Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона

Он смотрел на меня еще несколько бесконечных секунд, вбивая ужас мне под кожу, в самую кровь. Я не могла ни дышать, ни двигаться, парализованная его первобытной волей.

Он тронул горячими пальцами мои губы и выдохнул жаркое дыхание в макушку.

– Даже не пытайся украсть себя у меня, глупая девчонка. Моего терпения не хватит еще и на твои выходки. Я сожму в лапах и сломаю, как горный цветок.

Затем он на миг зажмурился, и когда открыл глаза, оранжевое свечение в них поблекло, втягиваясь обратно в расширяющиеся зрачки, как гаснущий уголь. Жар, исходивший от него, медленно спадал, оставляя после себя лишь запах гари и гнетущую тишину. Он выпрямился, снова став просто высоким, равнодушным человеком, и направился к выходу.

Страх сковывал горло, но мой разум, обожженный этим ужасом, лихорадочно работал. Я увидела не только его ярость. Я увидела его больное место. И это придало мне сил. Я заставила себя говорить. Я должна была понять.

– Если ты так меня ненавидишь… зачем я тебе все еще нужна? – прохрипела я ему в спину.

Он замер у самого порога. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Но он обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась такая черная, вековая тоска, что стало страшнее, чем от его ярости.

– Потому что такова цена, Кристен, – холодно сказал он. – Твое предательство стоило тебе счастья. А мне оно стоило половины души.

28

Стук молотков доносился до самых окон моих покоев. Глухой, методичный, окончательный. Я не видела, но знала – там, за густыми кронами деревьев, мою маленькую лабораторию превращали в гроб. Дамиан действительно распорядился заколотить сарай, как и обещал.

Прошел всего день. Я не выходила из комнаты, отказываясь и от завтрака, и от обеда. Герта молча приносила поднос с едой и так же молча уносила его почти нетронутым. Кусок не лез в горло. В голове стучали только две мысли: «все кончено» и «что делать дальше».

В дверь деликатно постучали, и вошла Лея. Ее лицо выражало вселенскую скорбь.

– Мне так жаль, сестренка, – начала она, присаживаясь на край моей кровати. Ее взгляд был полон сочувствия. – Но сама подумай, скоро у тебя появится сын. Разве можно так себя изнурять? К тому же, ты так сильно обожгла руки… А могло ведь случиться и что-то похуже.

Я промолчала, хотя на языке вертелся язвительный ответ. Если бы не ее любопытный нос, ничего бы этого не случилось.

– Дамиан очень переживает, – добавила она, понизив голос.

Я горько усмехнулась.

– Это он тебе сказал? Или ты сама додумала?

Лея тут же поджала губы и опустила взгляд. Звякнули золотые серьги в ее ушах.

– Я просто знаю, как тебе важны его чувства.

Мне? Нет. А вот твоей сестре Кристен, наверное, было бы больно даже слышать о его чувствах. Особенно от тебя.

Этого я тоже не сказала вслух, просто растянула губы в невеселой улыбке и снова отвернулась к окну. Поняв, что утешения из нее не выйдет, Лея вздохнула и оставила меня в покое. Ее почти сразу сменила Герта, пришедшая забрать поднос.

– Госпожа, не стоит так убиваться. Лорд в гневе, но гнев проходит.

– Дело не в гневе, Герта, – отмахнулась я. – Он отобрал у меня единственное, что давало мне силы. Что мне теперь делать?

Женщина поправила свой белоснежный фартук и на удивление мягко сказала:

– Ваши руки изранены, миледи. Вам все равно нужен покой. Рано об этом думать.

Она ушла, оставив меня наедине с этой убийственной правдой. Мои руки, мой главный инструмент, были бесполезны. Моя мастерская уничтожена. Мой план рухнул. Я сидела, глядя на свои забинтованные ладони и чувствуя, как меня затапливает ледяное, беспросветное отчаяние.

Дверь снова тихо скрипнула. Я думала, это опять Лея, и уже хотела резко ее оборвать, но на пороге стояла Герта. Лицо ее было, как всегда, непроницаемым. Она молча подошла ко мне.

– Это вам, миледи, – тихо сказала она.

Она протянула мне небольшой, туго свернутый листок пергамента.

– Что это? – хрипло спросила я.

