Укротитель Изнанки

Первой связной мыслью, которая пробилась сквозь панику, был не страх и даже не удивление, а нелепая, почти обиженная досада на весь этот день целиком.

«Ну офигеть, — подумал Демьян Рокотов, глядя на светящуюся надпись, которая спокойно ждала его ответа, будто вежливый официант, безразличный к тому, что творится в зале ресторана. — Только бы не что-нибудь совсем позорное».

Он выдохнул, и почти против воли — потому что вариантов, кроме как ткнуть пальцем в пустоту перед собой, реальность в тот момент попросту не предлагала, — коснулся невидимого «продолжить».

Глава 3. Укротитель Изнанки

Прямоугольник текста мигнул, будто задумался, — и через долгую, неприлично долгую для человека, у которого сердце и так колотилось где-то в горле, секунду выдал ответ:

«Класс определён: Укротитель Изнанки. Тир: E. Базовая специализация: подчинение. Активные навыки: заблокированы до первого контакта. Пассивные навыки: Метка Изнанки (пассивно)».

Демьян перечитал это трижды, надеясь, что при третьем прочтении текст как-нибудь сам себя объяснит подробнее. Не объяснил. «Тир: E» звучало не как оценка, а как приговор, вынесенный настолько буднично, что от этого становилось только обиднее, — примерно как если бы врач, сообщая диагноз, между делом зевнул.

— Что там у вас? — спросила Клавдия Петровна, тоже, судя по остекленевшему взгляду, разглядывавшая собственный прямоугольник текста где-то в пустоте перед собой.

— Укротитель, — сказал Демьян с интонацией человека, признающегося в не самой престижной болезни. — Тир Е. А у вас?

Клавдия Петровна нахмурилась, вглядываясь в свою надпись ещё секунду, а потом фыркнула — коротко, почти весело, будто нашла в происходящем хоть что-то, над чем можно было посмеяться без чувства вины.

— «Хранитель Очага», — прочитала она вслух. — Домашний класс, пишут. Бытовые навыки, восстановление, что-то про запасы еды. Тоже, видимо, не самый геройский вариант.

— Значит, нас таких двое, — сказал Демьян, и в этой фразе, как ни странно, нашлось неожиданно много утешения — не потому, что общая неудача становится меньше от того, что она общая, а потому, что переставать чувствовать себя единственным неудачником посреди всего этого хаоса было уже само по себе неплохо.

Он попробовал вызвать что-то похожее на подробное описание класса — просто мысленно потянулся к надписи «Укротитель Изнанки», примерно как тянутся пальцем к непонятной кнопке в надежде, что она сама объяснит своё назначение, — и перед глазами послушно развернулось ещё одно окно, на этот раз чуть подробнее:

«Метка Изнанки (пассивно): позволяет носителю распознавать существ и объекты, связанных с активностью разломов, на расстоянии до пятнадцати метров. Активные навыки специализации „Подчинение” раскрываются по мере первого прямого контакта с целью, пригодной для приручения. Рекомендация системы: избегать прямого противостояния с враждебными сущностями до раскрытия активных навыков».

«Рекомендация системы», — мысленно повторил Демьян с той особой, горькой иронией, которая появляется у человека, когда ему советуют не делать именно то, чего он и не планировал делать по доброй воле. Избегать противостояния звучало прекрасно в теории — на практике же полчаса назад противостояние само нашло его посреди моста, ничьих рекомендаций не спрашивая. Он закрыл окно тем же неопределённым мысленным жестом, каким открыл, и решил, что разбираться в тонкостях собственной «специализации» будет чуть позже, желательно в условиях, менее располагающих к паническим атакам.

Была, впрочем, в слове «подчинение» и своя, отдельная, неприятная ирония, которую Демьян сумел оценить в полной мере только сейчас, стоя в вонючей подворотне и разглядывая обрывок системного текста. Вся его прежняя жизнь, если смотреть на неё честно, состояла преимущественно из подчинения — расписанию доставки, требованиям заказчиков, четырёхзвёздочным оценкам за слипшийся рис, которого он даже не готовил. Он не спорил с начальством, не качал права из-за задержанной выплаты, вежливо улыбался хамоватым клиентам вроде того мужчины у шлагбаума — и вот теперь система, судя по всему, посмотрела на двадцать четыре года этой тихой, покладистой жизни и решила, что перед ней стоит прирождённый специалист именно по этой части, только вывернутой наизнанку: не подчиняться самому, а подчинять себе других. От этой мысли Демьяну одновременно захотелось грустно усмехнуться и на секунду по-настоящему разозлиться — не на систему, а на всю предыдущую жизнь, которая, оказывается, готовила его к этому моменту методами, которые сам он никогда бы не выбрал добровольно.

