Нулевой километр

— Ты пристегнул письма.

— Я пристегнул коробку. При торможении она улетит тебе в ноги.

— Конечно.

Через двадцать минут они остановились у придорожного кафе с красной вывеской «У РАИСЫ». Внутри было тепло, пахло жареным луком и старым линолеумом. За дальним столом сидели дальнобойщики, не глядя на них. Григорий заказал суп и чай. Вера поставила коробку на свободный стул между ними.

— Адреса, — напомнил он.

— Только адреса.

Она достала открытки. Псков, Тверь, Ржев, Волгоград, Астрахань. На обороте некоторых были даты, на других — короткие фразы: «Соня, здесь тепло», «Артёму понравился клоун», «Марина, не забудь документы». Вера не читала письма, но эти открытки будто сами просили сложиться в маршрут.

— Смотри, — сказала она. — Это не случайные города. Они ехали почти так же, как мы.

— Почти не значит так же.

— Но автобус уже был в Астрахани.

— Много автобусов были в Астрахани.

— Ты боишься, что если мы признаем историю, придётся что-то делать?

Григорий поднял взгляд от супа.

— Я боюсь, что ты признаешь историю раньше, чем появятся люди, которые смогут сказать, правда ли она.

Вера медленно убрала открытку.

— А если людей уже нет?

Он не ответил. У него был брат, с которым он не разговаривал девять лет. Брат был жив, но это не делало разговор возможным. Иногда человек существует в мире так же далеко, как адрес без дома.

Вера посмотрела на коробку.

— Я могу хотя бы сфотографировать письма для сохранности? Не выкладывать. Просто чтобы не пропали.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сказала «не выкладывать» так, будто это должно меня успокоить. А я тебя пока не знаю.

Она застыла. Потом кивнула.

— Честно.

— Это не комплимент.

— Я знаю. Но честно.

К ним подошла официантка с чайником.

— Вы музейщики? — спросила она, глядя на старые открытки.

— Нет, — одновременно сказали Вера и Григорий.

Официантка пожала плечами.

— Жаль. Тут раньше клуб на автобусе приезжал. Детям кино показывали. Люся вроде звали женщину. У меня брат на гармошке играл, пока не уехал.

Вера посмотрела на Григория, но не схватилась за телефон.

— Вы помните, куда они ездили? — спросила она.

— Куда платили, туда и ездили. Потом перестали. Шум был какой-то. Я маленькая была.

— А Соню знаете? — спросила Вера и сразу осеклась, будто поняла, что пошла дальше, чем обещала.

Официантка покачала головой.

— Не. Люся была громкая, а дочери её никто не видел. Может, и не было никакой дочери.

Григорий закрыл коробку.

— Спасибо.

Когда официантка ушла, Вера тихо сказала:

— Вот. Даже тут кто-то помнит.

— Помнит, что не помнит.

— Это тоже след.

Он посмотрел на неё. Вера не спорила ради победы. Она действительно думала, что следы важны. И в этом было что-то опасное, но не пустое.

На улице уже темнело. Григорий проверил трос, снова осмотрел люк и увидел, что вода почти перестала течь. Проблема была не срочной. Коробка, однако, стала срочной, хотя ни один болт на ней не был ослаблен.

Вера села в кабину и сказала:

— Я не буду звонить никому без тебя.

— Я не просил обещаний.

— Это не обещание. Это правило, которое я выбираю.

Григорий завёл двигатель.

— До следующей заправки.

— До следующей заправки, — согласилась она.

«Ласточка» тронулась вслед за ними. На тросе она казалась тяжёлой, но Григорий уже не мог назвать её просто грузом. Не потому, что Вера убедила его. Потому, что в коробке лежало письмо, которое ветер успел открыть вместо них.

Ночью, когда фары эвакуатора выхватывали из темноты только мокрую разметку, Вера вдруг сказала:

— Я сорвала свадьбу.

Григорий посмотрел на неё, не поворачивая головы.

— Это признание или предупреждение?

— Не знаю. Наверное, объяснение, почему я так лезу в чужие истории.

Он ждал продолжения. Вера держала руки на коленях и смотрела вперёд.

— Жених ушёл перед регистрацией. Просто вышел из комнаты и не вернулся. Невеста плакала, родители кричали, гости стояли с бокалами. А я взяла микрофон и начала говорить. Шутила. Объясняла. Заполняла тишину. Думала, если не будет паузы, никто не заметит, что произошло.