– Пришло с утренней почтой для поставщиков, – еще тише ответила Герта, оглядываясь на дверь. – Кучер леди Кассиан передал нашему конюху. Просил отдать лично вам, когда лорд не будет видеть.

Герта вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с тугим свитком пергамента. Пальцы, скованные бинтами, не слушались, превратившись в неуклюжие культи. Мне стоило немалых усилий, чтобы подцепить край листка и развернуть его. Почерк был ровным, каллиграфическим, но торопливым.

«Леди А.

Ваш подарок пришелся ко двору. Спрос превышает предложение. Если будете в торговом городе Нордхолле, найдите в лавке «Золотой перепел» торговца шелком по имени Йонас. Скажите, что вы от «Леди К.» с «особенным заказом». Он будет знать, что делать. Не медлите. Железо нужно ковать, пока горячо.

Сожгите это».

29

Я поднесла уголок пергамента к пламени свечи. Бумага нехотя задымилась, потом почернела и вспыхнула, скручиваясь в хрупкий черный пепел. Я наблюдала, как последние слова исчезают в огне, и осторожно развеяла остатки. Записка была уничтожена, но ее содержание навсегда врезалось мне в память. Мой план не рухнул. Он просто перешел на новый, более опасный уровень.

Следующая неделя превратилась в странное, тягучее затишье перед бурей. Герта каждый день молча меняла мне повязки. Боль от ожогов утихла, сменившись сперва нестерпимым зудом, а затем ощущением стянутости. Когда спустя несколько дней Герта наконец сняла бинты, я увидела под ними гладкую, нежно-розовую, уязвимую кожу. Мои руки, мой главный инструмент, возвращались ко мне.

Лея, верная своей роли заботливой сестры, каждый день пыталась вытащить меня на прогулку, щебеча о пользе свежего воздуха для меня и ребенка. Я соглашалась, но раз за разом вела ее не по парадным аллеям с их идеальными клумбами, а к хозяйственным постройкам, ссылаясь на то, что мне скучно сидеть в четырех стенах.

На самом же деле я вела разведку. Днем я была леди Арден, а мысленно – шпионом, собирающим информацию. Я наблюдала за прачками. Они часами стояли у огромных тазов, держа руки в едком отваре вервеска, а затем с силой натирали белье моим грубым хозяйственным мылом. Я видела, как одна из них, молоденькая девушка, морщится от боли, когда мыльная вода попадает на трещинку у нее на костяшке. Кожа на их пальцах грубела, сохла и трескалась до состояния коры.

Я видела, как на кухне поварята оттирают жирные медные котлы речным песком, жалуясь друг другу на цыпки и вечную сухость. А старый садовник, которому я пожаловалась на «скуку», с радостью поделился своими секретами. Под предлогом создания ароматного саше для белья, я выведала у него все, что мне было нужно. Он рассказал, что сок из лепестков розы сорта «алая королева» высоко ценится за то, что убирает красноту и раздражение, а настой из ночного «луноцвета» знахарки веками использовали, чтобы делать кожу бархатистой и нежной.

Информация ложилась в мою голову, как недостающие кусочки мозаики. Пока мои руки заживали, мой мозг лихорадочно работал. Я мысленно составляла рецепт идеального увлажняющего и заживляющего крема, который мог бы стать еще более ценным и желанным товаром, чем мыло. Основа – целебное масло инеевых ягод. В него я добавлю эфирные масла из «алой королевы» и «луноцвета». Первыми, кто опробует мой крем, будут прачки. Их измученные руки – лучшее доказательство эффективности.

Дамиана я почти не видела. В начале недели он уехал по делам клана, бросив на меня на прощание лишь один тяжелый, ничего не выражающий взгляд.

И вот сегодня, спустя почти неделю, он вернулся. Мы с Леей как раз гуляли у розария. Она рассказывала какую-то светскую сплетню, а я лишь кивала, мысленно подбирая пропорции для своего крема. Внезапно со стороны ворот донесся отчетливый стук копыт. Лея замерла на полуслове, а затем ее лицо озарилось такой детской, счастливой улыбкой, что я невольно поморщилась. Не дожидаясь меня, она сорвалась с места и побежала к дому.

Я осталась стоять в саду, наблюдая за сценой со стороны. Лея подбежала к Дамиану, который только что спешился, и беззастенчиво бросилась ему на шею. Он выглядел уставшим, его дорожный плащ был покрыт пылью, а лицо было мрачнее грозовой тучи. Он не обнял ее в ответ, лишь устало положил руку ей на спину, и его взгляд поверх головы Леи устремился в сад. Прямо на меня.

