Нулевой километр

Мустафа Абдельгауад

Нулевой километр

НУЛЕВОЙ КИЛОМЕТР

роман

abdelgauad moustafa

Полное издание

Главы 1–16

Псков — Астрахань

ЧАСТЬ I

Груз без адреса

Глава 1. Груз, который не говорит

Снег в Пскове лежал не белый, а серый, будто город уже успел прожить на нём целую зиму и теперь не хотел признавать, что это всё ещё снег. Григорий Баранов выехал из промзоны на эвакуаторе в пять сорок, когда фонари ещё горели, а люди, которые работают днём, только начинали думать, что пора вставать.

На тросе позади него качался старый синий автобус. На боку сквозь ржавчину угадывалась надпись «ЛАСТОЧКА», но буква «О» почти съехала вниз, будто сама устала держаться на металле. Автобус не ехал — его везли. И Григорию нравилась эта разница. Когда вещь не едет сама, за неё можно отвечать спокойно: закрепить, проверить, довезти, сдать. Никаких разговоров по дороге.

У перекрёстка дорогая машина подрезала его и остановилась поперёк полосы. Из неё вышел мужчина в пуховике, слишком чистом для этой дороги, и замахал руками.

— Эй! Ты мне зеркало снёс!

Григорий включил аварийку, вышел и посмотрел на зеркало. Оно висело криво, но было целым. Мужчина держался за него с таким видом, словно от этого зависела судьба семьи.

— Нет, — сказал Григорий.

— Что значит «нет»? Оно криво!

— Оно было криво до меня.

— Ты откуда знаешь?

Григорий посмотрел на белую полосу старой грязи под креплением.

— По прямому только езжу. Кривое замечаю заранее.

Мужчина открыл рот, но Григорий уже сел обратно. Он не любил спорить с людьми, которые хотели выиграть разговор вместо того, чтобы понять, что случилось. За его спиной автобус тихо скрипнул на тросе.

— Я тоже так думаю, — сказал Григорий, не оборачиваясь.

В кабинете перевозчика пахло растворимым кофе, мокрыми куртками и бумагой. Работодатель, Виктор Степанович, сидел за столом, засыпанным накладными. Его пальцы были жёлтые от табака, хотя на двери висела табличка «НЕ КУРИТЬ».

— Хорошо, что ты рано, Гриша, — сказал он. — Заказ простой. Псков — Астрахань. Автобус на разбор. Без остановок, кроме топлива. Владелица умерла, наследники продали. Покупатель ждёт металл.

— Кто наследники?

Виктор Степанович поднял глаза.

— Тебе зачем?

— Чтобы знать, кто потом скажет, что я не туда довёз.

— Никто не скажет. Всё подписано.

Он протянул папку. Григорий не взял её сразу.

— Ключи есть?

— Он не едет.

— Я спросил про ключи.

Работодатель раздражённо щёлкнул ящиком стола.

— В бардачке. Зачем тебе?

— Чтобы знать, что он не поедет сам.

Виктор Степанович усмехнулся, будто Григорий сказал что-то смешное.

— Любишь ты порядок.

— Порядок меня хотя бы не перебивает.

Он пролистал договор. Григорий читал медленно, не потому, что не понимал слова, а потому, что понимал, как слова умеют менять смысл, если пробежать их глазами. Срок доставки. Стоимость. Ответственность за повреждение. Штраф за срыв. Внизу мелким шрифтом — согласие на изменение маршрута по распоряжению заказчика.

— Это что? — спросил он.

— Обычная строчка.

— Кто может распоряжаться?

— Я. Покупатель. Диспетчер. Не переживай, никто не заставит тебя ехать в Якутию.

Григорий закрыл папку.

— Если маршрут меняется, звонишь мне. Не пишешь в чат.

— Как всегда.

— И если автобус где-то оставляю, фиксирую место.

— Как всегда.

Виктор Степанович потянулся за второй папкой.

— Ещё одно. С тобой поедет пассажир.

Григорий не сразу понял услышанное.

— Нет.

— Будет. За неё доплата.

— В кабине место для меня и аптечки.

— Аптечка молчит. Она — нет.

Дверь открылась раньше, чем Григорий успел ответить. В кабинет вошла женщина в ярком жёлтом пальто, с чехлом для микрофона через плечо и телефоном, который она держала так, будто он только что сообщил ей важную новость. Волосы у неё были собраны небрежно, но лицо — слишком собранное для такой одежды.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Вера. Я по поводу дороги, рекламы, оплаты и того, чтобы меня не оставили на заправке в Твери.

