Сказочные Истории

Eyforis Lurt

Сказочные Истории

Братец Луиджи и серебряный звук

Часть первая. Закат мастера

В самой высокой точке долины Валь-ди-Чезано, там, где утренний туман сползает с горных склонов, подобно белому покрывалу, стоял старый дом мастера Луиджи. Дом этот был сложен из грубого известняка, который за долгие годы успел покрыться глубокими трещинами, в которых селился мох и мелкий папоротник. Окна смотрели на восток, чтобы первыми лучами солнца озарялось рабочее место Луиджи — его мастерская, пристроенная к дому в виде большой деревянной веранды, нависающей над обрывом.

Мастер Луиджи было за шестьдесят, хотя выглядел он старше. Его лицо напоминало кору векового орехового дерева — та же иссеченность глубокими морщинами, тот же землистый, теплый оттенок кожи. Глаза его, когда-то ярко-голубые, как небо над Тосканой, теперь выцвели и стали похожи на зимнее утро — светлые, но холодные и чуть слезящиеся от постоянной работы с огнем и металлом. Но главной бедой Луиджи были его руки. Руки, которые он так любил и которыми так гордился, предали его.

В молодости Луиджи считался лучшим колокольным мастером на три округи. Он умел слышать металл. Когда другие литейщики полагались на точные пропорции меди и олова, Луиджи полагался на слух. Он подходил к расплавленной бронзе, застывающей в форме, и прикладывал ухо к деревянной опалубке, словно выслушивал биение сердца будущего колокола. Если звук ему казался слишком высоким, он добавлял горсть припоя; если слишком низким, томным — подмешивал в шихту немного серебра, которое хранил в старом кожаном мешочке. Колокола, вышедшие из его рук, пели в церквях Сан-Джиминьяно, Вольтерры и даже далекой Сиены. Говорили, что звон колокола Луиджи способен разогнать грозовые тучи и успокоить плачущего младенца в люльке.

Но все это осталось в прошлом.

Теперь, когда он брал в руки маленький молоточек, чтобы проверить звучание заготовки, его пальцы начинали мелко, предательски дрожать. Это началось три года назад, после той тяжелой зимы, когда он простыл и долго лежал в горячке. С тех пор дрожь не проходила. Она усиливалась, когда он волновался, и становилась едва заметной, когда он отдыхал, но для работы достаточно было даже легкого тремора. От молоточка, соприкасающегося с металлом, звук получался не чистым, смазанным, будто кто-то тряс камертон во время удара.

В тот день, о котором пойдет речь, Луиджи стоял в своей мастерской и смотрел на недоделанный колокольчик для часовни Святой Екатерины. Заказ был крошечным, на пять килограммов веса, но он не мог сделать его уже третий месяц. Каждая новая попытка заканчивалась одним и тем же: он заливал бронзу, давал ей остыть, снимал формовку, а затем с отчаянием слушал глухой, землистый звук. Он был похож на удар мокрой тряпкой о камень. Не было в этом звуке полета, не было небесной радости.

— Не годен, — хрипло прошептал Луиджи, откладывая колокольчик в кучу бракованных изделий, которых за последние месяцы набралось уже более десятка. Они лежали под навесом, покрываясь ржавчиной и пылью, как кладбище его собственного позора.

В деревушке, которая насчитывала всего сорок дворов, всегда знали, чем живет сосед. И слух о том, что старый мастер «испортился», разнесся быстро. Сначала перестали приходить заказы из других городов. Купец из Сиены, который раньше брал у Луиджи по три колокола в месяц, написал короткое письмо, где сухо сообщал, что нашел другого поставщика. Луиджи не обиделся, он понял. Затем перестали звать его на праздники — ведь если колокол самого мастера Луиджи не звонит на Пасху, это дурная примета. И, наконец, самые близкие соседи — пекарь Альдо и трактирщик Беппо — стали обходить его дом стороной. Они не говорили ничего плохого, они просто перестали заходить выпить вечером стаканчик красного вина и послушать старые истории.

Одиночество поселилось в доме Луиджи, как холодный сквозняк. Он просыпался по утрам, варил себе горький кофе из рожков, которые молол вручную (потому что старая мельница тоже требовала твердости руки), и выходил на веранду. Там он сидел в плетеном кресле, глядя, как долина постепенно просыпается: как загораются золотые окна домов внизу, как дымок поднимается из труб, как пастухи выгоняют скотину на пастбище. Он смотрел на эту жизнь, но чувствовал себя призраком.