Он смотрел несколько долгих секунд, и его губы сжались в жесткую, тонкую линию. Затем, полностью игнорируя повисшую на нем Лею, он обратился ко мне. Его голос был хриплым от дорожной пыли.

– Мы уезжаем. Завтра. На рассвете.

Лея резко отстранилась от него, ее лицо выражало полное, почти комичное недоумение.

– Куда? Куда мы уезжаем, Дамиан?

Он наконец опустил на нее свой тяжелый, пустой взгляд.

– Не мы, Лея. Я. И моя жена.

30

Слова Дамиана повисли в звенящей тишине сада. Лицо Леи было похоже на маску трагической актрисы – улыбка застыла и рассыпалась, глаза наполнились слезами недоумения и обиды. Она посмотрела сперва на Дамиана, потом на меня, будто ища виновника своего рухнувшего мира.

– Но… почему? Я не понимаю… – прошептала она.

Дамиан не удостоил ее ответом. Он передал поводья подоспевшему конюху и, даже не стряхнув с плаща дорожную пыль, пошел к дому. Проходя мимо меня, он бросил короткую фразу, не сбавляя шага:

– Будь готова к рассвету.

И исчез в проеме двери.

Лея осталась стоять посреди двора. Ее плечи затряслись, и она, закрыв лицо руками, разрыдалась и убежала в дом. Я смотрела ей вслед без капли сочувствия. Моя голова была занята другим. Мы уезжаем. Куда? Зачем? Эта внезапная поездка рушила мои планы. Нордхолл, торговец шелком, леди Кассиан – все это становилось недостижимым.

Я вернулась в свою комнату. Чувство паники подкатывало к горлу, но я заставила себя успокоиться. Паника – это роскошь, которую я не могла себе позволить. Мне нужна была информация.

Через некоторое время ко мне пришла Герта, чтобы помочь собрать вещи для поездки. Ее лицо было, как всегда, суровым и непроницаемым.

– Герта, куда он меня везет? – спросила я, пока она укладывала в дорожный сундук мои платья.

– Лорд ничего не сказал, миледи, – ровным тоном ответила она, не поднимая головы. – Но в это время года он обычно отправляется в Драконий Утес. На летний совет кланов.

Драконий Утес. Название отозвалось в памяти ледяным эхом. «Как только он родится, его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса». Так он сказал в тот первый, самый страшный день. И теперь он везет меня туда. Меня, беременную его сыном. Неужели он что-то задумал? Избавиться от меня еще до родов?

Я опустилась на кровать, чувствуя, как холодеют руки.

– Герта, помоги мне, – тихо сказала я.

Женщина выпрямилась и посмотрела на меня.

– Мне нужно взять с собой мои… склянки. И мыло. Все, что было в сарае.

– Миледи, лорд приказал все уничтожить, – покачала головой она.

– Неужели совсем ничего не осталось?

Герта долго молчала, изучая мое лицо. В ее глазах боролись долг и жалость.

– Я унесла остатки мыла и склянки. Спрятала их в прачечной. Думала отдать, когда вы выздоровеете, – Она криво улыбнулась, посмотрела на мои перевязанные руки и вздохнула. – Хорошо, – наконец произнесла она. – Я сделаю это. Но если лорд узнает…

– Он не узнает, – твердо пообещала я.

Той ночью я почти не спала. Я сидела у окна, глядя на звезды и сжимая в руке мешочек с монетами от леди Кассиан. Мой план не рухнул, он трансформировался в нечто иное. Возможно, мне предствится шанс сбежать от него во время поездки, или я найду возможность выбраться из Драконьего Утеса.

На рассвете я уже была готова. Я стояла у кареты, запряженной четверкой вороных коней. Дамиан появился через несколько минут. Он был одет в дорожный костюм, но даже в простой одежде от него исходила аура власти и опасности.

Он окинул меня холодным взглядом, затем посмотрел на небольшой дорожный саквояж у моих ног, в котором лежали мои самые ценные вещи – деньги, мыло и немного масла.

– Это тебе не понадобится, – сказал он.

Он кивнул слуге, и тот тут же подхватил мой саквояж, чтобы унести его обратно в дом.

Сердце споткнулось о ребра и забилось в горле.

