Сказочные Истории

Когда колокол остыл, он подвесил его на деревянную раму. И когда они с Энцо ударили в него во второй раз (в этот раз звон был настолько мощным, что листья на деревьях задрожали), долина взорвалась ликующим, праздничным перезвоном. Не было в этом звуке ни печали, ни глухоты. В нем была радость, сила и обещание вечности.

Финал

Прошло три года. Сейчас, когда я рассказываю эту историю, на холме над деревней стоит новая церковная башня. На ней висит колокол небесного цвета, который отлил мастер Луиджи. Его звон слышен за тридцать километров вокруг, когда дует южный ветер. Всякий, кто слышит его, говорит, что он исцеляет тоску и придает сил.

Мастер Луиджи умер через год после той истории, но он умер счастливым. Его последние дни были наполнены не одиночеством, а приходом людей. К нему снова приезжали за заказами, но он брал только те, которые делал для бедных. Он отказывался от денег, говоря: «Мне заплатил мальчик добротой, и этого достаточно».

Энцо вырос. Он не стал богатым купцом, как предсказывал староста. Он стал учителем в местной школе. Он учит детей читать и писать, а по вечерам играет на маленьком колокольчике, который висит у него в доме. Иногда, когда он звонит в него, к его дому сбегаются не только дети, но и старики. Они говорят: «Эй, Энцо, позвони еще раз, мы хотим вспомнить молодость».

А старая корова Луна? Она прожила еще много лет, и даже когда оглохла и ослепла, она всегда находила дорогу домой, потому что звон ее колокольчика был самым верным ориентиром. Энцо снял колокольчик с ее шеи только после ее смерти, когда она умерла во сне, окруженная заботой.

Сейчас этот маленький, уродливый, корявый колокольчик хранится в стеклянной витрине в школе. На табличке написано: «Здесь лежит голос метеорита. Его нашел мальчик Энцо и отдал мастеру Луиджи. И они поняли, что счастье приходит к человеку не тогда, когда он берет, а когда он отдает. Потому что мальчик оказался добрее золота».

Всякий раз, когда я прохожу мимо этой витрины, я вспоминаю этот рассказ. И я думаю о том, что на самом деле все мы владеем голосом внутри нас. И если мы боимся его отдать, он становится глухим. А если мы находим кого-то, кому можно подарить его безвозмездно, — этот голос становится вечным.

И не важно, дрожат ли твои руки. Важно — бьется ли твое сердце в унисон с добром.

Так что в следующий раз, когда вы услышите звон колокола — обычного, сельского, пусть даже немного хриплого, — прислушайтесь к нему. Возможно, этот звон хранит в себе историю любви, какой не было никогда. Возможно, где-то, в какой-то далекой долине, старый мастер нашел свое счастье в простом даре чужого ребенка.

И это единственное счастье, которое имеет значение.

Ткачиха Хельга и невидимый плащ

Часть первая. Последний моток

Город Олденбург, приютившийся на берегу Ледяного залива, жил по законам суровой северной природы. Здесь зимы длились по восемь месяцев, а лето пролетало как одно мгновение — зеленое, шумное, но быстротечное. Дома здесь строили из толстого бруса, с высокими крышами, на которых скапливался снег, защищая стены от промерзания. Улицы были узкими и кривыми, чтобы ветер с залива не выдувал тепло. И в самом центре этого города, в маленьком домике с синей дверью, жила Хельга.

Хельга была ткачихой. Не просто ткачихой, а лучшей мастерицей во всей округе. Славу ей принесла не изысканность узоров (она не умела вышивать золотом и серебром), а тепло. Шерстяные одеяла Хельги, плотные, упругие, с длинным ворсом, спасали рыбаков в открытом море, когда термометр опускался ниже тридцати градусов. Говорили, что если завернуться в одеяло Хельги, то даже в ледяной пустыне можно проспать спокойно до весны. Ее секрет был прост: она использовала особый способ кручения пряжи — очень туго, в три нити, а затем валяла ткань в горячей воде, отчего та становилась почти как войлок, но оставалась мягкой и дышащей.

