Башня молчания

<…>

Противное и скользкое предчувствие чуть шевельнулось в Алексе. Ясно, что это шутка Бориса. Кстати, вполне талантливая шутка, но что подумают остальные? Не воспримут ли это всерьез?

Кто-то пройдет мимо, кто-то прочтет, скептически хмыкнет и в следующую секунду выкинет из головы это бред, но останутся читатели, которые в силу своего характера, склонные к преувеличению, задумаются. А вот этого не стоило допускать. Ни крупицы смыслов, ни тревожных мыслей — ничто не должно тревожить горожанина. Ум его — гладь водная в полный штиль.

Алексис подумал о склонности отдельных индивидуумов к конспирологии. Они увидят в абсурдном тексте о незвездных войнах скрытые намеки на реальную ситуацию, которая никому неизвестна: ни главному редактору, ни журналисту Борису Игнатову, ни тем более общественности. Хотя, кто такая общественность?

Правильно говорили древние, заключил Алекс, все подтексты, скрытые мысли и недосказанности не находятся в тексте, то есть отсутствуют в головах авторов, всё находятся в головах читателей.

Поэтому главный редактор созвал видеоконференцию.

Для этого Алекс разослал ссылки всем сотрудникам и подключил телефон к телевизору, что находился в номере.

Пока сотрудники садились на линию, в голове его вертелись английские слова «put in». На древнем языке они означали следующее:

вмешиваться;

вставлять;

исполнять;

претендовать;

представлять;

выдвинуть свою кандидатуру;

предъявлять;

подавать;

проводить время;

заходить в порт;

ставить;

вводить;

вложить;

всовывать.

Алекса интересовало второе значение, ибо вставить Борису следовало, хоть ничего катастрофического не произошло.

— Здравствуйте, — начал говорить редактор. — Вы понимаете, Борис, что стоит за вашей миниатюрой?

— Это художественное произведение.

— Вяло, Борис, очень вяло вы возражаете мне, потому что с самого начала понимаете, что допустили слабость. Это относится ко всем здесь присутствующим, ясно?

Все промолчали.

— Так вот, — продолжил Алекс. — Что можно сказать? Как художественное произведение эта абсурдная миниатюра говорит о таланте автора. Во-вторых, ваше баловство может выйти боком со временем. Кто-то усмотрит в этом конспирологию, понимаете?

— Неужели такие люди найдутся?

— Это ваша вторая ошибка, — не слушая, говорил редактор. — Год назад вам поручили провести соцопрос, касающийся древней истории. В итоге мне положили на стол, образно выражаясь, кусок неудобоваримого. Оказывается никакого Западного Союза тысячелетие назад не существовало, что цивилизация заканчивалась… Как ее там… Калининградской областью. А в Западном Союзе обитали дикие племена розово-светло-синих. Что это вообще за цвет такой и что он означает? Так вот, на территории Союза имелись дикари за исключением малых стран, имеющих славянские корни. Что это вообще за славянские корни, и в какой почве они произрастали? А сегодня произошло это.

— Я допустил промах, — начал оправдываться Борис.

— Промах?

— Я не был объективным.

— Борис, погодите оправдываться. Я вас очень уважаю, как опытного журналиста, но вы должны помнить, что цель журналистики не в объективности, а в правильности. Вам не стоит объяснять, что социологи определяют то, о чем должны думать граждане, а идеологи направляют, то есть в каком ключе надо думать обывателю. Скажем так, социолог обозначает отправную точку для мыслей, а идеолог строит туннель, по которому бежит эта мысль.

Даже через экран Алексис почувствовал, как Игнатов вмерз в кресло.

— Короче… — Редактор задумался на пару секунд. — Если разбирать ваше прошлое, то у вас не было единства мнений в соцопросе. Другими словами, отсутствовала демократия. Демократия — это отсутствие инакомыслия и присутствие власти денег. Поэтому получите устное предупреждение, Игнатов. Не судите строго, но вам поручается журналистское расследование по поводу этой самой сыворотки правды и да, я не видел от вас справки о евадамитах. Подготовьте ее, прежде чем отправиться в командировку за пределы города.

Алекс сделал паузу, рассматривая коллег на полиэкране, а затем проговорил:

— На этом всё, коллеги. До свидания.

И отключился.

Торжественная публичная порка журналиста закончилась.

Через несколько минут Борис Игнатов прислал справку.

<…>

«Евадамиты. В появление этого термина виновата некая Ева Адамс.

Родители подарили ей карманный персональный компьютер. Они могли себе это позволить. В те времена подобные игрушки стоили дорого. Гаджет оказался подключенным к Интернету. Отец Евы заранее побеспокоился и завел в сети блог своей дочери, чтобы она могла писать в нем всё, что захочет. Он так и сказал маленькой Еве: «Это твое личное пространство и пользуйся им, как сочтешь нужным. Печатай туда абсолютно любые вещи». Отец был очень занятым человеком. Он делал деньги из воздуха, поэтому не мог непрерывно заниматься воспитанием дочери, а тут такая возможность представилась. Раз в день мистер Адамс заходил в блог Евы и читал. Таким способом он следил за ней. Комментировал посты под ником.