— И?

— Все заметили. Только мне потом сказали, что я сделала ещё хуже. Потому что никто не просил меня говорить за них.

Григорий кивнул. Он не умел сочувствовать длинными фразами, но понимал эту ошибку. Нельзя закрепить чужую жизнь тросом и решить, что дальше она не качнётся.

— Поэтому ты снимаешь ролики? — спросил он.

— Поэтому я думаю, что если поставить камеру правильно, можно сделать беспорядок понятнее. А потом вспоминаю ту свадьбу и понимаю: понятнее кому?

— Камера не спрашивает.

— Камера — нет. Человек с камерой должен.

Он чуть сильнее сжал руль. Вера говорила так, будто репетировала новые правила для себя прямо в дороге.

— Если ты когда-нибудь скажешь, что я снова говорю за тебя, — добавила она, — скажи сразу.

— Я не люблю говорить сразу.

— Я заметила.

— Но попробую.

Она повернулась к нему. В темноте её лицо было только светлым отражением приборной панели.

— Это тоже почти забота?

— Не привыкай.

Вера тихо рассмеялась. Потом раскрыла блокнот, но ничего не записала. Просто положила ручку между страницами.

Через некоторое время она спросила:

— Ты никогда не хотел узнать, что в письмах?

— Хотел.

— Тогда почему запрещаешь?

— Потому что хотеть — не значит иметь право.

Она замолчала. Потом сказала:

— Хорошо. Тогда завтра мы спросим себя ещё раз. Не «можем ли», а «зачем».

Григорий не ответил. За спиной у них «Ласточка» тянулась по трассе, и коробка с письмами была закреплена между аптечкой и термосом. В темноте это выглядело почти смешно: чужая жизнь, пристёгнутая ремнём безопасности. Но Григорий знал, что без ремня при резком торможении коробка полетит вперёд. Иногда самое простое действие не решает судьбу вещи. Оно только не даёт ей разбиться раньше времени.

Перед рассветом Вера всё-таки достала карту. Не электронную, а бумажную, помятую, с отмеченными фломастером городами. Она купила её на заправке, пока Григорий платил за кофе.

— Это зачем? — спросил он.

— Чтобы не смотреть всё время в телефон. Телефон предлагает самый быстрый путь, а я хочу видеть, где мы были.

— Мы были на трассе.

— На трассе между Псковом и Тверью. Между Тверью и Волгоградом. У этого есть разница.

Она разложила карту на коленях и маленькими точками отметила Псков, придорожное кафе, заправку. Потом остановилась, не решаясь ставить точку у Волгограда.

— Саид — это не гарантия, — сказал Григорий.

— Я знаю. Я не рисую финиш. Я рисую места, где мы остановились.

Он смотрел на карту. Ему не нравились бумажные карты: они быстро рвались, прятали масштаб, заставляли человека спорить с дорогой. Но в этих точках было что-то честное. Ни одна не обещала, что дальше будет понятно.

— Поставь ещё знак у кафе, — сказал он.

— Зачем?

— Там женщина помнила клуб. Может, не пригодится. Но если потом окажется, что мы перепутали города, будем знать, откуда начали.

Вера подняла на него глаза.

— Ты сейчас создаёшь маршрут расследования?

— Я создаю порядок в вещах.

— Это почти одно и то же.

— Не привыкай.

Она поставила маленькую точку и рядом написала: «Раиса. Помнит Люсю, но не Соню». Потом подождала.

— Можно так? — спросила она.

— Что?

— Я не записываю это как факт. Я записываю, как она сказала.

Григорий кивнул.

— Так лучше.

Вера сложила карту аккуратно, но не убрала. Она положила её в бардачок рядом с ключами, а коробка с письмами осталась пристёгнутой между сиденьями. Дорога начала светлеть. Впереди была следующая остановка, и теперь у неё появилось не направление, а память о том, как они до него дошли.

На стоянке у дорожного магазина Григорий заметил, что коробка с письмами съехала на несколько сантиметров. Ремень держал её, но угол касался аптечки. Он остановился, чтобы поправить крепление.

— Ты проверяешь её чаще, чем трос, — сказала Вера.

— Трос металлический. Он не промокает от чужих слов.