Работа Хельги была не просто ремеслом, она была ее жизнью. Она вставала затемно, когда над заливом еще висела серая, свинцовая мгла, и зажигала масляную лампу под высоким потолком. В ее маленькой мастерской стоял тяжелый деревянный ткацкий станок, сработанный еще ее дедом. Шелк и хлопок она презирала — в Олденбурге они были бесполезной роскошью. Она знала толк только в шерсти: овечьей, грубой, с запахом жира и стойла. Эту шерсть она вычесывала длинными гребнями, превращая в облака, затем пряла на веретене, которое гудело монотонно, как осенний ветер.

В этот год зима пришла раньше обычного. Уже в конце сентября ударили первые морозы, и жители города, которые обычно запасались теплыми вещами постепенно, оказались застигнуты врасплох. Хельга работала без остановки. Она отдала последние запасы овечьей шерсти, которую копила все лето, выкупив ее у пастухов с дальних холмов. Она ткала день и ночь, сбивая пальцы в кровь о грубую основу, но не останавливалась. Она знала, что холод не прощает слабости.

К ноябрю ее закрома опустели. Полки, где обычно лежали ровные, аккуратные рулоны готовых одеял, были пусты. Пусты были и закрома, где хранилась непряденная шерсть. Даже пыль в углах была выметена и, возможно, содержала несколько драгоценных волокон, которые она уже давно собрала и спрятала в специальный мешочек «на черный день». Но черный день наступил, и мешочек был пуст.

Хельга сидела в своей холодной мастерской и смотрела на пустой станок. В городе больше не было ни одного клочка шерсти. Купцы из южных земель, которые обычно привозили товар в начале зимы, застряли в снегах за перевалом. Местные пастухи уже зарезали большую часть овец, потому что нечем было кормить, и шерсть, которая была сострижена летом, уже давно была выкуплена городской гильдией и перепродана с огромной наценкой. Хельга не могла позволить себе купить даже пучок грубой козьей шерсти.

Но самое страшное было не в этом. Хельга привыкла жить скромно. Она могла бы поесть кашу из овсяных хлопьев без масла, пережить голодную зиму. Беда была в том, что наступила зима, и люди, которые не успели купить одеяла, мерзли. Соседи стучали в ее дверь, но она разводила руками и показывала пустые полки. Ей было стыдно. Она, лучшая ткачиха, сидела без работы, пока старики в соседних домах кутались в рваные плащи и грелись у жалких очагов. Она чувствовала себя предательницей.

В тот вечер, о котором пойдет речь, ветер с залива дул особенно пронзительно. Он пронизывал даже плотные стены Олденбурга, забирался в щели и завывал в трубах, как живое существо. Небо было низким и черным, без единой звезды. Хельга сидела у своего холодного очага, пытаясь согреть руки о чашку с травяным отваром. Она уже съела последний кусок черствого хлеба и понимала, что завтра нужно идти просить милостыню, а это было для нее хуже смерти.

Вдруг она услышала звук. Это был не вой ветра. Это был стук. Слабый, неуверенный, но настойчивый. Стук в дверь.

Хельга вздрогнула. Кто мог прийти в такую метель? Она медленно поднялась, запахнула старую шерстяную шаль (последнее, что у нее осталось из хорошего) и подошла к двери. Она отодвинула тяжелый деревянный засов, и дверь распахнулась.

На пороге стоял старик.

Он был согнут, как старая ива. Его лицо было изборождено морщинами, настолько глубокими, что в них можно было спрятать спичку. Одежда его была жалкой — ветхая холщовая рубаха, продуваемая насквозь, и рваный плащ, который не спасал ни от ветра, ни от снега. Он дрожал так сильно, что слышно было, как стучат его зубы. На его голове не было шапки, а седые волосы слиплись от изморози. В руках он сжимал посох, но руки тряслись так, что посох стучал по каменным ступеням.

— Пусти, добрая женщина, — прошептал старик. Голос его был похож на шорох сухих листьев. — Я иду издалека. Я потерял дорогу. Ветер рвет мою одежду. Дай мне укрыться, хотя бы до утра.

Хельга смотрела на него. Ее сердце сжалось. Она видела его голые, синие от холода руки, его тонкую шею, покрытую синими прожилками. Он был беден, как нищий, и выглядел так, будто не ел уже несколько дней.

Но в ее доме не было ни крошки хлеба, ни дров, чтобы разжечь огонь. В углу лежала лишь куча шерстяных обрезков — тех, что остались от раскроя одеял. Это был мусор, который она собиралась выкинуть весной. Но Хельга, глядя на этого старика, почувствовала, что не может оставить его умирать на пороге.

