Башня молчания

Во-вторых, не верилось, что там кто-то живет. Никого же нет. Если бы стояло много-много домов, то можно говорить о полноценной жизни.

Ни страха, ни ужаса загород не вызвал, только удивление.

Игнатов сверился с маршрутом. Этот поезд шел всех дальше, но журналисту нужно было еще дальше. Последнюю станцию назвали, не проявив фантазии: «Конечная 7». Вполне функционально и информативно.

Борис сошел на платформу, еще раз удивился безлюдности и, заметив небольшое строение вдалеке, решил дойти до него.

Тускло горящая надпись «Кафе Бесконечность» не внушила доверия. Не было похоже это на кафе. Скорей уж общественный туалет или складское помещение.

Игнатов прошел внутрь заведения через стеклянные двери и убедился, что на самом деле перед ним интерьер кафе. Людей не оказалось. Все столики пусты. Он сел за ближайший к раздаточной стойке стол.

Сразу подошел заспанный официант и произнес:

— Пока только напитки. Алкогольные тоже есть.

— Зеленый чай?

— Большую или малую порцию.

— Большую, — не думая попросил Борис.

Чай подали минуту спустя.

Игнатов сидел, не спеша пил чуть остывший чай, не понимая вкуса, размышляя над тем как добраться до точки назначения. Куда идти, то есть, в каком направлении он знал, но не шагать же пешком несколько десятков километров? Мысли двигались осторожно, но все время спотыкались об агорафобный пейзаж, который он полтора часа видел из окна поезда. Спросить у персонала? Мысль проста. Но сонный официант, что подал чай, не вызвал доверия. Журналист заметил маску отстраненности и безразличия, хотя не маска, официант не играл, он и был таким. Безразличие на лице официанта выглядело естественно.

Борис оторвал взгляд от стола и посмотрел на раздаточную стойку. За ней стоял тот самый официант и перебирал стаканы на подносе: брал, протирал белоснежным полотенцем и возвращал на поднос, ставя вверх дном.

В дверном проеме появились молодые люди в непонятной форме. Принадлежали они к военным, или к каким-нибудь родам войск, не ясно. Может, к общественной волонтерской организации, или к правоохранительным органам. Казалось, нерадивый модельер повыдергивал куски из разных журналов по выкройке и замешал их в ядреную эклектику. Молодежь осторожно прокралась, будто протекла между столиками, напоминая бесформенных черных амеб, увлекаемых течением. Официант отчего-то напрягся. Игнатов посмотрел на странную группу людей. Она заняла места справа от него. Молодежь не шумела, только тихо переговаривалась, бросая короткие взгляды по сторонам.

Борис поднялся и направился к выходу. Игнатов ясно различил за собой шум, но, не обращая внимания, взялся за дверную ручку. Это последнее, что он запомнил. В следующее мгновение кто-то ударил его по затылку, и темнота накрыла сознание. Искры посыпались из глаз, но даже они не смогли осветить ситуацию.

Очнулся журналист в кафе на прежнем месте, где и сидел. Официанта и молодых людей в странной форме не оказалось поблизости. К нему подсел незнакомец. Был он худ и аномально высок. Два с лишним метра, машинально отметил Борис.

— Приветствую вас, господин Игнатов, в нашем скромном пространстве.

— Что? — удивился Борис и потер затылок.

Затылок немного ныл.

— Болит?

— Да.

— Скоро пройдет. Скоро вообще всё пройдет.

— Вы кто?

— Неважно.

— Тогда…

— Я — марсианин.

— Марс необитаем.

— Чисто технически вы правы.

— Технически? Это как?

— Номинально.

— Не пудрите мозг.

— Обычно пудрят кожу, а чтобы мозг пудрить, необходимо вскрыть черепную коробку. Те пацаны, видимо, попытались напудрить вам мозг, только вскрыть решили через затылок. Простите. Я отвлекся. Где-то во времена Египетской цивилизации, то есть, шесть тысяч лет назад Марс был обитаем. Но опять-таки технически. Дело в том, что жизнь, разумная жизнь на четвертой планете зародиться не смогла, но разум там присутствовал. Это очень важно. Присутствовал, а не зародился.

— Какая жизнь? На Марсе жизни нет!

— Верно. Разве это жизнь?

И сухопарый незнакомец осмотрелся вокруг, разведя руками.

— Вы вообще, что от меня хотите?