Григорий посмотрел на Виктора Степановича.

— Астрахань в другую сторону.

— Это был пример, — ответила Вера. — Я работаю с примерами.

Работодатель довольно откинулся в кресле.

— Вера снимет короткий ролик для компании. Про доставку с историей. Автобус старый, картинка хорошая. Ей нужно место в кабине.

— У меня в кабине место для меня и аптечки, — повторил Григорий.

— Я компактнее аптечки, — сказала Вера. — И говорю интереснее.

Григорий посмотрел на неё. Вера выдержала взгляд, но улыбка у неё появилась чуть позже, чем должна была. Он заметил это. Улыбки, которые приходят с задержкой, обычно что-то прикрывают.

— Сколько доплата? — спросил он.

Виктор Степанович назвал сумму.

Григорий снова посмотрел на Веру.

— Аптечка остаётся.

— Я не претендую, — сказала она. — У меня есть термос, но он не занимает много места.

— Если прольёшь — сама сушишь сиденье.

— Вот это уже похоже на договор.

Он подписал бумаги. Когда они вышли на стоянку, Вера остановилась у «Ласточки» и медленно обошла автобус. Она не доставала камеру сразу. Сначала провела рукой над ржавой надписью, не касаясь металла.

— Красивый, — сказала она.

— Ржавый.

— Ржавчина — это старость с цветом.

— Это железо, которое сдалось.

Вера посмотрела на него внимательнее.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Когда еду — меньше.

— Отлично. Я умею заполнять тишину.

— Не надо.

Она достала телефон и всё-таки включила камеру.

— Перед вами легендарная «Ласточка», — произнесла она мягким, уверенным голосом. — Она проехала тысячи километров, пережила свадьбы, выборы, три ремонта и, судя по запаху, один особенно трудный майонез.

Григорий подтянул трос.

— Не называй его легендарным.

Вера опустила телефон.

— Почему?

— Потому что в легендах обычно никто не проверяет левое колесо.

— А ты проверяешь?

— Я проверяю всё, что потом может упасть на дорогу.

Она помолчала. Потом выключила камеру.

— Ладно. Без легенды. Что сказать?

Григорий удивился вопросу. Обычно люди не спрашивали, как называть вещи. Они просто называли так, как им выгодно.

— Скажи: автобус на буксире. Старый. Едет на разбор.

— Это очень грустно.

— Это точно.

Вера смотрела на автобус ещё несколько секунд.

— Точность не всегда делает меньше грустно.

Он не ответил. Ему не понравилось, что она сказала это без шутки.

В кабине она села осторожно, поставила термос между сиденьями и пристегнулась. Григорий заметил, что пальцы у неё дрожат, хотя она пыталась спрятать руки под рукавами.

— Ты боишься дороги? — спросил он, прежде чем успел решить, что это не его дело.

Вера улыбнулась той самой запоздалой улыбкой.

— Я боюсь стоять на месте. Это считается?

— Нет.

— Тогда не знаю.

Григорий завёл двигатель. За лобовым стеклом серый Псков медленно уходил назад: шиномонтаж, гаражи, киоск с закрытыми ставнями, мужчина с собакой в оранжевом жилете. «Ласточка» качнулась на тросе.

Вера потянулась к телефону.

— Музыка?

— Нет.

— А если я скажу, что это важная часть творческого процесса?

— Скажи после Астрахани.

— Ты не любишь людей?

Григорий посмотрел на пустую трассу.

— Люблю. По отдельности. Недолго.

Вера тихо засмеялась. Не так громко, как в кабинете, и он вдруг понял, что она умеет смеяться без зрителей.

— Тогда интервью, — сказала она. — Вопрос первый: что вы чувствуете, перевозя автобус в последний путь?

— Что у него плохо закреплено левое колесо.

— Это не чувство.

— Другого нет.

Она хотела ответить, но из-за спины донёсся сухой металлический стук. Григорий выключил радио, которого и так не было, нажал тормоз и почувствовал, как натянулся трос.

— Что? — спросила Вера.

— Сидишь.

— Я и так сижу.

— Тогда не выходишь, пока не скажу.