Из дальнего конца подворотни, со стороны улицы, донёсся восторженный, почти детский вопль:

— У МЕНЯ ОГОНЬ! У МЕНЯ, СУКА, НАСТОЯЩИЙ ОГОНЬ!

Демьян осторожно выглянул из-за угла. На тротуаре, посреди толпы, всё ещё не до конца пришедшей в себя, стоял парень лет двадцати — знакомое, кажется, лицо, кто-то из соседнего двора, — и с абсолютно счастливым видом рассматривал собственную ладонь, на которой, будто она была создана для этого всю жизнь, плясал маленький, но совершенно настоящий огонёк. Вокруг парня уже начала собираться толпа зевак, кто-то восхищённо ахал, кто-то доставал телефон, чтобы снять происходящее, — как будто пять минут назад по этой же самой улице не бежали люди от твари, снёсшей капот машины.

— «Искровой маг», тир D, — прочитал парень вслух с гордостью человека, только что выигравшего в лотерею, и толпа одобрительно загудела.

Демьян почувствовал короткий, стыдный укол зависти — не за огонь как таковой, а за то, с какой ясностью система объяснила этому парню, чем именно он теперь занимается в жизни. «Искровой маг» — было понятно с первого слова. «Укротитель Изнанки, тир E, активные навыки заблокированы» — не объясняло вообще ничего, кроме того, что радоваться, судя по всему, рано.

— Не расстраивайтесь, молодой человек, — сказала Клавдия Петровна, каким-то образом умудрившись прочитать это по его лицу. — Огонь в руках — это, конечно, эффектно. Но я вот тридцать лет проработала кастеляншей в больнице, и поверьте мне на слово: самые нужные люди в трудной ситуации — почти никогда не те, кто громче всех кричит про свой огонь.

Демьян не был уверен, что кастелянша больницы — лучший источник стратегической мудрости насчёт того, как выжить в мире, где по небу расходятся трещины, но что-то в её спокойном, будничном тоне действительно помогало — примерно так же, как помогает любой голос, звучащий разумно посреди всеобщей паники, независимо от того, чему конкретно он посвящён.

Дальше события пошли чуть более упорядоченно, чем всё, что происходило до этого. Со стороны набережной подтянулись первые машины экстренных служб — не только скорая и полиция, но и незнакомые Демьяну фургоны без опознавательных знаков, из которых выгружались люди в тяжёлой броне, слишком тяжёлой и слишком новой на вид для обычного ОМОНа. Кто-то из них начал разматывать сигнальную ленту вдоль моста, кто-то — громко, через мегафон, требовать от толпы разойтись по домам «до особого распоряжения», хотя никакого распоряжения, судя по интонации говорившего, ещё ни у кого не было.

Мегафон между тем продолжал вещать — сухо, по-военному, без единой попытки успокоить, — что въезд и выезд из центрального района временно ограничен, что гражданам следует «оставаться на месте или следовать в ближайшие пункты сбора», и что «работа экстренных служб организована в штатном режиме», хотя ни штатным, ни режимом происходящее назвать не поворачивался язык ни у кого из тех, кто эти слова слушал. Демьян заметил, как один из людей в тяжёлой броне коротко переговорил по рации, кивнул и махнул рукой в сторону набережной — и через минуту туда же, тяжело переваливаясь на брусчатке, проехала машина, из кузова которой торчало что-то, отдалённо напоминающее крупнокалиберный пулемёт, укрытый брезентом наспех, будто его вытащили со склада двадцать минут назад и не успели толком подготовить. Судя по всему, кто-то в городских, а может, и не только городских, структурах либо давно готовился к подобному сценарию, либо оказался способен собраться с пугающей скоростью, — и оба варианта одинаково не добавляли Демьяну спокойствия.