– Но там мои вещи! – запротестовала я.

– Все, что тебе понадобится в дороге, уже в карете, – отрезал он. – А все, что тебе понадобится в Драконьем Утесе, тебе предоставят. Садись.

Он открыл дверцу кареты, и его жест был не приглашением, а приказом. Я осталась стоять на месте, глядя на то, как уносят мою единственную собственность.

– Я сказал, садись в карету, Кристен.

31

В этом небольшом кожаном мешке было все – мои деньги, мое мыло, моя единственная связь с планом побега. Потерять его сейчас означало потерять все.

– Подожди, – голос прозвучал на удивление громко и твердо.

Слуга замер на приличном от нас расстоянии, растерянно глядя то на меня, то на своего господина. Я сделала шаг вперед, прямо к Дамиану, заставив себя посмотреть в его холодные, непроницаемые глаза.

– Мне нужна эта сумка.

Он молча смотрел на меня, и я видела, как в глубине его глаз залегла тень удивления. Похоже, он ожидал другой реакции, а не просьбы, произнесенной ровным тоном. Я не дала ему времени ответить.

– Что ты хочешь за нее? – спросила я, и сама поразилась своей смелости. – У всего есть цена. Какова твоя?

Он хмуро усмехнулся, и эта усмешка была полна презрения.

– Решила поторговаться? – он медленно обошел меня по кругу, как хищник, изучающий странную, незнакомую добычу. – Это на тебя не похоже, Кристен.

Я молчала, выдерживая его тяжелый взгляд. Он остановился напротив меня и сделал глубокий, медленный вдох.

– Я чувствую запах, – тихо сказал он. – Лаванда. – Его взгляд впился в мой. – В этом саквояже твое мыло. То самое, что я приказал уничтожить.

Внутри все похолодело. Он знал. Конечно, он знал. Я совсем забыла, что он не просто человек. Его чувства были острее, тоньше.

– Это значит, – его голос стал еще тише, но от этого только более опасным, – что кто-то из слуг ослушался прямого приказа. Кто-то в моем доме посмел пойти против моей воли, чтобы услужить тебе.

Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию между нами до минимума.

– Это была Герта? – он задал мне в лицо тихий вопрос. – Она всегда была к тебе слишком привязана, уверен и на службу в мой дом пошла только из-за тебя. Или это была твоя вечно сочувствующая сестрица? Хотя в последнем я искренне сомневаюсь. Лея против меня не пойдет.

Я молчала, мое лицо было каменной маской. Я не выдам Герту. Никогда.

– Молчишь, – он криво улыбнулся. – Что ж, это делает ситуацию еще интереснее. Цена за предательство в моем доме очень высока, ты не находишь? Сначала твоя жизнь, теперь жизнь служанки…

Он видел страх в моих глазах. Уверена он способен на все, чтобы доказать свою власть. Куда я снова вляпалась? Еще и Герту за собой потянула.

– Но я готов проявить милосердие, – он склонил голову набок, с любопытством разглядывая меня. – Все зависит от тебя. И от цены, которую ты предложишь.

Он протянул руку и коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову.

– Так скажи мне, Кристен. Чем ты готова заплатить, чтобы я закрыл глаза на предательство Герты и позволил тебе взять с собой твои сокровища.

32

Его вопрос повис в холодном утреннем воздухе, и я лихорадочно искала ответ. Что я могла предложить человеку, у которого было все? Золото? У него его больше, чем у королевской казны. Земли? Он ими владел. Власть? Он был ею облечен. У меня не было ничего, кроме… знаний. Знаний из другого мира. Это была моя единственная, уникальная валюта.

– Я… я могу принести тебе богатство, – мой голос дрожал, но я заставила себя говорить. – Рецепт мыла – это только начало. Я знаю, как создавать другие вещи. Кремы, что делают кожу гладкой, духи с такими ароматами, которых здесь никто не знает. Вещи, за которые знатные дамы будут платить целые состояния. Я отдам тебе все. Все рецепты, всю будущую прибыль. В обмен на жизнь Герты и этот саквояж.

Я замолчала, с надеждой глядя на него. Это было хорошее предложение. Честное. Выгодное для него.

Он смотрел на меня несколько секунд, а потом из его горла вырвался тихий смешок. Он становился все громче, пока не перерос в полноценный, резкий смех, лишенный всякого веселья. Это был смех человека, который только что услышал самую нелепую шутку в своей жизни.