Он остановил эвакуатор на широком участке обочины. Ветер шёл по полям ровно, без препятствий. Позади них «Ласточка» медленно успокаивалась на тросе, будто тяжело дышала.

Григорий взял перчатки, фонарь и ключ от бардачка, который ещё не успел положить в ящик. Уже закрывая дверь, он услышал, как Вера тихо сказала:

— Я не буду мешать.

Он обернулся.

— Не обещай того, чего не знаешь.

Она смотрела на него спокойно.

— Хорошо. Тогда я постараюсь не мешать.

Григорий кивнул. Это было не согласие и не доверие. Просто первая точная фраза между ними.

Он пошёл к автобусу, а Вера осталась в кабине. Через стекло она смотрела, как он проверяет трос, колёса, крепления, как наклоняется к ржавому боку «Ласточки» так, будто разговаривает с ней на языке железа. Потом она всё-таки открыла дверь, взяла из чехла микрофон — и тут же положила обратно.

Пока что дорога не просила у неё голоса.

Григорий обошёл автобус дважды. На второй круг Вера всё-таки вышла, но остановилась у заднего бампера, оставив между собой и тросом несколько метров.

— Я сказала, не мешать, — напомнила она.

— Ты сказала, постараешься.

— Вот. Я стою и стараюсь.

Он посветил фонарём под днище. Из-под пола капала вода. Не ручьём, но с ровной настойчивостью, от которой у Григория сразу испортилось настроение. Вода на буксируемом автобусе могла означать старую систему охлаждения, дырявую трубу, растаявший снег, чужую бутылку. Пока не посмотришь, это всегда означало всё сразу.

— Что там? — спросила Вера.

— Вода.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она выдохнула, но не ответила резко.

— Потому что я не знаю, опасно ли.

Григорий поднял на неё глаза. Обычно люди задавали такие вопросы с требованием: успокой меня. Вера спросила иначе — будто хотела понять, где заканчивается её любопытство и начинается его работа.

— Пока не знаю, — сказал он. — Если течёт из системы, надо смотреть. Если из салона, хуже для пола, не для дороги.

— А если автобус развалится?

— Он не развалится. Я его не так закрепил.

— Это звучит почти как «не волнуйся».

— Нет. Это звучит как «я проверил».

Вера кивнула. Её лицо стало серьёзнее.

— Хорошая разница.

Он опустился на колено у технического люка. Металл держался на двух старых защёлках, одна была замотана изолентой. Григорий достал отвёртку, но защёлка не поддалась.

— Ключи из бардачка? — спросила Вера.

— Для дверей, не для этого.

— Может, я подержу фонарь?

— Не надо.

Вера уже сделала шаг назад, когда он добавил:

— Подержи. Только не светить мне в глаза.

Она взяла фонарь обеими руками. Свет лег на люк ровно, почти неподвижно. Григорий заметил, что она не задаёт больше вопросов. Просто стоит, чуть наклонившись, и молчит. Тишина у неё была другой, чем у него. Его тишина закрывала дверь. Её, похоже, оставляла дверь открытой, хотя она сама не знала, что делать дальше.

Защёлка отскочила. Люк приоткрылся, но внутри было темно и пахло мокрой древесиной. Григорий посветил глубже. Он увидел несколько гнилых досок, старую проводку, узкую полоску ржавчины. Ничего, что требовало немедленно снимать автобус с троса.

— Ну? — спросила Вера.

— Пол мокрый. Поедем медленнее.

— И всё?

— А ты ждала тайный подземный ход?

— Не знаю. У меня работа такая: надеяться, что в обычной вещи есть что-то ещё.

Григорий закрыл люк.

— У обычной вещи обычно есть плесень, проводка и незакрытая страховка.

— Ты очень умеешь разрушать надежду.

— Это не моя работа.

— А какая твоя?

Он вытер руки о ветошь и посмотрел на эвакуатор, на автобус, на прямую полоску шоссе, которая исчезала в сером воздухе.

— Довезти то, что мне отдали. Не потерять. Не сломать больше, чем уже сломано.

Вера опустила фонарь.

— А если тебе отдали не вещь?

Григорий посмотрел на неё.

— Тогда кто-то плохо заполнил накладную.

Она улыбнулась, но не стала спорить. Вместо этого подошла к двери эвакуатора и остановилась.

— Можно я всё-таки договорюсь с тобой о правилах?

— У нас уже есть правила.