Единственным, кто не отвернулся от него, был Бруно — старый, лохматый осел серого цвета, который стоял в загоне сбоку от дома. Луиджи в молодости спас его от бойни, когда хозяин хотел пустить Бруно на мясо, и с тех пор они жили вместе. Осел был немым свидетелем всех его успехов и провалов. Когда Луиджи браковал очередную работу и швырял молоток об пол, Бруно испуганно прядал ушами и издавал тихое, сдавленное «и-а», словно пытался сказать: «Ничего, хозяин, переживем».

Но Луиджи знал, что ему уже не пережить этого. Глухой звук металла убивал в нем что-то главное. Он перестал молиться, потому что чувствовал, что Господь больше не слышит его колоколов, а значит, и его молитвы не слышит.

Часть вторая. Чужой мальчик

В полдень этого дня, когда солнце стояло в зените и раскаленный воздух струился над черепичными крышами, Луиджи услышал шаги на каменистой тропе. Шаги были легкими, быстрыми, совсем не похожими на тяжелую поступь взрослых крестьян. Он повернул голову и увидел мальчика.

Это был Энцо — сын вдовы Марии, которая жила на самой окраине деревни, ближе к лесу. Энцо было около двенадцати лет, он был тощим, с вечно взлохмаченными черными волосами и большими, слишком серьезными для его возраста карими глазами. Он часто бегал по горам один, собирал грибы и ягоды или просто бродил, глядя на облака. Взрослые считали его странным, потому что он мог часами сидеть на скале и разговаривать с ящерицами или птицами.

— Добрый день, мастер Луиджи, — сказал мальчик, остановившись у входа в мастерскую. Его голос был тонким, но звонким, как струна.

— Добрый, — буркнул мастер, даже не поворачиваясь. — Если хочешь хлеба, то у меня нет. Если хочешь воды — набери из колодца сам.

Энцо не смутился. Он шагнул ближе и внимательно оглядел разбросанные по верстаку инструменты: длинные щипцы, деревянные молотки, восковые модели и несколько кусков металла. Луиджи не любил, когда кто-то вторгался в его святая святых, но в мальчике не было любопытства собственника. В нем было тихое, созерцательное внимание.

— Я пришел с просьбой, — сказал Энцо.

— Я больше не принимаю заказов, — отрезал Луиджи. — Не видишь, что тут? У меня руки не слушаются. Ступай домой, Энцо, и не отвлекай старика.

Но мальчик не ушел. Вместо этого он развязал старый, застиранный мешок, который висел у него за плечом, и осторожно вытащил оттуда предмет. Это был кусок металла. Он был довольно крупным, размером с большой арбуз, но неправильной формы, неровный, словно обгоревший с одной стороны. Цвет его был странным — не привычный серый или ржаво-бурый, а глубокий, темно-фиолетовый, с редкими серебряными вкраплениями, которые поблескивали на солнце, как россыпь звезд.

Луиджи замер. Сначала он подумал, что мальчик принес какой-то мусор, кусок старого сельскохозяйственного инвентаря, но, присмотревшись, он изменил свое мнение. Поверхность металла была странной — на ней не было следов обычной ковки или штамповки. Вместо этого по всей поверхности шли волнистые линии, похожие на древесные годовые кольца, но металлические.

— Что это? — спросил Луиджи, приподнимая бровь.

— Я нашел это вчера в лесу, за Медвежьим оврагом, — ответил Энцо, ставя кусок на деревянный стол. — Там после грозы обвалился берег ручья, и я увидел, как это блестит. Я хотел отнести в кузницу к синьору Паоло, но потом подумал, что это должна быть твоя работа.

— Почему моя? — удивился старик.

— Потому что ты умеешь делать колокольчики, — просто сказал мальчик. — А у меня есть корова. Она старая, ее зовут Луна. Она уже плохо слышит и часто теряется в тумане. Я хочу повесить ей на шею колокольчик, чтобы я всегда знал, где она. Сделай мне колокольчик из этого железа. Прошу тебя.