Она схватила его за руку и втащила внутрь.

— Заходи, заходи скорее! — сказала она.

Старик вошел, спотыкаясь. Он оглядел пустую комнату, очаг, в котором не было огня, и его лицо стало еще печальнее.

— У тебя самой ничего нет, — сказал он тихо. — Я вижу. У тебя даже дров нет. Зачем ты пустила меня?

— Потому что у тебя нет даже этого, — ответила Хельга, глядя на его рваный плащ. — Ложись сюда.

Она сняла с кровати свою единственную подушку и расстелила на полу старый тюфяк. Но этого было мало. Ей нужно было чем-то его укрыть. Хельга оглянулась вокруг и поняла, что у нее остался только один моток пряжи. Это был последний моток! Она планировала соткать из него шарф для себя, чтобы не умереть от холода на улице. Но старик дрожал так, что его зубы выбивали дробь. Он мог умереть прямо сейчас.

Хельга сняла с себя шерстяную шаль — единственную свою драгоценность — и накинула ему на плечи. Старик покачал головой:

— Нет, дочка. Ты замерзнешь.

— Я моложе тебя, — твердо сказала Хельга. — Я переживу.

Но шаль была тонкой. Старику нужно было что-то более теплое. Хельга села за станок. Она взяла свой последний моток шерсти — теплый, пушистый, белый как снег, — и начала ткать. Она работала быстро, отчаянно. Она знала, что это ее последняя работа. Она не будет греть ее, она будет греть его.

Она ткала всю ночь. Руки ее болели, спина затекла. Она слышала, как старик кашлял в углу, как его тело била дрожь, но она не останавливалась. К утру, когда первые серые лучи света проникли через заиндевевшее окно, она закончила. Это было небольшое одеяло, не такое плотное, как обычно, но достаточно теплое, чтобы укрыть больного.

Хельга подошла к старику и укрыла его этим одеялом. Старик открыл глаза. Его взгляд был ясным и глубоким, как горное озеро.

— Спасибо тебе, — сказал он. — Ты отдала последнее.

— Я бы не простила себе, если бы ты умер, — просто ответила Хельга. — Спи.

Она сама села у стены, укрывшись только своей старой, выцветшей юбкой, и закрыла глаза от усталости. Она провалилась в глубокий, тяжелый сон.

Когда она проснулась, старика не было. Место, где он лежал, было пустым. Одеяло, которое она ткала всю ночь, исчезло. Даже шаль, которую она накинула ему на плечи, исчезла. Но на полу, там, где лежал старик, лежало что-то странное. Несколько мотков пряжи. Они переливались на утреннем свету, как драгоценности. И цвет их был невиданным — от бледно-голубого до огненно-оранжевого, как радуга после грозы.

Хельга подошла ближе. Она подняла один моток. Он был тяжелым. И от него исходило тепло. Она прикоснулась к нити пальцами, и по телу пробежала приятная дрожь. Это была шерсть. Но не простая. Внутри каждой нити, казалось, был заперт солнечный луч.

Она не понимала, что произошло. Она была уверена, что старик был просто беглецом или нищим. Но как он мог оставить здесь эту пряжу? И куда он делся? Следов на снегу не было, хотя за ночь выпало с полметра снега. Хельга вышла на порог и посмотрела на пустую улицу. Следов не было. Только свежий снег, чистый и нетронутый.

Она вернулась в дом и присела на корточки перед пряжей. Она взяла одну нить, поднесла к окну и растянула между пальцами. Нить засветилась изнутри. Она была почти прозрачной, но в ней играли тысячи искр, словно это была застывшая полярная ночь.

— Это волшебство, — прошептала Хельга. — Но чье?

Она вспомнила старика. Его глаза. В них было столько мудрости, столько терпения. И тепло, которое исходило от него, было не обычным. Когда он сидел в ее доме, ей казалось, что в комнате стало светлее. Хельга поняла, что это был не простой странник. Старики в горах часто рассказывали легенды о духах, которые бродят по земле и проверяют сердца людей. Если сердце доброе, они оставляют дар. Если злое — забирают удачу.

«Я отдала ему последнее одеяло», — подумала Хельга. — «И это вернулось ко мне в сто раз сильнее».