Вера задумалась.

— А если письма всё-таки надо отвезти не Соне? Может, там есть другие имена. Артём. Марина.

— Тогда сначала спросим Соню.

— А если она скажет, что не хочет ничего?

— Тогда не захотит.

— И мы просто оставим коробку у неё?

— Нет. Спросим, как она хочет.

Вера кивнула. Ей не нравилась неопределённость. Она привыкла к проектам, в которых есть смета, дедлайн, утверждённый сценарий. Даже если всё ломалось в день события, можно было хотя бы сделать вид, что план существует. Здесь плана не было. Были имена, мокрая бумага и дорога.

— Я не умею так, — сказала она.

— Как?

— Не знать, что будет в конце.

Григорий подтянул ремень.

— Никто не умеет. Просто некоторые делают вид, что знают.

— Ты тоже?

— Конечно.

Она посмотрела на него удивлённо.

— Ты умеешь это признавать?

— Не привыкай.

Вера улыбнулась. Потом стала серьёзной.

— Тогда давай запишем не план, а правила. Для нас.

— Зачем?

— Чтобы потом не сказать: «Я думала, ты понял».

Григорий помолчал. Это была фраза, которую он слышал от бывшей жены в последний год их брака. Он всегда отвечал, что люди должны говорить прямо. Но сам потом прислал документы курьером.

— Пиши, — сказал он.

Вера открыла блокнот.

— Первое: не читаем письма без необходимости.

— Второе: не звоним людям больше одного раза, если они сказали нет.

— Третье: ничего не публикуем без согласия.

— Четвёртое: не обещаем, что найдём правду.

Вера подняла ручку.

— А что обещаем?

Григорий посмотрел на дорогу.

— Что довезём то, за что взялись. И не бросим посреди трассы.

Она записала, потом подчеркнула последнюю строчку.

— Это уже про автобус или про людей?

— Про крепления.

— Конечно.

Они вернулись в кабину. Коробка стояла ровно, ремень был затянут, карта лежала в бардачке. Ничего не стало яснее. Но теперь у них было несколько правил, и это было больше, чем у них было утром.

Глава 3. Адреса, которые не хотят отвечать

К вечеру дождь перестал быть дождём и стал мелкой стеклянной пылью, которая летела в лобовое стекло и тут же исчезала. Григорий вёл молча. Вера сидела рядом с коробкой, пристёгнутой ремнём, и смотрела на открытку, найденную между фотографиями. На ней был нарисован кремль, не слишком похожий на настоящий, и выцветший номер телефона, написанный синими чернилами.

— Это не адрес, — сказал Григорий, заметив её взгляд.

— Это способ спросить.

— Это телефон двадцатилетней давности.

— Но он может работать.

— Может не работать.

— Ты уже это говорил.

— Потому что это важно.

Вера положила открытку на колени.

— Я не хочу искать Соню как в квесте. Я хочу понять, есть ли кому отдать коробку.

Григорий смотрел на дорогу. Он не любил, когда люди объясняли свои намерения красивыми словами. Намерения проверяются тем, что человек делает, когда ему говорят «нет».

— Один звонок, — сказал он. — На громкой связи. Если человек скажет не трогать — не трогаем.

Вера повернулась к нему.

— Это ты разрешил?

— Это я решил не спорить с телефоном всю ночь.

Она достала мобильный, но не набрала номер сразу.

— Ты хочешь знать, кому я звоню?

— Я вижу открытку.

— Это не ответ.

Григорий чуть сильнее сжал руль.

— Да. Хочу.

— Хорошо. Тогда я набираю номер с открытки Люси. И если ответит не Соня, я не буду спрашивать лишнего.

— Что считается лишним?

Вера подумала.

— Всё, что человек не предложил сам.

Он кивнул. Это было разумнее, чем он ожидал.

Телефон гудел долго. Шум дороги заполнил кабину. На пятом гудке Вера уже хотела закончить звонок, когда ответил женский голос, пожилой и настороженный.

— Алло?

Вера выпрямилась.

— Здравствуйте. Простите, что беспокою. Мы нашли старые письма в автобусе «Ласточка». Там есть этот номер. Вы знали Люсю?

Пауза была не просто длинной. В ней кто-то принимал решение, которое не хотел принимать.

— Кто спрашивает? — наконец сказала женщина.