— У тебя есть правила. Я хочу знать, какие из них касаются меня.

Он вздохнул. Разговоры о правилах обычно начинались с того, что кто-то хотел нарушить их красиво. Но Вера стояла с фонарём в руках и ждала.

— Не отвлекаешь, когда я веду. Не выходишь к автобусу без меня. Не снимаешь людей, если встретим. Не трогаешь бумаги, вещи и всё, что не твоё.

— А я могу задавать вопросы?

— Можешь. Не обещаю отвечать.

— Хорошо. Мои правила: ты не называешь меня «девушка» и не принимаешь решение оставить меня где-нибудь без разговора.

— Я бы не оставил.

— Ты так говоришь, потому что я сейчас рядом.

Он хотел возразить, но понял, что не может объяснить, почему она не права. С чужими людьми он всегда выбирал самое короткое решение. Иногда короткое означало честное. Иногда — просто удобное.

— Не оставлю без разговора, — сказал он.

Вера протянула ему руку. Григорий посмотрел на её перчатку, потом коротко пожал.

— Договорились?

— До Астрахани, — сказал он.

— Это и есть договор.

Они сели в кабину. Вера не включила музыку. Через несколько километров она достала блокнот и начала писать от руки, медленно, без камеры. Григорий видел это боковым зрением.

— Что записываешь?

— Ничего для ролика.

— А для чего?

Она подумала.

— Чтобы не забыть, что ты сказал про накладную.

— Я много сказал?

— Не очень. Но у тебя каждое слово как гайка. Если потерять, потом непонятно, чего не хватает.

Григорий хотел сказать, что это глупое сравнение. Вместо этого проверил зеркало. В нём «Ласточка» ехала точно по центру полосы, на расстоянии, которое можно было удержать.

К полудню они остановились у маленького магазина на трассе. Григорий купил воду, хлеб и упаковку дешёвого сыра. Вера вышла с кофе и двумя булочками.

— Я думала, мы едим вместе, — сказала она.

— Мы не договаривались.

— Это не просьба о браке. Просто у тебя хлеб, у меня булочки.

Он посмотрел на её бумажный пакет.

— У меня сыр.

— Значит, у нас почти обед.

Они ели, стоя у эвакуатора. За спиной у них автобус тихо покачивался от ветра. Вера не снимала, не задавала вопросов, не пыталась сделать из этой остановки сцену. Григорий заметил это и почему-то почувствовал, что обязан сказать что-то взамен.

— Ты почему взялась за этот ролик?

Вера откусила булочку и слишком долго жевала.

— Деньги нужны.

— Всем нужны.

— Тогда потому что я умею говорить. Иногда это единственное, за что мне платят.

— Хорошо говоришь?

— Раньше думала, что да.

Он посмотрел на неё. Она не стала объяснять. Григорий не спросил. Впереди была дорога, позади — автобус, а между ними впервые появилось не только соглашение о правилах, но и незаданная вещь, которую оба заметили.

Когда они снова тронулись, стук сзади вернулся. На этот раз он был громче.

Григорий выключил двигатель у следующей обочины.

— Сидишь, — сказал он.

Вера посмотрела на него.

— Это приказ?

— Это пока вопрос безопасности.

Она кивнула.

Григорий вышел к «Ласточке», уже зная, что мокрый пол придётся открыть глубже. Ветер бил ему в лицо. За стеклом Вера смотрела на него, не включая телефон. На дороге не было никого, кто мог бы сказать, что именно они нашли под старым автобусом.

Но Григорий вдруг понял: если находка будет, он уже не сможет сделать вид, что ехал один.

Он снова поднял фонарь. Вера стояла у кабины, как обещала, но не отворачивалась. Дорога между ними была короткой — несколько шагов по мокрому асфальту, — и всё же раньше ему казалось, что именно на таких расстояниях начинаются самые ненужные разговоры.

— Вера, — сказал он.

Она сразу подошла на полшага, потом остановилась.

— Да?

— Если я скажу «стой», ты стоишь. Не потому, что я главный. Потому что я вижу то, чего ты пока не видишь.

Она кивнула.

— А если я скажу «подожди», ты тоже подождёшь?

Григорий хотел спросить, что именно она может увидеть такого, чего не увидит он. Но вместо этого посмотрел на коробку в кабине, на её чехол с микрофоном, на автобус, который молча тянул за собой чужой вес.