— Лично от вас ничего, поэтому и разговариваю с вами. Если бы желал, то вышел вон. Вначале, как только подсел к вам, хотел предложить вернуться в Мега-Сити, но у вас командировка, а она в глобальном смысле для человечества ничего не изменит. Возможно, не стоило нам оставлять философский камень, но что сделано, то сделано.

— Что вы несете? Какой философский камень? Что вы от меня хотите?

Борис начал раздражаться.

— Ничего.

— Я это уже, черт побери, слышал!

— Причем здесь черт? — Незнакомец задумался на секунду. — Короче, еще увидимся. И поговорим. Номинально я всегда буду с вами. Вот здесь.

Собеседник нажал себе на переносицу, будто поправил невидимые очки.

— Забыл, на себе не показывают. Плохая примета. Вот здесь.

И незнакомец нажал на переносицу собеседника. Игнатов почувствовал теплое прикосновение. Внутри ударил колокол. Игнатова повело в сторону, он завалился, но не упал на жесткий пол, а очутился в кресле.

Борис помотал головой и осмотрелся. Кабинетная обстановка, но неряшливая и скудная: старый обшарпанный стол, за ним висела карта, утыканная флажками, телевизор… Игнатов чуть не раскрыл от удивления рот. Это был старый телевизор. Электронно-лучевая трубка. Пузатый экран матово отсвечивал. Или это retyle. А еще карта. Она сделана из бумаги, в крайнем случае, имела тканевую подложку, а сверху наклеена…

Изумление прервал коренастый незнакомец, возникший словно из воздуха. Он подобострастно обнажил в улыбке зубы и протянул руку:

— Петр Иванович Дорн. Вы уж извините, что мои ребята так с вами поступили — оглушили по голове. Они заметили вашу специфическую внешность. Городскую, скажем так. Кто ж знал, что вы из города, хоть и с русской фамилией.

— Причем здесь фамилия и географическое положение?

— Простите.

— Забудем.

— Вот и славно.

— А где я?

— У меня в кабинете. — Дорн убрал руку. — Вы не волнуйтесь, все будет в лучшем виде.

— Не понял?

— Я командир военного подразделения. Координирую действия юго-восточного фронта, а тут нахожусь по долгу службы.

— Незвездные войны?

— Что?

— Так войны называются.

— Номинальные. Они называются номинальными, но официально безымянными.

— Почему?

— Не придумали названия.

— Простите, не представился. Борис Игнатов. Журналист. Служебная командировка в…

— Не говорите, всё знаю. Ваши документы видел. Мы сможем частично помочь вам с поездкой. Безвозмездно. Сопроводить до границ и передать сепаратистам.

— Какие границы? Какие сепаратисты? Границы стран давно отменены.

— Да вы не волнуйтесь так. Переживаете за сепаратистов? Не стоит. Они нормальные ребята. С ними можно договориться.

— Так почему вы с ними воюете? Ведь я правильно понял? Заключили бы мир.

— Поняли правильно, только мир с ними невозможен. Принципы. Они, юго-восточные, не хотят быть демократичными.

— Ну… Как бы… — Борис потер лоб. Голова еще гудела и плохо соображала.

— Может, вам что-нибудь нужно?

— Нет.

— Тогда я потолкую с ребятами, чтоб те организовали вам сопровождение. В общем-то, они хороши парни, добрые, только на идеологиях повернутые.

— Я так и понял. Заранее спасибо за помощь.

Дорн ушел. Игнатов осмотрелся. Изучил стол. Под оргстеклом лежали только визитные карточки: «Дорн Петр Иванович». Фамилия крупными буквами, а имя и отчество мелким шрифтом. На столе тот самый допотопный телевизор. Рядом с ним лежал черный пульт.

Сколько будет отсутствовать командир подразделения, неизвестно, а тут хоть есть чем развлечься. Борис взял пульт и включил экран.

Важно было провести время, поэтому он не сосредотачивал внимания на одном канале, а перескакивал с одного на другой, как лягушка на болоте с кочки на кочку. Ассортимент передач оказался стандартным, вполне городским. По сути неотличимым от медийного потока Мега-Сити, но со своей спецификой. Поверхностный взгляд выяснил следующее…

Криминальная хроника…

Эротический фильм…

Теннис…

Боевик…

Рок-концерт…

Бокс…

Бои без правил…

Сериал…

Эротический фильм…

Порнографический фильм…

Танцевальный конкурс…

Певческий конкурс…

Биатлон…

Гонки…

Скачки…

Тряска всеми частями тела…

Лотерея…

Телемагазин…

Показ мод…

Порнографический фильм…

Биатлон…

Гонки…

Скачки…

Над Мега-Сити распылили сыворотку правды, население города…

Борис выключил телевизор.