Но она не знала, что делать с этой удивительной пряжей. Она была слишком красивой, слишком хрупкой, чтобы ткать из нее одеяла для нищих. Хельга положила мотки на полку и решила, что сначала разберется с делами — нужно идти просить еду у соседей, иначе она умрет с голоду.

Но не успела она надеть свой поношенный плащ, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был громким, властным, с металлическим отзвуком. Стучали тяжелым кольцом, которое носят на рукавицах городские стражники.

Хельга открыла дверь и чуть не упала на колени.

На пороге стоял бургомистр Олденбурга. Его звали Клаус Штерн. Он был высоким, грузным мужчиной с жестким лицом, обрамленным седой бородой. На нем был тяжелый, отделанный мехом плащ, от которого исходил запах дорогого воска и кожи. За его спиной стояли два стражника в кольчугах, с мечами на поясах.

— Хельга, пряха, — сказал бургомистр басовито, не здороваясь. — Слушай меня внимательно.

Хельга испуганно кивнула. Она не знала, чем могла прогневать начальство. Может быть, она нарушила правила гильдии? Или не заплатила налог? Ее сердце билось о ребра.

— Я слышал, что ты лучшая ткачиха в городе, — продолжал бургомистр, не замечая ее страха. — Мне нужна твоя помощь. Через месяц в Олденбурге состоится большой парад. В город приезжает король. Я должен идти впереди процессии. Мне нужен плащ. Не простой плащ, а особый. Сшей мне плащ, но так, чтобы он был невидим для врагов.

Хельга открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Невидимый плащ? Как можно сшить невидимый плащ? Ткань либо есть, либо ее нет. Она не была волшебницей, она была ткачихой.

— Господин бургомистр, — начала она робко. — Я… я не знаю, как это делается. Я никогда не ткала невидимую ткань. Может быть, вы имеете в виду плащ, который хорошо маскирует в лесу? Камуфляж?

— Я имею в виду то, что говорю! — рявкнул Штерн, и его глаза сузились. — Я слышал, ты делаешь необычные вещи. Говорят, ты ткала одеяло для какого-то нищего. Говорят, оно было невидимым.

Хельга застыла. Откуда он знает? Она только что проснулась, еще никто не знал о старике. Но слухи в маленьких городах бегут быстрее ветра. Должно быть, кто-то видел, как старик входил в ее дом.

— Я… это было просто одеяло, — запинаясь, ответила Хельга. — Я просто отдала последнее…

— Тем лучше, — перебил бургомистр. — Значит, у тебя есть опыт работы с… необычными материалами. Вот тебе задание. Если выполнишь, получишь золотом столько, что сможешь купить весь город. Если нет… — он сделал многозначительную паузу, — я отправлю тебя в тюрьму за мошенничество и обман гильдии.

Хельга побледнела. Она поняла, что отказаться не может. Бургомистр был известен своей жестокостью. Он мог высечь ее на площади или просто бросить в темницу, где не было даже соломы.

Она опустила глаза и сказала:

— Я сделаю, что смогу.

— Хорошо, — кивнул бургомистр. — У тебя есть ровно три дня. Срок до парада. Если плащ будет готов, ты станешь богатой. Если нет — пеняй на себя.

Он развернулся и вышел, тяжело топая сапогами. Дверь захлопнулась, оставив Хельгу в полном одиночестве, дрожащей от страха и непонимания. Что она наделала? Она никогда не видела такой ткани, которую можно было бы сделать невидимой. Наверное, это шутка, или бургомистр сошел с ума. Но она знала, что шутки в Олденбурге заканчиваются виселицей.

Она подошла к станку и села. Ее руки тряслись. Вся ее жизнь, ее мастерство, ее честь — все висело на волоске. Что она может сделать? Единственное, что у нее есть, — это та странная волшебная пряжа, которую оставил старик. Но как из нее сшить плащ, который сделает человека невидимым? И главное — невидимым для врагов? Враг — это солдат с мечом, разбойник с ножом, предатель с ядом. Как ткань может защитить от этого?

Хельга взяла один моток в руки и посмотрела на его переливающуюся поверхность. И вдруг она вспомнила. Она вспомнила, как старик сказал ей на прощание: «Ты отдала последнее без сожаления. И это изменило все». В этой фразе было что-то глубокое, что-то, что она не могла понять сразу.