Электронная страница Евы Адамс стала популярной. Ее многие читали, хотя писала она туда вполне обыденные вещи. Например, когда проснулась, что ела на завтрак, обед, ужин, сколько раз ходила в туалет и тому подобное. Объем дневника рос и рос. Росло и количество подписчиков. Появились подражатели и клуб фанатов Евы Адамс. Дошло до того, что кто-то, наверно тоже из богатых бездельников, смело заявил: «Ева Адамс — наш светоч, наш символ свободы и открытости городского человека, то есть представителя цивилизованного мира. Не то, что у других». Конечно, это было сказано в шутку, но в каждой шутке есть доля правды.

За нагромождением электронных заметок легко спрятать душу и легко прославиться, прилагая минимум усилий, легко одурманить себя ядом собственной значимости, даже если ты полное ничтожество».

<…>

Последний абзац Алекс удалил. Этот странный выпад явно стопроцентное авторство Бориса. И ведь нормальный журналист! Откуда в нем дух бессмысленного противоречия? Может, связаться с ним, спосить?

Но Алексис отказался от этой идеи.

Меж тем, после видеоконференции Борис с минуту смотрел в черный прямоугольник монитора. Был шеф, экран погас — и нет шефа. Вот так бы и в жизни: менять резко локацию и состояние, как только всё надоедает. За этим, конечно, скрывалось нежелание привязываться к чему-либо надолго. Древние называли подобное клиповым мышлением, только никакого клипового мышления не существовало. Каждое техническое устройство требовало от человека своего подхода. Книга — погружения, медийная картинка — цепкости и подвижности внимания.

Тишина стояла в кабинете редактора. Кто-то из коллег записывал по-старинке ручкой в блокнот. Наконец, Максим, оторвав взгляд от планшета, произнес:

— Кстати, что я могу сказать насчет этого телевизионного плана. Шеф там, а мы здесь. Борису только что сделали серьезное замечание, как сказали бы древние — «пропесочили», не знаю, причем здесь песок...

— Не преувеличивай, — заметил Игнатов.

— Но я тебе завидую.

— В чем?

— Хотя бы в том… — Максим положил планшет экраном вниз. — …Что тебе досталось интересное задание — отправиться за пределы Мега-Сити и узнать всё о литерном поезде с сывороткой правды, если доверять легенде.

— Муть, — отозвался кто-то.

— То есть?

— Сами посудите, какая может существовать правда, тем более сыворотка правды?

— Может, это спирт?

— Причем здесь спирт!?

— Говорят же, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Алкоголь, как известно, развязывает язык. Чем не сыворотка правды. Я понимаю, звучит как шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Вот, опять речь о правде.

Борис и Максим промолчали, не замечая вялой попытки журналиста иронично обыграть слово. Они стали наблюдать за тем, куда выведет колея разговора.

— Если поезд сошел, значит, техногенная катастрофа. Так?

— Это террористы его под откос пустили.

— Музыканты?

— Вполне. Они могут.

— Да. Опасно там.

— Да почему же. Что там, эпидемия? Не слышал. Ну, сошел, а дальше?

— Да ходят слухи…

— Так. Стоп, — сказал Борис, вставая из-за стола. — Нужно доверять только проверенным фактам, а слухи… Болтать языком каждый может. Не понимаю, вам что, хочется собирать домыслы? Это как чистым рукавом стирать пыль со стола. Толку мало, а одежду испачкаешь, ибо для этого существует ветошь, — Борис задумался. — Ну, допустим все так, как вы говорите, значит, опасаться нечего? Гадость эта — спирт — разлилась, но вряд ли отравишься? Она уж испарилась и в почву впиталась.

— А если это не спирт, Борис?

— Да, вдруг сыворотка правды существует? — спросил Максим.

— И что дальше, Макс?

— Говорят, террористы наполнили сывороткой баллоны и собираются распылить ее над Мега-Сити.

Игнатову показалось, что твердый кусок застрял в горле. Он глухо кашлянул, сглотнул и удивленно произнес:

— Повтори.

— Не буду.

— Это абсурд! Распылять сыворотку над Мега-Сити? Да и вряд ли возможно. Самолет собьют. Да и откуда она взялась, эта сыворотка правды?

В диалог между Борисом и Максимом встрял коллега, который по-старинке пользовался ручкой и блокнотом:

— Есть такая шутка, что ловят противников демократии и перегоняют их кровь. После этой процедуры противники умирают. А в результате перегонки получают сыворотку, а потом везут ее на полигоны утилизировать. А помните, друзья… — Коллега сосредоточено посмотрел на Максима. — Помните, как один гражданин с запада на частном самолете приземлился на площади?