Сыворотка правды? Как ее могли распылить? Так! Стоп! Это ложь. Врать можно, но не так нагло и прямолинейно. Журналистский материал даже не стоило смотреть. Ясно, что его автор работал топором и грубо вытесывал реальность, которую транслировали на экраны в этих местах, а места получали царапины из-за неотшлифованной новости.

Что здесь вообще происходит?

Что это за места такие за пределами Мега-Сити?

От нахлынувшего волнения усталость разлилась по телу и Борис уснул.

Ему вновь приснился незнакомец из кафе. И они опять сидели в том самом кафе «Бесконечность». Сухопарый марсианин, расположившись напротив, улыбнулся и произнес:

— Привет, землянин!

— Здравствуйте.

— Не стоит так официально, ведь мы почти друзья.

— Разве?

— А почему бы и нет?

— Одно сомнительное знакомство.

— Ну, если говорить вообще, а не в частности, то мы вас давно знаем. Мы — марсиане, вас — землян.

— Вы наблюдаете за нами? — Собеседник кивнул. — И цель наблюдения?

— Наблюдать. Мы боимся вступать с вами в прямой контакт. Через видения-сновидения, через измененное, скажем так, человеческое сознание безопаснее.

Борис понял, что спит, следовательно, перед ним осознанное сновидение. Обычно, когда такое происходило, Игнатова накрывала волна разочарования, ибо некуда было бежать от фальшивости ощущений, и его выбрасывало в реальность. Сейчас же журналист всё ясно видел вокруг, точно как в яви: каждая деталь, каждая черточка больше не пытались ускользнуть от внимания. Цвета сбросили с себя серую паутину, они словно очистились, и стало легче дышать. Так легче дышится после дождя. Воды смывают пыль с города, и четче проступает бетонно-металлопластиковая архитектура.

Однако возникло чувство обмана, и чувство сие сказало Борису, что перед ним, да, сон и, да, есть реальный мир, но теперь это не имеет значения, потому как явь и сновидение стали равнозначны друг другу. Теперь не нужно стремиться к подлинности и полноте ощущений, поскольку стремление не имеет смысла.

— Вы нас боитесь? — уточнил Борис. — Почему? Потому что мы агрессивны?

— Дело не в этом. — Гость откуда-то достал сигарету и взглядом поджег ее конец. — Мы тоже не сахар. Если смотреть глобально, то наше правительство думает над одним важным вопросом. — Марсианин затянулся и выпустил в потолок сизый дым. — Стоит ли пускать вас дальше солнечной системы?

— Насколько я знаю, программа по освоению Марса заморожена. Что уж говорить о всей системе. Но… Вы можете нам помешать?

— Отчасти. Есть иное мнение: присоединиться к вам в завоевании планет солнечной системы. Мы объединим денежные потоки и…

— Ясно. Но я так и не понял, как вы к нам относитесь?

— А в вас говорит профессионализм. — Собеседник улыбнулся. — Даже во сне вы остаетесь журналистом.

— Считайте, вас пригласили на интервью.

— Как относимся? Иногда боимся, иногда боготворим, порой не замечаем. Всякий раз по-разному. Ладно, что-то я заболтался. Всё. Конец. Регламент. Поговорим в следующий раз.

Марсианин встал из-за стола и направился к выходу. Пока он шел к двери, напевая странную песенку про яблони, которые будут цвести на его родной планете, Борис провожал гостя взглядом и думал бросить ему вдогонку последний вопрос. Самый важный вопрос. Но что это за вопрос? Игнатову показалось, что он сформулирован, что звучит просто: чем всё это закончится? Но марсианин скрылся за дверью. Журналист вскочил с места, подбежал к выходу и распахнул дверь. Яркий и болезненный свет ослепил, Игнатов проснулся, но за мгновение до пробуждения он услышал ответ: сами увидите!

Дорн наконец-то вернулся.

— Надеюсь, вы не скучали? — спросил он.

— Нет.

— Отлично, а то у меня дела, понимаете, вы уж извините.

— Меня только интересует сохранность моих документов: электронный паспорт, карточка командировки.