«Невидимый для врагов, — пробормотала она. — Но враг — это тот, кто хочет зла. Что, если плащ нужно сделать невидимым не для глаз, а для сердец? Что, если он должен отражать не свет, а намерения?»

Она решила попробовать. Она села за станок, заправила основу, но не так, как обычно. Она взяла одну волшебную нить и пропустила ее через челнок. Когда ткацкий станок застучал, он издал необычный, певучий звук. Из-под челнока выходила ткань. Она была почти прозрачной, как стекло или лед. Тонкая, легкая, как паутина.

Хельга ткала два дня. Она не спала, не ела, только пила воду, чтобы не умереть от жажды. Она чувствовала, что внутри нитей течет какая-то сила. Когда она касалась их пальцами, они обжигали легким теплом. Когда она смотрела на готовое полотно, ей казалось, что она видит сквозь него свое собственное отражение, но искаженное, как в воде.

На третий день она сняла ткань со станка. Это был плащ. Он был необычной формы — широкий, ниспадающий складками, с глубоким капюшоном. Но главное — он был абсолютно прозрачным. Через него было видно все: стену, стол, даже пылинки в воздухе. Если повесить его на вешалку, он казался призраком одежды.

Хельга запаниковала. Бургомистр хотел плащ, который сделает его невидимым. Но этот плащ был просто прозрачным. Любой дурак сможет его увидеть. Он не скрывает тело, он просто… пустой.

— Что я наделала? — простонала она. — Он убьет меня. Он вышвырнет меня из города, и я замерзну в снегах.

В отчаянии она схватила плащ и выбежала на улицу. Ей нужно было показать его кому-то, чтобы оценить, может быть, кто-то увидит в нем то, чего не видит она. Она побежала к дому своей подруги Греты, но Грета была на рынке. Тогда она остановила первого прохожего — старого рыбака Олафа.

— Олаф! — крикнула Хельга. — Посмотри на этот плащ! Что ты видишь?

Олаф, слепой на один глаз, прищурился. Он посмотрел на плащ, который Хельга держала в руках, и его лицо изменилось. Он отступил на шаг, и выронил из рук удочку.

— Хельга, — прошептал он. — Что это? Это… это не плащ. Я вижу радугу. Ты держишь в руках радугу!

Хельга посмотрела на плащ. Ничего не изменилось. Он все еще был прозрачным. Но она заметила, что когда свет солнца падает на нее под определенным углом, прозрачная поверхность начинает искриться. Каждая нить, казавшаяся пустой, вдруг начинала преломлять свет, разбивая его на все цвета спектра. Голубые, желтые, красные, зеленые лучи плясали на прозрачной ткани, создавая сияющую дымку.

— Я вижу только блики, — сказала Хельга, озадаченная.

Но в этот момент к ним подошла маленькая девочка, дочь пекаря. Она посмотрела на плащ и захлопала в ладоши.

— Какая красота! — воскликнула она. — Это же небесная радуга! Это плащ счастья, мама рассказывала!

Хельга замерла. Плащ счастья. Это имя пришло к ней само собой. Она поняла, что, когда она ткала эту ткань, она думала не о том, чтобы сделать ее невидимой, а о том, чтобы сделать ее доброй. Она вкладывала в каждое движение станка свою надежду, свою доброту, свое желание помочь. И волшебные нити, оставленные духом, превратили эту надежду в реальность.

Этот плащ делал невидимой не саму одежду, не тело человека. Он делал невидимой злобу. Тот, кто надевал этот плащ, становился невидимым для тех, кто хотел причинить ему зло. Их глаза просто не могли его увидеть, потому что их сердца были полны тьмы. Но для людей с чистым сердцем плащ сиял всеми цветами радуги, как знак защиты и надежды.

Хельга побежала обратно в мастерскую. Она взяла плащ, завернула его в чистую льняную ткань и пошла к бургомистру.

Часть вторая. Дар горного духа

Бургомистр Штерн принимал ее в своем большом каменном доме, похожем на крепость. В гостиной горел камин, на стенах висели шкуры убитых медведей. Он сидел в огромном кресле, похожий на короля, и смотрел на Хельгу с холодным любопытством.

— Ну, показывай, — сказал он, потирая руки.

