Вера в силу мысли

Две жертвы — два пути. Тюр отдал руку, чтобы мир был связан. Один отдал глаз, чтобы мир был понят. Один — жертва воина, другой — жертва жреца. В древности, как мы помним, в религиозном экстазе жрецы могли вырвать себе глаз и бросить его в огонь, а воины — отрезать руку. Это не безумие, а подражание богам. Каждая жертва делала человека ближе к его роли.

В нашей системе Тюр — это Урал. Правая рука. Закон. Связь. Один — это Шульген в его высшем, шаманском аспекте. Душа, которая ищет знания любой ценой. Но если Шульген в эпосе ушёл вниз, к воде, то Один остался наверху, став всеотцом. Он вобрал в себя обе половины: и руку Тюра, и свой глаз. Потому Один и стал главой пантеона, что соединил в себе жертву воина и жертву провидца.

Тот же раскол мы видели в Египте, в Шумере, в Библии. Везде двое: один держит, другой видит. Один связывает, другой постигает. И пока они вместе, мир цел. Когда они расходятся, начинается хаос.

Северные боги не умерли. Они ушли в слова. Тюр — в тюрков, в төр, в трос. Один — в ватан, в родину, в дыхание. И если сегодня мы понимаем, что рука и глаз — не соперники, а соработники, значит, верёвка, которую Тюр сжимал одной рукой, всё ещё в наших руках.

Глава 16. Инд и Итиль: смешанные воды

Есть реки, которые текут по земле. А есть реки, которые текут по языку. Инд и Итиль — из таких. Одна до сих пор бежит по карте, другую мы знаем как Волгу. Но в именах их течёт одна и та же вода — смешанная, взбитая, плотная. И это не поэзия, а этимология.

Волга по-башкирски — Иҙел. Древние называли её Итиль, Атиль. Имя это не переводится как «большая вода», хотя так часто пишут в учебниках. В тюркских языках нет такого значения. Иҙел восходит к корню иҙ — мять, месить, смешивать. Иҙел — это смешанная река. Река, вбирающая в себя сотни притоков, талые снега, дожди, ручьи. Всё это стекается в одно русло, месится, взбивается, становится плотным потоком. Иҙел — это не вода вообще. Это вода-смесь. Вода-тесто.

Теперь посмотрите на Инд. Имя этой реки тоже не имеет ясной этимологии в индоевропейских языках. Но если убрать назализацию, мы получим корень иҙ. Тот же. Инд — это тоже смешанные воды. Река, рождённая слиянием множества потоков, несущая в себе всё, что в неё попало. Инд и Иҙел — это одна река, разделённая временем и пространством, но соединённая в языке.

Назализация — это добавление носового звука. В башкирском языке есть прекрасный пример: инде — уже, свершилось. В английском indeed — действительно, в самом деле. Оба слова восходят к идее завершённости, плотности, чего-то, что стало. Инд и Итиль — это «ставшие» реки. Свершившиеся. Плотные.

И здесь появляется ещё одно слово. Болғау — по-башкирски смешивать, мутить. От него — Волга. В русском языке Волга — это муть, взбитая вода. Вульгарный — от латинского vulgus — толпа, простонародье. Это тоже смесь, только человеческая. Вульгарный — это смешанный, неразделённый, простой. Так вода и люди оказываются одним и тем же: смешанное, множественное, плотное.

Индия — страна, названная по реке Инд. И эта страна, сама того не помня, носит в своём имени корень смешения. Но есть и другое имя. С придыхательной — Һинд. В башкирском һиҙ — чувствовать, чуять. Индия — это не просто смешанная земля. Это земля, которая чувствует. Земля, которая помнит запах и вкус воды.

Вернёмся на Урал. Река Ағиҙел — Белая. Но аҡ — это не только белый. Это чистый, проточный. Аға — течёт. Ағиҙел — текущая вода. Та самая, которую Урал-батыр велел пить. Не стоячую, а текущую. Смешанную движением, а не застоем.

И вот ещё что. Итиль, Волга, Инд — все они текут. Течение — это жизнь. Стоячая вода — смерть. Урал-батыр знал это. И мы, вслед за ним, можем повторить: пейте текущую воду. Пейте воду, которая смешивается, движется, живёт.

Вода, которая смешивает, и есть та самая сеть. Реки — это нити. Итиль и Инд — две нити одного корня. Они связывают Урал с Индией, север с югом, прошлое с настоящим. И пока текут реки, течёт память. Иҙел течёт. Иҙел смешивает. Иҙел помнит.