— Все в полном порядке. Позвольте задать вопрос?

— Слушаю.

— На карточке не указан адрес командировки, как это понимать?

— Адрес неизвестен. Кстати, вы что-нибудь слышали о сыворотке правды? Литерный поезд с ней где-то разбился, а место катастрофы — и есть конечная цель моей командировки.

— Слышал. Но сами должны понимать, слухи. Это на юго-востоке от нас, но та территория нам неподконтрольна. Она оккупирована нашими врагами, но с ними можно договориться, как я уже упоминал. Вы журналист. Они вас не тронут.

— Было бы неплохо.

— Мы все организуем. Следуйте за мной.

Они вышли в узкий безликий коридор. В коридоре им навстречу попался незнакомец. Он сунул черную папку Дорну. Тот взял ее, на ходу открыл, пролистал и передал Игнатову со словами:

— Здесь, кажется, всё. Проверьте еще раз.

— Да, спасибо. Всё на месте, — ответил Борис, быстро просмотрев документы. — У меня только один вопрос. Как я понимаю, юго-восточный фронт далеко?

— Верно.

— А здесь командный пункт?

— И да, и нет.

— То есть?

— Война войной, но науку двигать тоже нужно. Хоть я и командующий, но в нагрузку дали работу. Здесь проводится научно-исследовательские мероприятия по дневникам правителя Третьего Рейха. То бишь… Ну, он еще сказал, когда пришел к власти, что будет властвовать тысячу лет. Как его звали?

— Не знаю.

— Давно жил такой правитель одного государства. Оно имело много названий в истории: Трусия, Немания. Или нет? Короче, наши ребята дошли до интересного места. Там описывается чтец мыслей. Внешне он выглядит как перстень с большим камнем из полированного базальта. По легенде, я подчеркиваю, по легенде, но, возможно, это является правдой, правитель совершал рукопожатия с надетым перстнем. Перстень соприкасался с кожей оппонента, и он как бы видел общий рисунок мыслей.

— Но каким образом перстень передавал рисунок.

— Чисто технически чтец мыслей, так думают наши ученые, и я с ними соглашусь, производил электромагнитную наводку на мозг правителя, синхронизируясь с биотоками мозга оппонента, происходил резонанс в голове руководителя страны, сигнал усиливался, и рисунок мыслей проявлялся. Но информация требует уточнения. А пока мы застряли. Не можем дешифровать схему чтеца.

Борис знал, что никаких дневников не существовало, а если и были, то давно истлели. Игнатов считал странной привычку оживлять прах прошлого, ведь тогда жили другие люди, у них имелись иные потребности, это как люди с другой планеты. Поэтому прошлое никак не спрягалось с будущем. Это только субъективное человеческое восприятие невидимыми линиями соединяет время воедино. Так что связь времен не распалась, нечему было распадаться.

Журналиста не удивил абсурд происходящий здесь. Возможно, сработал инстинкт самосохранения. Не удивляйся, а адаптируйся. Если бы миллионы лет назад жившие гоминиды постоянно удивлялись, то никакой бы сердечнососудистой системы не хватило. Так бы и вымерли они, не дожив до сегодняшнего дня и не став цивилизованными людьми, которые ничему не удивляются, ибо здоровое тело важнее ахов и вздохов. Поэтому гоминиды, если и встречали абсурд объективной реальности, то продолжали заниматься своими обычными делами: охотой, рыбалкой и собирательством.

Дорн и Игнатов вышли на улицу, и Борис смог рассмотреть здание, в котором находился недавно.

Дом представлял собой П-образное строение.

Они были во дворе, оказавшись внутри этой буквы. Ноги буквы скованы металлическим забором и воротами. Рядом с воротами их ждал автомобиль.

Бориса, садящегося в салон машины, словно вдогонку клюнула мысль: «Дневники, значит? Правителя древней Германии? Да, кажется, так правильно называлась та страна? Даже не верится! Вроде Дорн грамотный человек, по крайней он произвел такое впечатление, слишком заискивал передо мной, а в целом… Верит во всякую чушь. Хотя они обнаружили дневники. Допустим, правда. Скорее всего, это подделка. Наверно, раньше была легенда о дневниках. Что мог написать древний правитель интересного с точки зрения истории? Ничего. Значит, кто-то решился на мистификацию. Это как с Нострадамусом, который якобы предвидел его приход. Французский предсказатель не точно прочитал имя — Гистер — его и отразил в центуриях. На самом деле, Гистер — искаженное название какой-то местности. И почему люди готовы верить в самое невероятное и никогда не стараются объяснить загадку простыми словами, то есть не желают сбросить покров тайны?».