Хельга развернула ткань и достала плащ. В полумраке зала он казался просто куском стекла, сотканным из паутины. Он даже не отражал свет, а просто пропускал его сквозь себя, делая видимой стену за спиной Хельги.

Бургомистр встал. Его лицо побагровело от гнева.

— Это что? — заорал он. — Ты смеешься надо мной? Где плащ? Я вижу только воздух!

— Это и есть плащ, господин бургомистр, — ответила Хельга, стараясь говорить спокойно. — Он прозрачный. Но если на него падает свет, он переливается, как радуга.

— Какой свет? — прорычал Штерн. — Я тебя нанял, чтобы ты соткала невидимый плащ, а ты принесла мне пустоту!

Он схватил плащ и встряхнул его. И в этот момент луч солнца, пробившийся сквозь высокое стрельчатое окно, упал на ткань. Сначала бургомистр ничего не заметил, но когда он повернул плащ в руках, ткань вдруг засияла.

Тысячи микроскопических граней, которые Хельга случайно создала при кручении нити, начали отражать свет. И на стене, на полу, на лице самого бургомистра заплясали радужные зайчики. Огненные всполохи сменялись лазурными волнами, а затем появлялись изумрудные пятна. Плащ, который секунду назад казался пустым, заиграл, как живой калейдоскоп.

Штерн замер. Его рот приоткрылся от изумления. Он поднес плащ к самому лицу, и радужная дымка окутала его голову, окрасив седые волосы в сиреневый цвет. Он посмотрел на свои руки, которые держали ткань, и вдруг заметил, что его пальцы, касающиеся плаща, стали смутно видны, как будто сквозь них проступал невидимый свет. Он, конечно, не стал невидимым полностью, но тьма, которая собиралась в его сердце, начала отступать перед этим сиянием.

— Что это? — прошептал он, уже не злясь, а чувствуя нечто странное. — Что это за магия?

Хельга, увидев его изумление, набралась смелости.

— Я не знаю, господин бургомистр, — призналась она. — Три дня назад я отдала последнее, что у меня было, нищему старику, который умирал от холода. Он исчез утром, оставив мне эту пряжу. Я думаю, это был не простой человек, а горный дух. Он проверил мое сердце и оставил дар.

— Горный дух? — Штерн нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. — Это сказки для детей.

— Но плащ — не сказка, — ответила Хельга. — Я ткала его с мыслью о том, что он должен защищать от врагов. И, возможно, он так и работает. Он делает невидимой не одежду, а злобу. Тот, кто смотрит на тебя с ненавистью, не сможет тебя увидеть, потому что его глаза ослеплены радугой. Но для того, кто имеет чистое сердце, он сияет, как знак мира.

Бургомистр задумался. Он был человеком суровым и циничным. Всю свою жизнь он считал, что мир держится на силе, на золоте и на страхе. Но сейчас, глядя на переливающийся плащ в своих руках, он чувствовал странную легкость. Это была не магия, которая давит на разум. Это была магия, которая освобождала.

— Надень его на себя, — приказал он.

Хельга поколебалась, но взяла плащ и накинула его на плечи. Мгновение — и она почувствовала, как по телу разливается тепло, не сравнить с обычным одеялом. Ткань была легкой, как воздух, но защищала лучше любой брони. Когда она подошла к зеркалу, она увидела в отражении не себя, а облако разноцветных искр, парящих в воздухе. Она была видна, но ее контуры размывались, таяли в радужном тумане. Все, что было в ней темного, грустного, испуганного, — исчезло.

Штерн подошел к ней. Он посмотрел на нее глазами человека, привыкшего видеть угрозу в каждом прохожем. Но сейчас он не видел угрозы. Он видел только сияние. И его собственная душа, в которой накопилось столько гнева и подозрительности, вдруг открылась. Он вспомнил, как был молод, как мечтал о справедливости, как любил свою жену, которая умерла, и как ненависть к людям сделала его жестким. Впервые за много лет он почувствовал, что злоба в нем тает.

— Это работает, — тихо сказал он. — Я не вижу тебя как угрозу. Я вижу только свет.

Хельга улыбнулась. Она сняла плащ и протянула бургомистру.

— Тогда надень его на парад, господин. И никто, кто пришел с войной в сердце, не сможет причинить тебе вреда.