Луиджи тяжело вздохнул. Коровий колокольчик! Это была самая простая, самая примитивная работа, которую обычно доверяли подмастерьям. За шестьдесят лет своей карьеры он отливал огромные, торжественные колокола для соборов, а теперь мальчишка просит его сделать ботало для скота. В другое время он бы обиделся, но сейчас обида была странно смешана с горечью.

— Энцо, — сказал Луиджи как можно мягче, — ты видишь, что тут у меня лежат колокола, которые я должен был сделать для церкви? Они глухие. Моя рука потеряла твердость. Из этого куска ржавчины у меня выйдет только жестянка, которая будет дребезжать, как консервная банка. Иди к синьору Паоло, он кузнец, он сделает тебе подкову для твоей коровы.

— У синьора Паоло руки грубые, — не сдавался Энцо. — Он кует лемехи и гвозди. А колокольчик должен быть живым. Я слышал, как звонили твои старые колокола, когда я был маленьким. Это был самый красивый звук на свете. Он был похож на голос ангела. Пожалуйста.

Эти слова заставили что-то дрогнуть в груди старого мастера. «Голос ангела». Давно он не слышал таких слов. Но глядя на свои дрожащие руки, он понимал, что надежда — это обман. Однако в глазах мальчика было столько веры, что отказать ему окончательно было бы жестоко.

— Оставь свой металл, — сдался Луиджи. — Но предупреждаю: он будет плохим. Я не беру за это денег, потому что стыдно брать деньги за плохую работу. Приходи завтра вечером, заберешь.

Энцо радостно закивал, поблагодарил и побежал обратно вниз по тропинке, легко перепрыгивая камни. Луиджи остался один с этим странным куском фиолетового металла.

Он долго разглядывал его, вертя в руках. Материал казался тяжелее, чем обычное железо, но мягче, чем сталь. На нем не было привычного налета ржавчины, только какая-то странная пленка, похожая на обожженную смолу. Луиджи взял маленький напильник и провел им по краю. Металл поддался легко, оставляя за собой гладкий, зеркальный след, и при этом разнесся в воздухе тонкий, высокий звук, похожий на отдаленный звон комара.

«Странное дело», — подумал Луиджи. — «Может быть, это старый наплавок из домны?» Но он никогда не видел такого цвета. Фиолетово-серебристый оттенок казался ему почти живым.

Он решил не мудрить. Коровий колокольчик делается просто: выковывается форма в виде вытянутой груши, внутрь помещается язык-боек, сверху приделывается ушко для ремня. Луиджи разжег свою маленькую плавильную печь, в которой дрова пылали с особым жаром. Он растопил чугунный тигель, положил туда кусок металла, предварительно разбив его кузнечным молотом на несколько фрагментов.

Металл плавился неохотно. Обычная бронза начинала течь при температуре около 1000 градусов, а этот кусок продержался в огне почти два часа, прежде чем превратился в тягучую, вязкую жидкость. Она не светилась привычным оранжевым светом, а скорее излучала тусклое, сиреневое свечение, словно внутри нее горела ночная звезда.

Луиджи, превозмогая дрожь в руках, аккуратно залил металл в подготовленную форму из формовочной земли. Он сделал ее наспех, не слишком стараясь придать изящные линии. «Пусть будет так», — подумал он. — «На деревенской корове, которая ходит по грязи, будет висеть простой комок металла».

Когда металл остыл, Луиджи выбил отливку из формы. Колокольчик получился бугристым, некрасивым. Поверхность была покрыта раковинами и неровностями. Мастер попытался зачистить его напильником, но рука дрогнула, и он содрал лишний слой там, где не нужно. В итоге колокольчик выглядел как скомканный огарок свечи. Он был корявый, асимметричный, с заусенцами на краях.

Вздохнув, Луиджи прикрепил к нему простой железный язычок и подвесил на крюк. Он закрыл глаза и приготовился услышать глухой, тупой стук, который мучил его последние годы.

Он ударил язычком по стенке колокольчика.

И остановился. Сердце его пропустило удар.

Из колокольчика вырвался звук. Это был не звон, это была песня. Чистая, высокая нота «ля» прорезала воздух в мастерской, наполнив каждый угол, каждую трещину в деревянных стенах. Звук был настолько кристальным, что Луиджи показалось, будто с него слетела пыль нескольких последних лет. В этом звуке не было хрипоты, не было глухоты, не было того унылого призвука земли, который его преследовал. Это была абсолютная, математически точная вибрация, которая, казалось, прошла сквозь него насквозь, промывая его кости.