К Клавдии Петровне, расталкивая толпу, пробилась заплаканная женщина лет сорока — как выяснилось через секунду, дочь, — и вцепилась в мать с той силой, с какой обычно цепляются за что-то, что чуть не потеряли навсегда. Демьян тактично отступил на шаг, дав им обняться, и почувствовал странное, совершенно неуместное в данной ситуации одиночество: рядом с ним самим сейчас не было никого, кто прибежал бы вот так же, расталкивая толпу.

— Спасибо вам, молодой человек, — сказала Клавдия Петровна, оборачиваясь к нему уже из объятий дочери. — Правда. Я запомню.

— Не за что, — ответил Демьян, и это было, пожалуй, единственной за весь день фразой, которую он произнёс, не покривив душой ни на грамм.

Он остался один на тротуаре, среди толпы, которая понемногу редела, — кто-то расходился по домам, кто-то, наоборот, толкался ближе к оцеплению, пытаясь разглядеть подробности. Демьян решил, что с него подробностей на сегодня достаточно, и достал телефон ещё раз — уже не ради Санька или тёти Вали, а ради матери, которая жила в соседнем районе, в пяти минутах езды на том самом велосипеде, что теперь так и остался лежать поперёк моста. Сеть по-прежнему была перегружена, гудков не было вообще, и от этого молчания внутри у Демьяна что-то неприятно, тонко заныло — не паника ещё, но её близкий, хорошо узнаваемый родственник.

Дом матери был как раз по пути, если срезать через дворы, а не тащиться в обход по проспекту мимо оцепления, — и решение свернуть туда пришло само собой, без долгих раздумий: о брошенном на мосту велосипеде вспоминать не хотелось, зато мысль о том, чтобы лично убедиться, что с матерью всё в порядке, отодвинула на второй план даже усталость и медленно накатывающую дрожь в руках, обычную для человека, которого несколько раз за один час чуть не убили. До её дома было минут двадцать пешком через проходные дворы — время, которого, как оказалось, ему не дали вовсе.

Он не прошёл и двух кварталов, срезав путь через дворы знакомого с детства маршрута — мимо гаражей, где когда-то они с пацанами со двора гоняли в футбол консервной банкой вместо мяча, мимо старой трансформаторной будки, разрисованной граффити ещё до его рождения, — когда воздух впереди, между двумя пятиэтажками, пошёл уже знакомой рябью — не такой мощной, как над рекой, размером всего в несколько метров, но безошибочно узнаваемой. Дворовая детская площадка, качели, песочница с забытым игрушечным экскаватором — и прямо над всем этим, разрастаясь неторопливо, но неотвратимо, открывался новый разлом, на этот раз совсем рядом, на этот раз без толпы, без брони и мегафонов, без Клавдии Петровны и её спокойного больничного здравого смысла.

Двор был пуст — все, кто мог убежать при первых звуках сирены, уже, видимо, сделали это несколько часов назад, а те немногие окна, что ещё горели в пятиэтажках вокруг, были плотно занавешены, будто задёрнутые шторы могли хоть как-то защитить от того, что происходило снаружи. Ни родителей с детьми, ни случайных прохожих, ни даже традиционных дворовых старушек на лавочке — только Демьян, детская площадка и медленно разгорающийся над песочницей разрыв в самой ткани обычного, привычного вторника.

Из глубины рябящего пятна донёсся тот же гортанный треск, что и на мосту, — только на этот раз ближе, отчётливее, без сотни других звуков вокруг, которые могли бы его хоть немного заглушить. Демьян отступил на шаг, чувствуя спиной холодный металл гаражной стены, и понял, что отступать дальше буквально некуда.

Он огляделся ещё раз, уже без всякой надежды найти путь, который пропустил в первый раз. Дворы за спиной вели обратно к оцеплению — но по прямой это было минуты три бегом, а разлом уже дышал в лицо жаром, каким не пахнет ни одна нормальная погода. Слева — глухая стена гаражей, справа — забор соседней школы, слишком высокий, чтобы перелезть за оставшиеся секунды. Бежать было, по сути, некуда — а разлом, судя по всему, вовсе не планировал вежливо ждать, пока кто-нибудь примет решение.