— Меня зовут Вера. Я сейчас в дороге, автобус везут на разбор.

— Не надо, — быстро сказала женщина. — Не трогайте это.

Вера посмотрела на Григория.

— Я не хочу причинять…

— Не трогайте. Ничего не ищите. Вы не знаете, что там было.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете.

Связь оборвалась.

Вера держала телефон у уха ещё несколько секунд. Потом положила его экраном вниз.

— Ты был прав, — сказала она.

— Я не рад.

— А всё равно поедем к следующему адресу?

Григорий не ответил. Вера не улыбалась. Она действительно ждала, как он поступит после собственного правила.

— Там будет заправка, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это маршрут.

Она медленно кивнула.

На заправке у Твери было ярко, как в операционной. Белые лампы отражались в мокром асфальте. Григорий заливал топливо, проверял давление в колёсах и считал в голове километры. Вера не выходила из кабины. Он уже почти закончил, когда заметил, что она сидит в салоне «Ласточки».

Григорий выругался про себя и пошёл к автобусу.

Дверь была приоткрыта. Внутри пахло старой тканью, сыростью и чем-то сладким, давно выветрившимся. Вера стояла у заднего ряда, подсвечивая фонариком стену.

— Я сказал не выходить без меня.

— Я знаю. Прости.

— Не «прости». Почему?

Она повернулась к нему. В её руках был не телефон, а маленький пластмассовый фонарик, который нашла в кармане сиденья.

— Я услышала, как внутри что-то шуршит. Подумала, что ветер.

— И решила проверить одна?

— Решила, что если я только сижу и жду разрешения на всё, то зачем вообще ехала?

Григорий хотел сказать, что ехала она ради ролика. Но вспомнил, как она попросила не оставлять её без разговора. Он оглядел салон. На стенах под слоем грязи действительно что-то проступало.

— Фонарик сюда, — сказал он.

Они вместе увидели детские рисунки. Кто-то нарисовал синий автобус на фоне моря. В углу неровными буквами было написано: «БАБА ЛЮСЯ ВЕЗЁТ НАС ДОМОЙ». Рядом — солнце с глазами и красный воздушный шар.

Вера не сказала ничего сразу. Потом очень тихо произнесла:

— Она возила детей.

— Похоже на то.

— Ты всё ещё скажешь, что это просто аренда?

Григорий присел у стены. Под рисунком была тонкая линия, похожая на номер или адрес. Он провёл пальцем по пыли и прочёл: «Волгоград. Саид. Ремонт всего». Буквы были выведены детской рукой, но рядом стояла взрослая стрелка.

— Это уже адрес, — сказал он.

Вера подняла на него глаза.

— Можно сфотографировать только надпись? Для того чтобы не ошибиться.

Григорий посмотрел на рисунок. На ней не было лица, имени или чужого письма. Только автобус, море и след, который сам оставили для того, чтобы его нашли.

— Только надпись. И без публикации.

— Без публикации.

Она сделала один снимок, показала экран Григорию и убрала телефон. Он заметил, что ей стоило усилия не снять весь салон. Это усилие он уважал больше, чем её обычные уверенные слова.

У двери стоял мальчик лет восьми в шапке с помпоном. Он смотрел на них, держа стакан какао.

— Это ваш автобус? — спросил он.

— Нет, — сказала Вера.

— Тогда почему вы в нём?

Григорий ответил раньше:

— Проверяем, чтобы никого не придавило на дороге.

Мальчик подумал.

— А он далеко едет?

— В Астрахань.

— Там море?

— Река, — сказал Григорий.

Мальчик кивнул, будто это было почти то же самое, и убежал к матери.

Вера смотрела ему вслед.

— Детям проще с маршрутом.

— Детям проще спросить.

— А взрослым?

— Взрослые сначала делают вид, что уже знают ответ.

Она улыбнулась.

— Это ты сейчас про себя?

— Это я сейчас про людей.

— По отдельности и недолго?

Он не улыбнулся, но почувствовал, что хотел бы. Это было непривычно.

Они вернулись в кабину. Вера положила телефон в чехол и застегнула молнию.

— Волгоград дальше по дороге, — сказала она.

— Я знаю карту.

— Я не про карту. Я про Саида.

— Десять минут, — сказал Григорий.

— У тебя все важные решения на десять минут.

— Потому что через десять минут обычно понятно, надо ли ехать дальше.