Он ударил еще раз. И снова — та же чистота. Только на этот раз звук был чуть выше, будто колокольчик сам выбирал мелодию.

Луиджи открыл глаза и уставился на уродливый кусок металла. Он не верил своим ушам. Он поднес колокольчик к самому уху и легонько щелкнул по нему ногтем. Внутри раздался тихий, тонкий, чуть дрожащий перезвон, похожий на звон стеклянных подвесок на ветру.

— Но как? — прошептал он. — Я же не старался. Я делал его через пень-колоду. Форма кривая, стенки разной толщины… Так не бывает.

Он вспомнил о куске металла, о его необычном весе и цвете. Что-то щелкнуло в его голове. Он бросился к остаткам того куска, которые не пошли в плавку. Он взял лупу, поднес к свету и пристально вгляделся в структуру. На поверхности он увидел характерные, едва заметные точки — микроскопические крупицы, застывшие в расплаве. Это была не простая кристаллическая решетка железа. Он видел такое раньше, всего один раз, когда к нему в молодости пришел странствующий монах с куском камня, упавшего с неба.

— Метеорит... — выдохнул Луиджи.

Железо, пришедшее из космоса. В нем всегда есть высокое содержание никеля и кобальта, иногда примеси иридия. Такое железо не ржавеет веками, оно обладает уникальной звукопроводностью. Но то, что он держал в руках, было чем-то большим, чем просто метеорит. В нем чувствовалась энергия, которую нельзя объяснить физикой. Словно звезда, которая сгорела миллионы лет назад, оставила свой голос внутри этого остывшего осколка.

Луиджи выбежал из мастерской. Ему нужно было проверить этот звук в большом пространстве. Он вскочил на старого Бруно, оседлав его прямо на голую спину (что для своих лет было опрометчиво), и поехал вниз, в деревню.

Часть третья. Звон над долиной

Утро следующего дня было туманным. Такой туман, который бывает только ранней осенью, плотный, как парное молоко. Он стелился по дну долины, и даже крыши домов были видны смутно, будто плыли в белом море.

Энцо, как и обещал, пришел затемно. Он нашел свою корову Луну в загоне — старую, белую с черными пятнами, с печальными добрыми глазами. Луна была для него больше, чем просто скотина. Она была его другом, его кормилицей, его тихим собеседником. Когда отец Энцо умер от лихорадки три года назад, именно Луна спасла семью от голода, давая молоко, из которого мать делала сыр на продажу.

Мальчик погладил корову по теплой шее и надел на нее широкий кожаный ремень с висящим на нем колокольчиком. Луна мотнула головой, не привыкшая к новому весу, и сделала шаг вперед.

В этот момент Энцо ударил язычок по стенке.

Тишину утра разорвал звук. Он не был громким, нет. Он был пронзительно чистым, пронизывающим туман насквозь. Но странность была в другом: звук не затихал, как обычно затихают колокола. Он разрастался. Он отражался от горных склонов, от влажных листьев деревьев, от туманных капель, висящих в воздухе. Он множился, создавая сложную гармонию, которая поднималась над долиной, как невидимая волна.

Корова, испуганная вибрацией, дернулась и побежала по двору. Но вместо того, чтобы заглушить звук, движение создало новую мелодию — колокольчик зазвенел быстрее, рассыпаясь серебряной дробью, которая напоминала звон горного ручья о камни.

Люди в деревне уже начали просыпаться. Первой услышала звон старуха Роза, которая жила ближе всех к дому Энцо. Она вышла на крыльцо с чашкой горячего молока и замерла. Ей показалось, что она слышит голос своей матери, которая умерла сорок лет назад. Этот звон напомнил ей колыбельную.

— Что это? — прошептала она.

А звук все разливался. Он тек по долине, как река. В нем не было резких, режущих ухо нот. Он был нежным, как прикосновение ветра. Пчеловод Джованни вышел из пасеки и увидел, как его пчелы, обычно беспокойные по утрам, вылетели из ульев и повисли в воздухе, словно слушая. Птицы в лесу замолкли, а потом вдруг запели хором, вторя этому небесному камертону.