Где-то на самом краю сознания, там, где полчаса назад висел равнодушный системный текст про «тир E» и «рекомендацию избегать противостояния», что-то тихо, почти незаметно шевельнулось — не голос, не подсказка, а скорее ощущение, с каким смотришь на незнакомый механизм и вдруг понимаешь, что твоя рука уже сама тянется к нужному рычагу, хотя разум ещё не успел объяснить себе, откуда взялась эта уверенность. Метка Изнанки, судя по всему, наконец нашла себе применение, о котором её краткое системное описание предпочло умолчать: сквозь рябь разлома Демьян отчётливо, будто сквозь мутное стекло, различил уже не просто разрыв пространства, а что-то — или кого-то, — что находилось по ту сторону и явно двигалось прямо в его сторону.

Разлом дрогнул в последний раз и лопнул.

Глава 4. Первый разлом

Тварь, вышедшая на детскую площадку, была крупнее той, что снесла капот машины на мосту, — размером, пожалуй, с крупного волка, если бы у волков бывала шкура цвета старого асфальта и суставы, гнущиеся не в ту сторону, к которой привыкал глаз. Она приземлилась прямо на песочницу, разметав по сторонам забытый пластиковый экскаватор, и на мгновение застыла, поводя безносой головой из стороны в сторону — принюхиваясь, судя по всему, тем самым способом, которым принюхиваются существа, у которых нос — понятие скорее метафорическое.

Демьян успел за долю секунды подумать о заборе школы — высоком, но, может быть, не настолько высоком, чтобы не рискнуть, — и рванулся именно туда, на бегу цепляясь взглядом за верхнюю перекладину, прикидывая, хватит ли рук и сил на один-единственный отчаянный рывок вверх. Ответ он получил раньше, чем успел добежать: тварь, до этого момента лишь принюхивавшаяся, сорвалась с места с таким ускорением, что земля под её лапами глухо хрустнула, и в мгновение ока оказалась между Демьяном и забором, отрезав единственный путь наружу так же легко, как перечёркивают неудачную строчку в черновике.

Демьян не стал ждать, чем закончится следующая часть этого знакомства. Он метнулся влево, за турник, — не потому, что турник мог его защитить, а потому, что тело снова, как и на мосту, приняло решение быстрее разума, — и в ту же секунду тварь прыгнула туда, где он стоял мгновением раньше, с такой скоростью, что воздух хлопнул позади него коротким, злым щелчком.

«Внимание. Обнаружена враждебная сущность. Класс угрозы: низкий (для среднестатистического носителя тира D и выше). Рекомендованная тактика для носителя тира E: избегать прямого контакта» — вежливо сообщила система, будто зачитывала инструкцию по технике безопасности человеку, у которого уже не было времени её слушать.

— Спасибо, — процедил Демьян сквозь зубы, огибая турник по кругу, пока тварь разворачивалась следом, — я как-то догадался.

Никакого оружия у него не было — только рабочая термосумка, давно пустая, да пластиковая карта доставки в кармане, которая едва ли годилась даже на то, чтобы напугать существо из другого мира. Зато вокруг была детская площадка целиком: турник, качели на толстых цепях, металлическая горка, песочница и куча старых, потрёпанных временем деревянных лавочек, — и Демьян, петляя между всем этим на пределе дыхания, впервые за день начал не просто бежать, а думать при этом хотя бы немного вперёд.

Тварь была быстрее — намного быстрее — но не умнее его, и не привыкла, судя по всему, к тесноте металлических конструкций: когда она в очередной раз прыгнула наперерез, Демьян нырнул под низкую перекладину качелей, и тварь, не рассчитав траекторию, врезалась плечом в стойку с таким силовым лязгом, что вся конструкция качелей содрогнулась и коротко взвыла ржавым металлом. Существо взвизгнуло — тонко, почти обиженно, совсем не так грозно, как рычало секунду назад, — и Демьян вдруг с холодной, отрезвляющей ясностью понял: ему было больно. По-настоящему больно, не картинно.

«Метка Изнанки», — вспомнил он краткое системное описание. Способность распознавать существ, связанных с разломами. Он не был уверен, что именно она сейчас делала, но перед глазами, наложенное на саму тварь полупрозрачным контуром, вдруг проступило нечто похожее на слабую, едва заметную полоску — там, где раньше была просто шкура цвета старого асфальта, теперь читалось что-то вроде запаса прочности, ощутимо просевшего после удара о стойку.