Последние два слова прозвучали искусственно. Конечно, телевидение пользуется этим приемом, то есть цветастыми словами с налетом интриги, как бы намекая на загадочность, но это всего лишь медийный прием. Как существуют в литературе различные способы для удержания человеческого внимания, так и в других областях имеются свои.

Автомобиль, выехавший из ворот, присоединился к колонне легковых машин, сопровождаемых солдатами.

Оказывается, Игнатов находился до этого времени на территории военного городка. Теперь колонна покинула его, и взору предстали опять бескрайние просторы. Вновь эта плоская земля — поля и поля, а вдалеке полоска леса — зеленая щеточка, порой теряющаяся в дымке. По пути им не встретилось ни одного населенного пункта. Казалось, что колонна машин стоит на месте, а двигается только дорога, пейзаж не меняется. «Как здесь могут жить люди? — подумал Борис, — да и можно ли такое назвать жизнью».

Наконец прибыли на КПП.

Игнатов вылез из машины и увидел недалеко нагромождение бетонных плит. Постоянно действующего пропускного пункта здесь никогда не было. Это сооружение построили недавно, но то, что здесь случилось, вряд ли можно назвать строительством, больше походило на стихийное собирание плит. Все это не вязалось с жизнью в Мега-Сити. Борис ни на секунду не задумался над тем, где же все-таки существует реальная жизнь. Ему показалось, что любые жизни созидаемые человеком в мирное или военное время в той или иной степени тени идеальных идей, возникающих в чьих-то головах. Это была модель поведения, но не само поведение.

От бетонной конструкции отделился человек и подошел к Игнатову. Незнакомец вел себя спокойно, зная, что делать. Движения его выверены. Он шепнул журналисту:

— За мной. И быстрее.

— Зачем быстрее?

— Иначе убьют.

— Кто? — Борис не чувствовал опасности.

— Те, кто вас привез.

— Но зачем?

— Разговоры.

— Но…

— Бегом.

Они пошли быстрее.

Игнатов бросил взгляд назад. Он не поверил, что те, кто его привез сюда, будут стрелять. Ведь они помогали ему достичь цели.

Ничего не изменилось. Колонна машин продолжала стоять. Люди, вышедшие из автомобилей, провожали его взглядом, точно удостоверяясь, что передали журналиста другой стороне в целости и сохранности. Но люди Дорна смотрели недобро. Борис не мог разглядеть их лиц, но почувствовал спиной скребущийся до сердца взор, и всё стало как на ладони. Все превратились в беспомощных насекомых, бегущих по открытому пространству.

«Метров двадцать до КПП», — отметил про себя Игнатов.

Они шли скорым шагом.

— Быстрее! — голос сбоку и чья-то рука коснулась плеча.

Напряжение, как пружина, сжалось готовое выплеснуться наружу агрессией.

Застрекотали автоматы.

Из КПП ответили.

Борис побежал.

Мелькнула бетонная плита.

Крики людей. Что кричали, не разобрать.

Крики резко смолкли.

Стрекотание.

Игнатов провалился в небытие.

Кажется, он споткнулся и ухнулся в бетонные перекрытия, пройдя их насквозь, но на самом деле он скользнул туда, в самую глубь обреченности, где бушевали бесы, наслаждающиеся собственной ничтожностью, низостью и самовлюбленностью. Всё пронеслось, как дикий пляс, как навязчивый кошмар, который тяжело прошелестел занавесом. Мир распахнулся перед Игнатовым, и поначалу он не понял, что произошло. Будто оборвалась пленка, и кинозал накрыла тьма. Тишина царила вокруг, и молчаливый ужас поселился в сердцах невидимых зрителей. Он расслышал голос. Кто-то устало бубнил. Борис поднялся с кресла и попытался всмотреться. Тщетно. Он пошел на звук. Чиркнула спичка, вспыхнул огонек. Он озарил лицо с изогнутой трубкой. Неизвестный прикурил.

— Позвольте, я хотел спросить… — Игнатов замолк.

Спичка потухла, но густой мягкий бас незнакомца произнес:

— Спрашивайте, Борис.

Борис узнал голос. Марсианин.

— Что здесь происходит?

— Апокалипсис.