Люди собирались на деревенской площади. Они выходили из домов босиком, в ночных рубахах, сонные, но с широко открытыми глазами. Они искали источник звука. Некоторые указывали на небо, думая, что идет служба в церкви, но церковь молчала. Тогда кто-то заметил Энцо, который стоял посреди улицы, а его корова Луна с недоумением крутила головой, и с ее шеи свешивался странный, уродливый, корявый комок металла.

— Он звонит, — сказал кузнец Паоло, который вышел с кувалдой в руке (он чинил плуг ночью). — Послушайте, как он звонит!

Трактирщик Беппо, хромой, весивший под сотню килограмм мужчина, неуклюже побежал к Энцо. Он подошел ближе, остановился в двух метрах от коровы и прикрыл глаза. Звук бил прямо в грудь, разливался по телу теплой волной.

— Мастер Луиджи сделал это, — сказал Энцо тихо. Но его услышали все, потому что в этот момент тишина была абсолютной. — Я отдал ему железо, он сделал колокольчик.

В этот момент на вершине холма показалась фигура старого мастера. Луиджи шел пешком, опираясь на палку. Он выглядел бледным и взволнованным. Он не спал всю ночь, все думал о том чуде. Он боялся, что колокольчик разбился, что это был сон. Но когда он подошел к площади, и звук собственного творения ударил ему в лицо, он остановился. По его щеке скатилась слеза.

— Люди, — сказал он, его голос звучал натужно, как после долгого молчания, — вы слышите это? Это я сделал. Но это не моя заслуга. Это мальчишка Энцо принес мне камень с неба. Железо упало со звезд.

Люди переглядывались. Никто не понимал, что значит «с неба». В их бедном, суровом быту падающие звезды ассоциировались скорее с бедой, чем с чудом. Но звук был настолько прекрасен, что они готовы были поверить в любую сказку.

Беппо, трактирщик, отошел на несколько шагов и крикнул:

— Мастер! Это настоящий колокол? Можно продать его? Я дам тебе за него три золотых монеты!

Энцо испуганно прижал колокольчик к себе рукой:

— Нет! — выкрикнул он. — Это не продается! Это для Луны!

Но уже через мгновение к толпе подошли другие крестьяне. Староста деревни, синьор Маттео, протиснулся вперед. Он был сухопарым, с жестким лицом и цепким взглядом торговца. Он оценил колокольчик взглядом знатока. Даже сквозь уродливую форму он видел качество металла.

— Мальчик, — сказал Маттео официально. — Я понимаю, что это твоя собственность. Но ты понимаешь, что в этой деревне не было такого звона уже сто лет, с тех пор как сгорела старая колокольня? Это может принести нам деньги. Паломники придут, туристы. Мы можем продать этот колокольчик богатому синьору из Флоренции, а на вырученные деньги купить тебе десять коров, новый дом и заплатить за обучение в школе.

Десять коров! Для Энцо это была невероятная сумма. Он посмотрел на свою старую Луну, которая стояла с виноватым видом, чесала копытом землю и жевала свою жвачку. Она не понимала, что из-за ее ошейника разгорелся сыр-бор. Энцо посмотрел на толпу жадных глаз, на руку старосты, которая уже тянулась к ремню, чтобы отстегнуть колокольчик.

И вдруг он почувствовал страх. Это не был страх потерять деньги. Это был страх потерять чудо. В его детской голове произошло простое, но ясное осознание: если колокольчик уедет во Флоренцию, он станет игрушкой для богачей. Он будет висеть на стене кабинета как трофей. Его звук больше никогда не прозвучит над их долиной, не разбудит птиц по утрам, не вернет старухе Розе голос ее матери.

Энцо отступил назад. Его глаза наполнились слезами, но не от слабости.

— Нет, — сказал он твердо, хотя голос его дрожал. — Я не продам его. И ты не имеешь права, синьор Маттео. Это подарок.

Староста нахмурился. Жадность душила его. Он был готов применить силу, ведь мальчишка был просто ребенком. Но тут Луиджи, который все это время стоял молча, вдруг вышел вперед. Он не был сильным стариком, но в его глазах вспыхнул прежний, молодой огонь. Тот самый огонь, который позволял ему усмирять расплавленный металл.

— Оставьте мальчика! — сказал Луиджи громко, так, чтобы все слышали. — Маттео, отойди. Ты слышишь этот звон? Этот звон — не для продажи. Это голос неба. За такие деньги не покупают небесный голос.

— Но он же твой! — не унимался трактирщик. — Ты его сделал, мастер! Ты имеешь право половину!