Глава 17. Васуки и мутовка

Есть в индийской мифологии образ, который стоит в самом её сердце. Боги и демоны, забыв вражду, пахтают Молочный океан, чтобы добыть амриту — напиток бессмертия. Мутовкой им служит гора Мандара, верёвкой — змей Васуки, обвивший гору кольцами. Они тянут за голову и за хвост, взбивают океан, и из него рождаются сокровища, яды и, наконец, сама амрита.

Вслушайтесь в эти имена. Васуки — змей, ставший верёвкой. Гора — ось, вокруг которой вращается мир. Океан — молоко, из которого всё выходит. Мутовка, взбивание, верёвка, ось — это всё наш уральский корень. В английском языке сохранилось слово whorl — завиток, вихрь, вращение, блок веретена. В башкирском урау — мотать, обвивать. Үреү — плести, скручивать. Урал — это и есть та самая мутовка, ось, вокруг которой скручивается мир. Васуки — это тот же трос, та же верёвка, которую мы уже встречали в имени Хабиля, в имени Сета, в слове «сеть».

Гора Мандара — это не просто гора. Это лингам, фаллос, поставленный в йони. Океан — это лоно, женское начало, молоко, из которого рождается жизнь. Пахтание — это половой акт, соединение двух начал. И амрита, добытая из этого соединения, — это не напиток, а семя, жизнь, ребёнок. Бессмертие не в жидкости, а в продолжении рода.

В башкирском языке есть слово һауым — дойка. Һаума — то, что выдоили, выжали. Сома, амрита — это не растение, не гриб, а молоко. Кумыс из кобыльего молока, древнейший священный напиток степняков. Осенью кобылье молоко густое, кислое, пьянящее. Оно даёт то самое состояние, о котором поёт Ригведа: «Мы пили сому и стали бессмертными. Мы обрели свет, открытый богами». Сома — это кумыс. Это молоко матери-земли, выжатое, взбитое, ставшее светом.

Шива, выпивающий яд при этом пахтании, — это Урал-батыр, выпивающий отравленную воду. Яд — это стоячая вода, смерть. Шива принимает его в себя, и горло его синеет. Урал принимает отраву и умирает, а тело его становится горами. Оба они — врачи, поставившие опыт на себе. Оба они — жертва, которая спасает мир.

И вот здесь появляется йога. Башкирское йоға — заражает, липнет. Йога — это не просто гимнастика. Это заражение благом, прилипание к истине. Йог стремится не просто коснуться божественного, а «заразиться» им, чтобы оно стало его природой. Это то самое «прилипание», которое мы видим в пахтании: гора и змей, ось и верёвка, мужское и женское — они должны прилипнуть друг к другу, чтобы родилась жизнь.

Генетики подтвердили: у башкир и индийских брахманов общая Y-хромосома. Общий предок. Общий язык. Значит, и мифы их — не заимствование, а общее наследство. Васуки, Урал, пахтание, кумыс, йога — всё это нити одной сети, которая тянется с Урала до Индии.

Мы все участвуем в этом пахтании. Каждый из нас — гора, ось, мутовка. Каждый из нас — змей, верёвка, связь. И когда мы соединяем разрозненные нити знания, мы взбиваем океан. Из него поднимается яд — и мы должны выпить его, как Шива, как Урал. И тогда из глубины поднимется амрита — не напиток бессмертия, а мудрость, которая остаётся после нас.

Вот что такое Васуки и мутовка. Это не индийский миф. Это наша общая память о том, как мир был скручен воедино и как он до сих пор взбивается в каждом из нас.

Глава 18. Йога-йоға: заражение благом

Есть слова, которые расходятся по миру, как круги по воде, и в каждом языке приобретают новую глубину. Одно из таких слов — йога. Мы привыкли к нему как к названию восточной практики: дыхание, позы, сосредоточение. Но в башкирском языке живёт его близнец — йоға. Йоға — заражает, липнет.

Йога — это заражение благом. Прилипание к истине. Практикующий йогу стремится не просто выполнить упражнения, а впитать в себя состояние, к которому тянется. Он хочет заразиться спокойствием, мудростью, светом. Йога — это не дистанция, а прилипание. Человек входит в контакт с тем, что больше него, и это большее пристаёт к нему, как заразная болезнь, как запах, как память.

Мы уже говорили: в башкирском языке еҫ — запах, иҫ — память, еҙ — сплав, иҙ — смешивать. Йоға — из этого же корня. Зараза — это смешение. Когда одно прилипает к другому, они смешиваются и становятся одним. Йог прилипает к божественному, смешивается с ним, и божественное начинает жить в нём. Это не учение о позах. Это учение о заражении светом.

Индийская традиция сохранила это понимание, но утратила его корень. Башкирский язык сохранил корень, но потерял практику. Вместе они восстанавливают целое: йога — это йоға, заражение благом.