Мысль оформилась быстро, почти инстинктивно: если тварь не умеет тормозить вовремя и не любит бить по железу, значит, именно железо и нужно подставлять ей на пути — снова, и снова, пока эта едва заметная полоска не просядет до конца.

Легче было решить это, чем сделать. Тварь, отряхнувшись от удара о стойку, пришла в себя быстрее, чем Демьян рассчитывал, — и на этот раз явно перестала действовать одним только слепым напором. Она обошла качели по широкой дуге, будто и правда чему-то научилась за последние тридцать секунд, и атаковала не в лоб, а сбоку, там, где никакого металла между ней и добычей уже не было. Демьян едва успел вскинуть руку, защищая горло, — удар пришёлся вскользь по предплечью, не разодрав кожу, но откинув его в сторону с такой силой, что он полетел спиной вперёд прямо на песочницу, подняв облако мелкого, забившегося в глаза песка.

Он выкарабкался наружу почти вслепую, отплёвываясь и моргая, и не успел толком прийти в себя, как тварь, разъярённая собственным промахом, атаковала снова, — на этот раз почти без замаха, без единой доли секунды на реакцию: острые, кривые когти прошлись по предплечью, разодрав рукав куртки и кожу под ним, и Демьян со сдавленным криком повалился на утоптанную площадку, чувствуя, как горячая, липкая боль растекается от локтя к плечу. Термосумка отлетела в сторону. Мир на секунду сузился до одной-единственной мысли, простой и абсолютно животной: не двигайся, если хочешь, чтобы следующий удар пришёлся не в шею.

Он откатился — не грациозно, не героически, а так, как откатываются люди, которых чудом миновала смерть на долю секунды, — под самую горку, туда, где между лесенкой и скатом оставался узкий, тесный промежуток, недостаточный для того, чтобы туда протиснулась тварь такого размера. Она попыталась — всей массой ударилась в металлический край горки, взвыла снова, на этот раз уже громче, злее, — и Демьян, зажимая рукой располосованное предплечье, понял, что у него, кажется, появилось несколько секунд, за которые нужно было успеть придумать что-то умнее, чем «сидеть тихо и надеяться».

Взгляд зацепился за старую деревянную лавочку в паре метров — покосившуюся, с одной отломанной ножкой, торчащей из земли острым, ржавым штырём креплений. Именно такие лавочки годами не убирал ни один коммунальный трест Северодольска, и, кажется, впервые в жизни Демьян мысленно поблагодарил городское ЖКХ за неисполнительность.

Он выждал момент, когда тварь, разъярённая неудачной попыткой протиснуться следом, отступила на шаг для нового разгона, — и, стиснув зубы от боли в руке, рванулся из-под горки в сторону лавочки, на ходу хватая её за уцелевший край. Тварь среагировала мгновенно, прыгнула наперерез его новому положению — и напоролась передней лапой ровно на торчащий из земли ржавый штырь, провернувшись всем телом от боли и неожиданности.

На этот раз взвизг был совсем другим — низким, хриплым, с явственной ноткой паники. Полупрозрачная полоска над тварью, которую Демьян по-прежнему видел краем какого-то нового, ещё непривычного чувства, просела почти до предела. Существо припадало теперь на переднюю лапу, двигалось рвано, неуверенно, — и впервые за всю схватку не оно диктовало темп, а Демьян, сжимающий в здоровой руке отломанную ножку лавочки, как единственное подобие оружия, какое у него было.

— Ну давай, — прохрипел он, сам не зная толком, кому это говорит — твари, системе или себе самому, — давай, вставай, если ещё можешь.

Существо не встало. Оно отползло на пару шагов, забилось в угол между горкой и забором школы, припадая на раненую лапу, и издало звук, которого Демьян никак не ожидал услышать от твари, минуту назад пытавшейся выпустить ему кишки, — тихий, почти жалобный скулёж, обращённый явно не в пустоту, а непосредственно к нему.

