Может, пора? А вдруг замужество станет спасением, вдвоем-то легче!» Но вышло как в той поговорке: хотели как лучше, а получилось как всегда. Реальность оказалась не просто суровой, а откровенно издевательской. Легче в их семье стало только Степану, а она вместо бизнес-леди превратилась в спонсора чужих амбиций.

За три года брака зарплата Ирки стала неиссякаемым ресурсом для семейной копилки, при этом сама она оставалась без гроша даже на покупку банального сэндвича. Степан, возомнивший себя «мудрейшим из мужей», нашел «гениальное решение»: раз жена работает в кафе, пусть там и питается, «на халяву», чтобы не транжирить общие деньги.

– Бюджет, дорогая, – вещал он с видом пророка, снизошедшего до общения с плебеями, – не женского ума дело. Это мужская вотчина, где я, как стратег, решаю, куда направлять финансовые потоки.

Со стороны это звучало как бред сумасшедшего, а для взрослой женщины – как изощренное издевательство, вздор. Казалось бы, чего проще: возмутиться, топнуть ножкой, послать «стратега» в пешее эротическое и забрать свои деньги. Она же не маленький ребенок, в конце концов. Вот только Ирка не стала спорить с мужем. А зачем? Она свято верила в мантру «в семье всё общее». И вообще, муж старше и умнее, он работает в солидной фирме финансистом и в свои сорок лет лучше знает, как жить. В его же глазах она оставалась наивной (если не глупой) мечтательницей, которую можно не принимать всерьез.

Любые попытки Ирки привнести в дом уют – будь то авторский салат, сложный торт или новые шторы – разбивались о скалу Степанова безразличия, граничащего с пренебрежением. Он брезгливо отодвигал тарелки, называя еду «слишком экзотической» или «калорийной», и не замечал перемен в интерьере: ему было «до лампочки, что там в их квартире понавешено». Он просто мастерски уходил от любого участия, оставляя жену наедине с ее невостребованными стараниями.

«Эх, была бы у меня своя квартира, вот бы я развернулась!» – мечтала она, ворочаясь без сна. А рядом, мерно похрапывая, спал муж. Наверное, даже во сне он продолжал спасать мировую экономику от краха, не забывая при этом экономить на обедах собственной жены. Только мечты и спасали ее от разочарования семейной жизни.

Что там скрывать, помечтать Ира любила. Тем более что мечта эта была почти осязаемой: Степан не раз заговаривал о первом взносе по ипотеке, уверяя, что нужная сумма у них уже скопилась. У «них» – это на банковской карточке Степана. И доверчивая Ирка, замирая от восторга, уже рисовала в воображении их будущую «двушку». Из окна, конечно, будет виден лес или хотя бы парк с прудом. А то, что до Москвы добираться долго, – сущие пустяки. Главное – своя, собственная квартира!

Ради этого она экономила на всём и во всём слушалась мужа.

Вместо здоровой еды – обычные булочки да пышки, которые, казалось, с каждым днем всё настойчивее оседали на боках, превращая ее в живой памятник семейной экономии. Она все меньше стала улыбаться и валилась с ног от усталости, чем только злила Степана: он постоянно выговаривал, что она «перестала походить на женщину».

«Наверное, потому и цветов никогда не дарил», – вздыхала Ирка.

А как тут не уставать? Днем – работа в итальянском кафе. По выходным – в пекарне, причем в ночные смены (за работу ночью платили больше!). То есть пока нормальные люди спали, она, словно ночная сова, возилась с тестом и мукой: боролась за свой кусочек мечты. Старалась заработать, как могла, потому и уставала, конечно, чего уж там изображать бодрость. А потом от недосыпа после ночных смен бродила по квартире, как лунатик, натыкаясь на стены. Муж называл ее «паранормальной», а она лишь сейчас начала прозревать: какой же была дурой…