— Я имею право подарить его тому, кто мне его доверил, — ответил Луиджи. Он повернулся к Энцо и положил свою дрожащую руку ему на плечо. — Мальчик, ты не хочешь продавать его? Скажи им, что ты хочешь.

Энцо вытер глаза рукавом. Его лицо стало решительным.

— Я хочу, чтобы Луна всегда была со мной. Чтобы звон был здесь. Я хочу, чтобы мой колокольчик звал корову, и все слышали его.

В толпе воцарилось молчание. Многие из взрослых начали смотреть на мальчика с уважением. Им было стыдно за свою жадность. Беппо первым сплюнул в сторону и махнул рукой:

— Мальчишка прав. Мы живем в долине, где такой звон — единственная драгоценность. Пусть остается. Айда, народ, по домам! Завтра понедельник, работать надо.

Люди начали расходиться, но в их взглядах, брошенных на корову Луну, уже не было жадности. Было удивление и тихая радость. Они поняли, что чудо остается с ними.

Часть четвертая. Доброта дороже золота

Когда площадь опустела, Луиджи и Энцо остались вдвоем. Солнце наконец-то пробилось через туман, и первый луч света упал на корявый, некрасивый колокольчик. Он заиграл, заблистал своими фиолетовыми и серебряными пятнами.

— Почему ты не отдал его? — спросил Луиджи, садясь на камень у колодца. — Ты мог бы стать богатым. На эти деньги твоя мать могла бы жить без забот.

Энцо присел рядом. Он провел рукой по шее Луны, и та благодарно мотнула головой, отчего колокольчик снова издал тихий, чистый перезвон.

— Мой отец всегда говорил, — начал мальчик, глядя в небо, — что если ты нашел сокровище, ты должен подумать, кому оно нужнее. Мне нужна была только корова. А всей деревне — звон. Я подумал, что если я отдам звон, я ничего не потеряю. А если продам — потеряю все. Ведь я могу купить другую корову, но не куплю этот звук.

Луиджи смотрел на мальчика, и в его груди разливалось тепло, которое он не чувствовал много лет. Он думал о своей жизни, о своей гордыне. Он считал себя великим мастером, но когда дрожь в руках лишила его мастерства, он превратился в злого, одинокого старика. А этот ребенок, у которого не было ничего, кроме старой коровы, оказался богаче его. Потому что он не боялся отдавать.

— Спасибо тебе, — просто сказал Луиджи. И в этом «спасибо» было больше, чем благодарность. Было признание того, что мальчик спас его душу. Ведь если звон еще жив, значит, и мастер жив.

Энцо вдруг спросил:

— А ты можешь сделать из того же железа новый колокол для церкви? Наш старый совсем разбился. Падре Франческо говорит, что у нас нет денег на новый. А если мы повесим новый колокол, он будет звать людей на праздник. Я отдам тебе остатки метеорита. Я взял их с собой.

Он вытащил из кармана еще два небольших куска фиолетового металла, которые не вошли в плавку.

Луиджи взял их в руки. Они были холодные, тяжелые, и от них все еще исходил тот едва уловимый запах гари и звездного ветра.

— Сделай, — попросил Энцо. — Твои руки умеют делать из молчания музыку. Я слышал это сегодня. Даже если ты думаешь, что они дрожат, они все равно умеют слышать. Ты слышал, как зазвенел этот уродливый кусок? Это была музыка. Значит, в тебе она еще жива.

Слеза скатилась по щеке Луиджи. Он не стеснялся ее. Он обнял мальчика и прижал его к груди, чувствуя, как бьется маленькое сердце, полное доброты.

— Да, — сказал он осипшим голосом. — Я сделаю. Я сделаю самый лучший колокол в своей жизни. Для всей деревни. И для тебя.

На следующий день Луиджи начал работу. Он подошел к ней по-новому. Он перестал бороться со своей дрожью. Он принимал ее как часть себя. Он понял, что его руки теперь не могут делать ровные линии, зато могут чувствовать вибрацию. Он отлил колокол, форма которого была нестандартной, как у того маленького колокольчика, но он сделал его большим, весом почти в два центнера. Он работал неделю, не выходя из мастерской. Энцо приносил ему еду, а корова Луна стояла у дверей, и звон ее маленького колокольчика был для Луиджи ритмом работы.