– Богатство? – он наконец отсмеялся, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. – Ты предлагаешь мне то, что у меня и так есть? Ты предлагаешь мне воду, когда я стою посреди океана. Твоя наивность, Кристен, поистине поразительна.

Он шагнул ко мне, и улыбка исчезла с его лица, сменившись знакомым холодным выражением.

– Этого мало.

Его глаза потемнели. В них больше не было ни насмешки, ни злости. Только голод. Темный, первобытный, затягивающий голод, который я уже видела однажды в обрывке чужого, страшного воспоминания. Он смотрел на меня не как на жену или врага. Он смотрел на меня, как на добычу.

Он подошел вплотную и снова коснулся моего подбородка, но на этот раз его прикосновение было другим. Медленным, почти ласковым. Он провел большим пальцем по моей нижней губе, и от этого простого жеста по телу пробежала волна мурашек.

– Я не хочу твои рецепты, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки. – Не хочу твоих знаний.

Он наклонился к моему уху, его голос стал еще тише, превратившись в интимный, ядовитый шепот.

– Я хочу тебя. Твое тело. Это моя цена. За жизнь твоей верной служанки и за этот саквояж с твоими сокровищами. Соглашайся, или мы оставим их здесь. И саквояж, и жизнь Герты. Выбор за тобой.

33

Его тихий, ядовитый шепот заполнил все пространство вокруг, вытеснив воздух, звуки, саму реальность. Передо мной был выбор без выбора. На одной чаше весов – моя гордость, мое тело, мое право на себя. На другой – жизнь Герты и мой единственный, крошечный шанс на будущее.

Я думала о Герте, которая рискнула всем, чтобы помочь мне. О ее суровом лице и душевной доброте. Я не могла позволить, чтобы из-за меня она пострадала. Я думала о мешочке с золотом. Это была не просто надежда. Это был мой долг перед самой собой, перед той Машей, которая умерла, и перед тем ребенком, которого у меня отняли. Я должна была выжить и победить. Любой ценой.

Мое тело вовсе не мое. Это в прошлой жизни оно принадлежало только мне. Здесь, в этом мире, оно было чужой оболочкой, инструментом для рождения новой жизни. И если этот инструмент нужно было использовать, чтобы спасти жизнь доброму человеку и купить себе свободу, значит, так тому и быть.

Я медленно подняла на него глаза. Мой страх никуда не делся, он ледяной змеей свернулся в животе, но на лице, я знала, не дрогнул ни один мускул.

– Я согласна.

Слова прозвучали тихо, но в утренней тишине они прозвенели, как удары колокола.

В его темных глазах на мгновение мелькнуло удивление. Он точно не ожидал этого. Не ожидал такой быстрой и холодной капитуляции, которая на самом деле была не капитуляцией, а осознанным выбором. Он изучал мое лицо, пытаясь найти трещину в маске, но не нашел.

На его губах появилась тень холодной усмешки.

– Мудрое решение, – сказал он.

Он кивнул слуге, который все это время стоял неподвижно в отдалении, боясь дышать.

– Верни саквояж госпоже.

Слуга с явным облегчением подошел к нам, поклонился и поставил мой кожаный мешок на землю рядом со мной. Дамиан снова посмотрел на меня.

– А теперь в карету. Не заставляй меня ждать.

Его голос снова стал обычным – властным, холодным, без следа того интимного, угрожающего шепота. Сделка была заключена.

Я наклонилась и подняла свой саквояж. Теперь он казался вдвое тяжелее. Я несла в нем не только мыло и золото. Я несла в нем цену, которую только что заплатила. С высоко поднятой головой, не глядя ни на кого, я подошла к карете и поднялась по ступенькам.

Внутри было просторно и роскошно. Бархатные сиденья, полированное темное дерево. Золотая клетка на колесах. Я села у окна, поставив саквояж у ног. Через мгновение в карету сел Дамиан. Он расположился напротив, заполнив собой все пространство. Дверца захлопнулась, отрезая нас от остального мира.

Карета тронулась. Мы ехали в молчании, глядя в разные окна. Но я чувствовала его взгляд на себе. Чувствовала, как в замкнутом пространстве висит наше соглашение.

Дорога до Драконьего Утеса была длинной. И сегодня ночью мне предстояло внести и первую плату.