— Попробую, — сказал он.

Вера улыбнулась не сразу. Но на этот раз в улыбке не было защиты.

— Для первого дня это почти много.

Григорий выключил фонарь. До следующей заправки было семьдесят километров. Он знал это точно. Остальное пока не поддавалось счёту.

На следующей заправке Вера не вышла сразу. Она сидела в кабине и смотрела на чехол с микрофоном. Григорий заметил, что она держит его так, словно тот стал тяжелее.

— Не снимаешь? — спросил он.

— Не знаю, что снимать. У тебя очень длинная дорога и очень короткие ответы.

— Хороший ролик получится.

Вера усмехнулась.

— Ты шутишь?

— Нет. Но это было похоже на шутку.

Она открыла чехол, вынула микрофон и положила его на приборную панель. Не включила.

— Я могу записать только звук дороги, — сказала она. — Без тебя. Без автобуса. Просто чтобы потом не забыть, как всё началось.

Григорий подумал. Шум двигателя, ветер в зеркалах, редкий гул проезжающих машин — всё это не было его. И всё же дорога могла принадлежать всем, кто по ней ехал.

— Записывай, — сказал он. — Только не называй это историей.

— А чем?

— Шумом.

Вера нажала кнопку. Несколько минут они сидели молча, пока в микрофон попадали двигатель, щелчок поворотника, далёкий грузовик, пластмассовая крышка термоса. Потом она выключила запись.

— Сорок секунд, — сказала она.

— И что там?

— Ничего особенного.

Григорий кивнул.

— Хорошо.

Вера посмотрела на него внимательнее.

— Ты правда так думаешь?

— Особенное обычно появляется, когда люди пытаются сделать вид, что его нет.

Она убрала микрофон в чехол. На этот раз его молчание не казалось ей отказом. Оно стало частью договорённости: не всё нужно превращать в слова, чтобы заметить, что это произошло.

Глава 2. Коробка под полом

Второй раз Григорий остановился уже не потому, что услышал стук. Он остановился потому, что стук исчез.

Тишина за эвакуатором была хуже. Пока железо жалуется, оно хотя бы сообщает, где искать. Когда оно перестаёт, остаётся только ждать, что скажет дорога дальше.

Он поставил машину на широкую обочину у редких берёз. Поля с обеих сторон уходили в белёсую даль, снег лежал пятнами, а ветер шевелил сухую траву так, будто под ней что-то маленькое пыталось выбраться наружу. «Ласточка» стояла за эвакуатором, наклонившись чуть вправо. Вода больше не капала. Это не успокаивало.

— Можно я выйду? — спросила Вера.

Григорий уже хотел сказать «нет». Потом вспомнил их договор.

— Можно. Но стоишь у кабины. И не трогаешь ничего без спроса.

— Я удивлена, что ты не добавил «и не дышишь».

— Если будешь дышать в трос, вернёшься в кабину.

Она вышла, запахнула жёлтое пальто и остановилась там, где он показал. Григорий открыл технический люк шире. Под верхними досками виднелась влажная земля, старый утеплитель, провода, которые давно должны были заменить. Он поддел край ближайшей доски отвёрткой. Дерево не выдержало и отломилось с сухим треском.

Что-то металлическое глухо ударилось о пол.

Вера подняла голову.

— Это что?

— Не знаю.

— Ты сейчас почти взволнован.

— Я сейчас почти зол. Разница есть.

Под доской лежала жестяная коробка, обмотанная потемневшей верёвкой. Она была размером с обувную коробку, но тяжёлая на вид. На крышке не было ни замка, ни подписи. Только коричневые пятна от влаги и один след детской наклейки: крыло ласточки, от которого осталась синяя дуга.

— Не трогай, — сказал Григорий.

— Я не трогаю.

— Ты уже наклонилась.

— Я глазами трогаю.

Он надел другие перчатки, осторожно вытащил коробку и поставил её на асфальт рядом с собой. Верёвка развалилась от одного движения. Крышка приподнялась сама, будто коробка долго ждала не человека, а воздуха.

Внутри лежали фотографии, несколько сложенных писем, кассета в прозрачном футляре, открытки с городами и тонкая тетрадь в клетку. На верхней фотографии молодая женщина в красном платье стояла у «Ласточки». Вокруг неё были дети с шарами, а на заднем плане — растянутая тканевая растяжка: «КЛУБ В ПУТИ».