— Но я ничего не вижу.

— Вот именно, так как апокалипсис.

— А с кем вы беседовали?

— С самим собой. Похоже, Борис, кроме нас здесь никого нет.

Игнатов, выставив вперед руки, осторожно шаг за шагом приближался к марсианину, прислушиваясь к сопению трубки.

— Аккуратней, пожалуйста. Я освещу вам. — Вспыхнула спичка. — Вот так лучше.

На этот раз журналист хорошо рассмотрел пришельца. Тот пристально вглядывался в него, попыхивая изогнутой трубкой. Странная шапочка венчала голову курившего: круглая с небольшими ушками.

— Простите, вы что-то говорили. Так? — спросил Борис.

— Да. Историю рассказывал.

— А о чем она?

— Интересно? Так слушайте.

Опять мягкий бас окутал Игнатова. История началась со слов «их было немного».

— Их было немного. Всего три человека. Естественно, это разные люди, но объединенные единым пространством, ограниченным стальным кузовом легкового автомобиля. Он ехал сквозь вселенскую ночь. Дорога не освещена. Испуганные фары резали мрак. На коленях у одного лежала камера. Люди в машине были журналистами. Водитель уставшими глазами смотрел на дорогу. Он спросил у соседа: «Скоро ли фронт?» Тот пробурчал что-то неопределенное и вновь погладил камеру. Третий, безучастно дремля на заднем сидении, обнимал драгоценную аппаратуру. Нет, он не плевал на мир, просто он знал ответ. У этой войны нет фронта. Ее трещины проходят через сердца людей. Ему снился странный сон. Реальный и в тоже время фантастичный. Он увидел друга. Живого и невредимого, который когда-то работал журналистом. И ему, тому третьему, дремавшему на заднем сиденье, стало тоскливо, но он спрятал боль и горечь. Он неосознанно обнял аппаратуру. Он что-то хотел сказать другу. Что-то важное. Но почему-то позабыл человеческий язык. А там во сне находились еще и другие люди. Они тоже забыли человеческий язык. И от этого немое отчаяние подкатило к горлу, а друг улыбался и успокаивал. Он говорил ему, что всё нормально, что главное, это сберечь аппаратуру. Что-то застряло в горле. Будто кусок льда. И третий пробудился. Посмотрел в окно. Там ничего не было. Ему показалось, что мир находится за миг до рождения. Еще бушует первородный хаос, но скоро польется свет. Но свет не придет. Навстречу пронесся автомобиль. Он был черен, как ночь. Габаритные огни не горели, даже в салоне царила космическая ночь, длящаяся от сотворения мира и до кончины его. Поэтому странно было услышать дикую и громкую музыку в салоне. Затем яркие звездообразные белые вспышки вырвались из незнакомой машины — прозвучал треск автоматной очереди. Война — вот о чем подумали журналисты и не удивились своим выводам, ибо они знали, что кончился последний день перед Апокалипсисом.

Непонятно из каких глубин пробивался свет, поэтому Борис видел рассказчика. Он понял, что находится в кинотеатре, и тяжелая мысль, как медведица после спячки, заворочалась: «Кинотеатр, где сеанс окончен, это как мир после апокалипсиса; тогда не ясно, что делаю я здесь и чего жду?»

Игнатову показалось, что история продолжается, слышен голос, но слов не разобрать, они слились в непрерывный грохочущий поток, будто камни срываются с гор. В последнее мгновение Борис догадался, что просыпается, что грохотание камней на самом деле грохот старой машины, в которой он является пассажиром, а машина часть автоколонны.

От удивления он открыл глаза, ибо не поверил, что еще есть в мире старые вещи, хотя за пределами Мега-Сити возможно всё.

Первое, что увидел журналист — пыльное стекло и за ним удручающий простор, и там вокруг не было ни души. Игнатов ощутил вялую беспомощность, точно свинцовый шар прокатился по мозгу, расплющив его до толщины фольги. Пейзаж… На самом деле, в его скудном словарном запасе не нашлось эпитетов, чтобы назвать это.

Автоколонна медленно ползла мимо гробов, сложенных штабелями по обеим сторонам на обочинах. Конца им не было видно. Зрелище… Хотя какое может быть зрелище. Ведь это не картинка по телевизору, а реальность. Теперь он в этом удостоверился. Или картинка? Искусно наведенный мирок лучами СМИ, вот только не ясно откуда они били, парализуя лобные доли.