***

Мы ехали в молчании. Стук копыт по дороге и покачивание кареты были единственными звуками, нарушавшими гнетущую тишину. Я смотрела в окно на проплывающие мимо деревья и думала только о том, что ночь неизбежно нагрянет.

Не прошло и часа, как Дамиан без единого слова достал из своей дорожной сумки знакомый темный флакон и протянул его мне. Настойка. Я посмотрела на него, потом на флакон. Моя догадка о том, что воспоминания приходят только в его присутствии, кажется, была верна, и он, похоже, пришел к тому же выводу. Теперь он форсировал события.

Я неохотно взяла склянку. Выбора у меня не было. Горькая жидкость обожгла горло, и мир перед глазами качнулся и растворился.

День свадьбы. Я стою в конце длинного зала, похожего на храм, в тяжелом, роскошном платье. Мои руки, сжимающие букет из белых лилий, трясутся так сильно, что цветы дрожат. Каждый шаг к алтарю, где ждет он, дается с нечеловеческим трудом. Меня душат эмоции, но это не радость невесты. Это страх перед его холодной яростью. Это чувство вины за то, что я сделала. Это боль от потерянной любви, которую я сама растоптала. И глухая, бессильная обида – на отца, на себя, на судьбу, которая так жестоко надо мной посмеялась.

Он ждет меня у алтаря. Он невероятно красив в своем черном парадном камзоле, но похож не на жениха, а на палача. Его лицо – непроницаемая маска, но я смотрю в его темные глаза и знаю – у него внутри все черно от боли и ненависти.

Храмовник произносит слова, которые доносятся до меня как сквозь толщу воды. Наступает моя очередь говорить.

– Да, – шепчу я, и это слово – признание своего поражения.

Он смотрит на меня, и на его губах появляется кривая, жестокая усмешка. Взгляд его полон такого ледяного презрения, что у меня темнеет в глазах.

– Да, – произносит он громко и отчетливо, его голос эхом разносится под сводами зала. – Мы будем пить эту чашу до дна.

Это была не клятва верности. Это было проклятие.

Картинка разбилась на тысячи осколков. Я вынырнула из воспоминания, судорожно хватая ртом воздух. Я снова была в карете, напротив него. Но отголоски эмоций Кристен – ее страх, ее боль, ее безысходность в тот день – захлестнули меня с головой. Я не сдержалась. Из глаз хлынули горячие слезы – не мои, но такие настоящие. Я тут же принялась украдкой вытирать их тыльной стороной ладони, не желая показывать ему свою слабость.

А Дамиан смотрел на меня, не отрываясь. Его губы были сжаты в тонкую, жесткую линию. Он дождался, пока я немного приду в себя.

– Ты плачешь о том, что потеряла, или о том, что получила?

34

Я так и не ответила.

Мы ехали уже несколько часов. За окном проносился однообразный пейзаж: поля, перелески, редкие деревушки. Но я не смотрела по сторонам. Все мое внимание было сосредоточено на замкнутом, душном пространстве кареты и на мужчине, сидевшем напротив.

Он молчал. С тех пор как мы сели в карету, он не произнес ни слова. Он просто сидел, откинувшись на бархатную спинку, и смотрел в окно на проносящийся мимо мир. Его профиль был похож на профиль хищной птицы – резкий, гордый, непроницаемый.

Тишина давила на уши. Она была наполнена нашим утренним разговором, его унизительным предложением и моим вынужденным согласием. Она была пропитана годами ненависти в супружеской паре. И в этой тишине в моей голове снова и снова бился один и тот же вопрос. Вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я увидела чужое воспоминание о свадьбе.

Я знала, что не должна этого делать. Что нужно молчать, играть роль сломленной и покорной жены. Но я больше не могла. Неведение было хуже любой, даже самой страшной, правды.

– Почему ты на мне женился, Дамиан?

Мой голос прозвучал в тишине кареты неожиданно громко.

Он не пошевелился. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно, будто я обращалась не к нему, а к пролетающей за окном птице. Будто меня здесь вообще не было.

И это молчание, это показательное пренебрежение взбесило меня как красная тряпка. Кровь прилила к лицу.

– Неужели так сложно ответить? – резко спросила я, и в моем голосе зазвенел металл. – Ты разрушил мою помолвку. Ты силой взял меня в жены, хотя ненавидишь. Так почему? Зачем?