Вера медленно присела на корточки, но рук не протянула.

— Можно посмотреть?

Григорий не ответил сразу. Он видел, что ветер может унести листы, что вода уже повредила углы фото, что коробку нужно убрать в сухое место. Но Вера спросила. Не сделала вид, будто ответ очевиден.

— Фотографии — можно. Письма — нет.

— Почему фотографии можно?

— Потому что они лежат сверху.

— Это не моральный принцип.

— Это принцип, который у нас есть.

Вера кивнула.

— Хорошо.

Она взяла первую фотографию двумя пальцами за края. На обратной стороне было написано фиолетовыми чернилами: «Люся. Ржев. День города. 1998». Вера не читала вслух, просто показала надпись Григорию.

— Люся, — сказала она. — Значит, она была хозяйкой автобуса?

— Не значит.

— Руководительницей клуба, может быть.

— Может быть.

— Ты всегда оставляешь себе только слово «может быть»?

— Пока не знаю — да.

Вера посмотрела на кассету.

— А это можно?

— Нет.

— Ты же не знаешь, что на ней.

— Именно.

Она выдохнула, но не обиделась. Вместо этого начала раскладывать фотографии на капоте эвакуатора, чтобы ветер не унес. Григорий хотел остановить её, потом увидел, что она делает это аккуратно. На одной фотографии «Ласточка» стояла у школы. На другой — возле магазина, где женщины в пальто смеялись, держа стаканы с чаем. На третьей — мальчик в костюме зайца сидел у автобусной двери и смотрел в камеру с таким лицом, будто его только что обманули.

— Она ездила по городам, — сказала Вера. — С концертами, праздниками.

— Или с арендой на свадьбы.

— Тебе обязательно всё обесценить?

— Я не обесцениваю. Я пытаюсь понять, почему оно лежало под полом.

Вера замолчала. Это был хороший вопрос. Весёлые фотографии и спрятанная коробка не соединялись в одну простую историю.

Порыв ветра перевернул один из листов. Письмо выскользнуло из стопки и упало на асфальт раскрытым. Григорий наклонился, но Вера оказалась быстрее. Она подняла лист, не успев не увидеть первую строчку.

Её лицо изменилось.

— Что? — спросил он.

— Я не хотела читать.

— Тогда не читай.

— Там уже видно.

Она держала письмо так, будто оно обжигало пальцы.

— Прочитай мне только имя, — сказал Григорий.

Вера посмотрела на первую строчку.

— «Соня».

— Дальше не надо.

Она кивнула. Но ветер снова толкнул лист, и несколько слов оказались между ними, слишком отчётливые, чтобы сделать вид, будто их нет: «Я не ушла. Меня попросили исчезнуть».

Григорий протянул руку.

— Дай.

Вера отдала письмо сразу. Он сложил его вчетверо, не перечитывая, и положил обратно в коробку. Его пальцы были спокойными. Внутри было не спокойно.

— «Попросили исчезнуть» — это не про автобус, — сказала Вера.

— Про автобус тоже может быть не про автобус.

— Ты понимаешь, что сказал?

— Да. Что мы не знаем.

Вера посмотрела на него так, будто хотела бросить что-то резкое, но удержалась.

— Если Соня жива, она может двадцать лет ждать ответа.

— Или двадцать лет не хотеть, чтобы ей звонили из машины на трассе.

Эта фраза ударила точнее, чем он рассчитывал. Вера отвела взгляд.

— Ты думаешь, я не понимаю границы?

— Я думаю, ты любишь открывать двери.

— А ты любишь держать их закрытыми.

— Иногда дверь закрыта не для того, чтобы мешать.

— А иногда — чтобы никого не услышать.

Они стояли по разные стороны коробки. Ветер трепал фотографии, и Григорий вдруг почувствовал нелепость их спора: два чужих человека на обочине решали, кто имеет право на письмо, которое не адресовано ни одному из них.

— Уберём всё в кабину, — сказал он. — Потом поедем. В кафе посмотрим адреса на открытках. Только адреса.

Вера прищурилась.

— Это уступка?

— Это сухое место.

— Хорошо. Тогда сухое место с адресами.

Он не улыбнулся, но не запретил ей говорить.

В кабине коробка заняла место между аптечкой и термосом. Григорий закрепил её ремнём так же, как крепил канистру с инструментами. Вера заметила.