Если бы ее спросили, почему даже мысленно она называет себя по-простецки – «Ирка», без всяких там «Ирочек» с завитушками или «Ирин» с благородным придыханием, – она бы ответила просто: отвыкла. Понимаете? Отвыкла от этих нежностей, как отвыкают от утреннего кофе, оказавшись на необитаемом острове. Даже когда она хвалила себя за удачное дело, максимум, на что ее хватало, – это «Ира». «Ирочка» не прижилось…

Когда-то давно (в «доисторические времена»!) так ее звала только бабушка. А мама, череда отчимов и вся соседская братия – исключительно «Иркой». В родном Новокузнецке, откуда она сбежала в восемнадцать, не принято было рассыпаться в любезностях. Там, если ты нежная фиалка, тебя просто сдует ветром перемен, а то и вовсе затопчет грубыми башмаками. Всё просто: либо ты, либо тебя. Не бывали в Новокузнецке? Нет? Ну тогда вам не понять всей глубины этой суровой философии, а в двух словах ее не объяснишь. Придется поверить на слово: она – Ирка. И к этому имени она привыкла.

Степан, ее бывший «благоверный», щедростью на романтику тоже не отличался. От него она так и не дождалась ни ласковых и милых прозвищ, что приняты между влюбленными, ни того уважительного тона, который, по слухам, присущ нормальным супружеским парам. Впрочем, это ведь про «нормальных»… Степан же предпочитал обходиться без имён – только «ты» и точка. А если и решался произнести ее имя, то его язвительное и протяжное «Ирочка-а-а» звучало как оскорбление, от которого она невольно вздрагивала. Нет уж, пусть лучше просто «Ирка», так привычнее и как-то нейтральнее, что ли, без этих душераздирающих потрясений. А нежности… Видимо, просто не для нее.

Поймав себя на этой мысли, Ирка разозлилась. И какого, простите, рожна, как любила говаривать бабушка, она вообще за него замуж-то пошла? Ведь любовью там и не пахло. Наверное, всё дело в безысходности, которая, как известно, та еще сваха: хватает кого попало и тащит куда не надо. Или от страха одиночества, который шептал ей на ухо всякие страшилки? А может, всё проще: она до дрожи в коленках хотела остаться в Москве. Точно! Потому что ни за какие сокровища (будь то золото из сказок или наивкуснейшие медовые маковые коврижки) и ни за какие обещания вечной молодости не вернулась бы в ту дыру на окраине Новокузнецка, которую даже домом назвать язык не поворачивался. Вот и дала себя убедить, что «сходить замуж» – это волшебная пилюля от всех проблем и универсальный ключ к счастью. Но об этом она подумает позже, когда нервы, потрепанные жизнью, хоть немного придут в норму.

А пока Ирка вернулась к своему привычному состоянию: неисправимой мечтательницы и оптимистки с бронебойным иммунитетом к унынию, которая вопреки всему продолжала верить в чудеса – совсем как ребенок в Деда Мороза.

Порой, глядя в зеркало, она с легкой грустью признавала: отражение всё больше напоминает аппетитную пышечку. Пышечку, щедро начиненную заботами, бессонными ночами и дюжиной лишних килограммов. Сколько бы она ни мучила себя варварскими диетами, те упрямо не желали покидать ее бока. «Ну что ж, – думала Ирка, подмигивая своему округлившемуся двойнику, – если уж быть булочкой, то самой вкусной, ароматной и, да-да, самой жизнерадостной!»

В этом была своя, почти философская правда: несмотря на жизненные кренделя, она умела, словно заправский фокусник, извлекать радость из пустоты. Пока другие искали смысл жизни в великих свершениях, она находила его в запахе свежего теста, щекочущего ноздри, или в улыбках посетителей кафе, которые заряжали ее лучше любого энергетика. Даже тихие, почти сонные семейные вечера со Степкой она умудрялась считать «уютными». Хотя, если честно, вечера эти были… так себе. Они напоминали два параллельных измерения, которые, вопреки законам геометрии, все-таки пересекались в одной квартире, где каждый занимался своим делом. Она – погруженная в книгу или рукоделие, а он – увлеченно рубившийся в свои компьютерные игры, лишь изредка издавая победные вопли или проклятия в адрес виртуальных врагов.