— А если не понятно?

Он посмотрел на коробку между ними.

— Тогда едем осторожно.

Ночью они остановились у мотеля, где над входом мигала вывеска «СОН». Администраторша выдала им один ключ и сказала, что второй номер заняли дорожники.

— Две кровати, — добавила она. — Не детский сад.

— Два номера, — сказал Григорий.

— Один свободный.

Вера посмотрела на него.

— Я могу спать на полу. Я вела свадьбу в деревне, где жених упал в колодец, а гости три часа пели, чтобы его не забыли.

— Я сплю в кабине.

— Там холодно.

— Там тихо.

Она забрала ключ.

— Тогда я буду шуметь очень аккуратно.

Григорий всё-таки вошёл в номер, но сел в кресло в куртке. Вера устроилась на кровати и достала открытки, не трогая писем. Несколько минут они слышали только трубы в стене и далёкий шум грузовиков.

— Ты правда не любишь людей? — спросила она.

— Я говорил: люблю по отдельности.

— А почему недолго?

Он посмотрел в окно. На парковке стоял эвакуатор, а за ним темнела «Ласточка».

— Потому что у людей всегда есть то, что они не говорят. А потом оказывается, что ты должен был понять сам.

Вера медленно сложила открытку.

— Может, они не говорят, потому что не знают, можно ли.

— Можно спросить.

— Ты спрашиваешь?

Он не ответил. Она не стала добивать вопрос. Это было лучше, чем ответ.

Перед сном Вера сказала:

— Завтра я не полезу в автобус без тебя.

— Это не просьба о разрешении?

— Нет. Это я говорю, что заметила границу.

Григорий кивнул. Потом достал из кармана ключи от «Ласточки» и положил их на стол между ними.

— Завтра поедем в Волгоград. На десять минут.

Вера посмотрела на ключи, но не взяла.

— Договорились.

За окном ветер стукнул по кузову автобуса. Григорий прислушался, потом понял, что это всего лишь ветка. Он не встал проверять. Не потому, что перестал бояться поломок. Просто впервые рядом был человек, который тоже слышал этот звук.

Утром Вера проснулась раньше него. Григорий спал в кресле, наклонив голову к плечу, словно даже во сне пытался не занять слишком много места. На столе лежали ключи от «Ласточки», карта и пустой стакан из-под чая. Вера смотрела на них и думала о женщине, которая сказала: «Не трогайте это».

Раньше отказ подстегнул бы её. Она привыкла к тому, что хороший ведущий умеет найти дверь, которая откроется, если сказать правильную фразу. Но этот голос не оставил ей фразы. Только границу.

Она открыла блокнот и написала: «Отказ — тоже ответ». Потом зачеркнула слово «тоже». Оно звучало так, будто отказ был чем-то второстепенным по сравнению с согласием. Она написала заново: «Отказ — ответ».

— Ты разговариваешь с бумагой? — спросил Григорий, не открывая глаз.

— Бумага не перебивает.

— Она ещё хуже. Потом всё помнит.

Вера закрыла блокнот.

— Ты жалеешь, что разрешил позвонить?

Он сел ровнее, потёр ладонью лицо.

— Нет. Теперь знаем, что один человек не хочет, чтобы мы лезли.

— А это важно?

— Да.

— Почему?

— Потому что раньше мы этого не знали.

Вера посмотрела на него. Ответ был простой, но не холодный. Он говорил о границе так, будто она была частью карты: не стена, которую нужно обойти, а место, где нужно остановиться, чтобы не въехать в чужой двор.

— А Саид? — спросила она. — Мы к нему всё равно едем?

— Он оставил адрес в автобусе. Это не то же самое, что случайный номер на открытке.

— Ты решил, что это приглашение?

— Я решил, что можно проверить. И если он скажет нет, развернёмся.

Вера кивнула. Ей хотелось спросить, почему тогда Соню нельзя было проверить так же. Но поняла, что в обоих случаях разница была не в праве искать, а в том, что делать после ответа.

На парковке она увидела женщину из соседнего номера. Та курила у машины и смотрела на «Ласточку».

— Вы артистов возите? — спросила женщина.

— Раньше возили, — ответила Вера.

— Жалко. Мой муж играл на баяне. Никому не нужен был, пока не умер. Потом все вспомнили, какой талант.