Только теперь, когда двигаться больше было некуда и не от кого убегать, тело Демьяна решило наконец предъявить счёт за последний час целиком. Руки затряслись так, что деревянная ножка лавочки едва не выпала из пальцев, колени подогнулись, и он тяжело осел на утоптанную землю в паре шагов от существа, чувствуя, как кровь из располосованного предплечья тёплыми, частыми каплями капает на песок между ними. Голова кружилась — не от боли даже, а от того особого, послешокового звона в ушах, который наступает, когда организм наконец перестаёт делать вид, что всё под контролем.

Он посмотрел на собственную руку — рукав куртки был разорван в клочья, кожа под ним расчерчена тремя глубокими, обильно кровоточащими полосами — и мысленно, каким-то отстранённым, почти академическим тоном отметил, что случись этот бой на десять секунд иначе, вместо руки эти же три полосы пришлись бы на горло. Мысль была неприятной ровно настолько, чтобы её захотелось поскорее заесть чем-нибудь другим — хоть новой порцией ярости, хоть простым фактом того, что он всё-таки жив.

Он стянул с себя то, что осталось от рукава, и туго перемотал им предплечье — не потому, что где-то на курсах или в интернете видел, как правильно накладывать жгут при глубоких порезах, а исключительно по наитию, которое подсказывало, что кровь лучше держать внутри тела, а не снаружи. Получилось криво, узел то и дело сползал, но кровотечение хотя бы немного унялось, и это уже было больше, чем он смел надеяться минуту назад. Всё это время существо в углу площадки не двигалось — только следило за ним двумя тёмными, неожиданно осмысленными глазами, в которых читался не голод и не ярость, а что-то куда более похожее на настороженное, почти человеческое ожидание.

Именно в этот момент, пока Демьян стоял с занесённой над головой деревянной ножкой лавочки, не зная толком, добивать существо, жалеть его или просто падать в обморок от кровопотери, перед глазами вспыхнуло ещё одно системное окно — не такое, как раньше, не сухое и не безразличное, а с непривычной, почти торжественной интонацией, будто система наконец нашла повод заговорить о чём-то действительно важном:

«Цель признала поражение. Доступна опция: Контракт Подчинения. Внимание: данная опция не описана в стандартном руководстве адаптации и доступна исключительно носителям специализации „Подчинение”. Заключить контракт вместо уничтожения цели?»

Демьян замер, так и не опустив занесённую ножку лавочки, глядя то на скулящее, истекающее чем-то тёмным существо в углу площадки, то на светящийся, невозможный текст перед глазами, который предлагал ему решение, не значившееся ни в одном руководстве, ни в одном разговоре с системой за весь этот бесконечно длинный день.

Ещё утром — точнее, ещё каких-то восемь часов назад, хотя казалось, что между тем утром и этой площадкой пролегла отдельная человеческая жизнь, — всё, что система сочла нужным сказать про его класс, укладывалось в два слова: тир E. Она даже не потрудилась объяснить, что «Укротитель» может что-то, помимо неопределённого «подчинения», и настойчиво рекомендовала избегать любого противостояния, будто заранее знала, что от него в бою пользы не больше, чем от той самой термосумки, которая так и валялась теперь где-то в песке рядом с турником. И вот теперь, когда он сам, без единой подсказки, каким-то чудом продержался достаточно долго, чтобы существо признало поражение, система вдруг заговорила совсем другим тоном — торжественным, почти заинтересованным, — будто до этого момента просто ждала, докажет ли он вообще право дослушать этот разговор до конца.

Существо в углу заскулило снова, тише прежнего, — не так, как скулят, готовясь к новому броску, а так, как скулят, признавая, что бросков больше не будет. Демьяну вдруг пришло в голову, что за этим тихим звуком, возможно, пряталось единственное, чем поистине могла быть его специализация: не способность бить сильнее других, а способность — если найти в себе на это достаточно выдержки, достаточно хладнокровия, а может быть, и достаточно безрассудства — превращать то, что должно было его убить, во что-то другое, пока никто, включая саму систему, толком не знал, во что именно.

Демьян так и стоял посреди разгромленной детской площадки — с занесённой деревянной ножкой лавочки в одной руке, с наспех перемотанным, всё ещё кровоточащим предплечьем, — и смотрел то на скулящее существо в углу, то на терпеливо мерцающий перед глазами вопрос, который требовал ответа прямо сейчас, здесь, без единой возможности взять паузу и посоветоваться хоть с кем-нибудь на всём белом свете.

Глава 5. Первый контракт