Вера почувствовала знакомый толчок: спросить имя, записать, найти фотографию. Но женщина не просила стать частью истории. Она просто докуривала сигарету в холодном утре.

— Наверное, вам его не хватает, — сказала Вера.

Женщина пожала плечами.

— Иногда. Больше мне не хватает, что он не мыл посуду. Злиться было проще.

Она села в машину и уехала. Вера осталась с этой фразой, которая не требовала ни кадра, ни объяснения.

Когда Григорий завёл эвакуатор, Вера не включила музыку. Дорога до Волгограда тянулась ровно и долго. В какой-то момент он сам сказал:

— Можешь поставить тихо.

Она посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Нет. Но попробуем.

Вера включила старую инструментальную мелодию без слов. Григорий не выключил её. За ними «Ласточка» ехала на тросе, а впереди медленно появлялось название города, написанное на синем дорожном щите. На этот раз они не торопились назвать это знаком. Это был просто адрес, к которому они могли доехать.

На подъезде к Волгограду Григорий увидел на обочине старый автобус без колёс. Он стоял за забором мастерской, заросший бурьяном, с выбитыми окнами. Вера тоже его заметила.

— Видишь? — спросила она. — Похож.

— Не похож. У того крыша другая.

— Но тоже кто-то куда-то возил.

Григорий сбавил скорость. Возле автобуса возился мужчина в синей спецовке. Григорий хотел проехать мимо, но Вера не сказала ни слова. Это было важнее просьбы: она оставляла решение за ним.

Он включил поворотник.

— Пять минут, — сказал он.

— Не десять?

— Пять. Не делай из этого событие.

Мужчина у забора оказался сторожем. Он не знал Люсю, но сказал, что в девяностые по области ездили десятки клубных автобусов.

— После закрытия домов культуры всё пошло на металл, — сказал он. — Люди думали, что железо не помнит. А оно только ржавеет медленнее, чем люди забывают.

Вера услышала фразу и инстинктивно потянулась к телефону. Потом остановилась.

— Можно я запишу это в блокнот? — спросила она.

Сторож посмотрел на неё.

— Записывай. Только имя моё не надо. Я здесь ни при чём.

— Хорошо.

Она записала: «Сторож у старого автобуса: железо ржавеет медленнее, чем люди забывают». Потом показала запись Григорию, как делала теперь с любыми чужими словами.

— Нормально?

— Напиши, что это его слова, — сказал он.

— Уже написала.

Сторож посмотрел на «Ласточку» на тросе.

— Эту тоже на разбор?

— Пока везём, — ответил Григорий.

— Пока — хорошее слово, — заметил мужчина. — У него нет претензии на вечность.

Григорий ничего не сказал. Он не любил, когда незнакомые люди попадали в точку случайной фразой. Но по дороге обратно к трассе он думал именно о слове «пока». За два дня оно стало значить больше, чем срок в накладной.

В кабине Вера аккуратно положила блокнот в чехол от микрофона.

— Пять минут закончились, — сказала она.

— Вижу.

— Ты сам остановился.

— Вижу.

— Просто фиксирую факт.

Он посмотрел на неё. Вера улыбалась, но не пыталась сделать его лучше, чем он был.

— Фиксируй тише, — сказал он.

— Постараюсь.

И они поехали дальше. Волгоград поднимался впереди рекламными щитами, мостами и дымом над заводами. Где-то среди этого города жил человек по имени Саид, которого они не знали. Григорий не называл это поиском. Но он больше не ехал так, будто любой поворот был ошибкой.

Вечером в гостинице Вера открыла ноутбук. На экране лежали короткие видео с утра: ржавая надпись на автобусе, трасса в сером свете, её рука с кофе, пустая обочина. В папке был файл с названием «ДОРОГА С ИСТОРИЕЙ». Так просил заказчик.

Григорий увидел экран, когда проходил к чайнику.

— Уже монтируешь?

— Смотрю, что есть.

— И что есть?

Вера закрыла ноутбук наполовину.

— Красивые кадры. И ни одного, который я могу честно назвать своим.

— Дорога твоя не была?

— Дорога — да. Но автобус не мой. Письма не мои. Люся не моя. Даже ты не мой.

— Это точно.

— Спасибо за поддержку.

Григорий налил чай.

— Я не сказал, что нельзя делать ролик.