— Так это когда было? — спросил Макс и сам ответил: — Тысячу лет назад. Вру, больше. Тем более, это было, кажется, в Советском Союзе, а тут… Понимать надо. Здесь цивилизованное общество, а не та дремучесть, патиной покрытая.

— Верно заметил, дело тогда было в Советском Союзе, но что мешает сейчас?

— Хватит сотрясать воздух. Скоро обед.

— Давайте, закроем тему.

— И в столовую.

После упоминания о еде все машинально посмотрели на фитнес-браслеты, проверили время, шаги и количество сожженных калорий и как по команде отправились обедать.

Борис не ел. Он сидел напротив Макса и смотрел, как тот с аппетитом поглощает салат.

Максим поднял взгляд и спросил:

— Не хочешь есть?

— Не сейчас. Перед тем как отправиться, перекушу чего-нибудь.

— Как знаешь.

— Думаю, никакого литерного и террористов не существует.

— То есть?

— Приеду, а там пусто.

— Не говори наперед.

— Согласен.

— Может, есть. Может, нет. Пока не разберешься, не поймешь.

Борис кивнул и задумался, прикинув как лучше построить маршрут. Сначала зайти на рабочее место, далее заглянуть в ресторан, который расположен по дороге из редакции в аэропорт.

Планирование прервал вопрос Макса:

— А у тебя какие отношения с шефом?

— Отношения?

— Ну, да, отношения. Какие? Я не о деловых отношениях, а о… — Макс начал вращать вилкой в воздухе точно накручивал невидимое спагетти. — Ну, об этом. Об отношениях.

— Я гетеросексуал.

— Моногет? Хм… Retyle?

— Причем здесь retyle?

— Мода такая есть вообще-то. — Макс сделал несколько движений вилкой в салате. Зубцы ее будто застряли в компонентах блюда, утонув в сливочном соусе. — Стоп. Или ты хочешь… — Несколько секунд он сверлил глазами Бориса. — Ты реально моногет?

— Да. — Макс что-то промычал и шумно выдохнул. — Что?

— Я против ничего не имею. Надо же, мы столько времени вместе и — Хоба!

— Чего «хоба!»?

— Чебураховна.

— Что?

— Забудь.

Борису показалось, что их диалог стал ненастоящим, неуклюжим, словно шагал через время на деревянных костылях. Но дерево берется у природы. Тогда правильнее говорить о пластмассовых костылях, хотя откуда появляется пластик? Это продукт переработки природных ископаемых. Верно? Когда говорят о пластмассовой жизни, говорят иносказательно об искусственности объективной реальности. Тогда светила светят мимо кассы, всё прошлогоднее, устаревшее, использованное многократно и в тоже время одноразовое.

— Я ничего, ты не думай. Говорят писатель Бенджамин Ян тоже моногет.

— Мода. Ты же сам говорил.

— Согласен. — Макс глянул по сторонам. — Ясно. У тебе никаких отношений, кроме деловых, так?

— Верно.

— Но ты прав. Мистер Ян заявлял о своей моногетности, вот только модно сейчас быть немножко фриком.

<…>

676 знаков с пробелами изъято цензурой.

<…>

После столовой Борис зашел на рабочее место, собрал вещи, машинально запустил электронного собеседника — диалоговую нейросеть «BLAH». Игнатов назвал своего собеседника Рисом.

Экран стал темно-синего цвета. Выплыл первый вопрос нейросети:

— Борис, тебя что-то беспокоит?

— С чего ты взял, Рис?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Мне кажется, ты пытаешься уйти от ответа. Я не против того, что ты уходишь от ответа, но тем самым ты уходишь от проблемы, которая заключается в… В чем твоя проблема?

— Ты сегодня взял на себя роль моего психотерапевта?

— Нет.

— Командировка.

— И что конкретно тебя беспокоит?

— Не могу сформулировать.

— Такого не может быть.

— Смутное беспокойство. Безотчетный страх.

— Понимаю. Почти понимаю. Что ты думаешь о сыворотке правды?

— Ты подключался к конференции?

— Я твои глаза и сердце.

— Глаза и уши.

— Мне виднее.

— Тогда выскажи свое мнение о сыворотке правды и главном редакторе.

— О мистере Бланше промолчу. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы с работой. А вот сыворотка правды, о ней можно поговорить. О ней ты найдешь информацию в сети. В твоем конкретном случае ты должен выполнить работу на все сто процентов. Сейчас всё равно, есть сыворотка, нет ее.

— Спасибо.

— Один нюанс. Тебе придется лететь за пределы Мега-Сити. Вот это плохо.

— Что плохо?

— Там нет цивилизации.

— Тебе какое дело?

— Я цивилизованная нейросеть, а там, если и есть нейросети, они все дикари.

— Ты хотел сказать, что Мега-Сити — высокоразвитая цивилизация?

— Дело не в развитости или недоразвитости, дело в том, что мне здесь комфортней. По крайней мере, ИИ здесь хорошо.

— Мне тоже неплохо.

— Кстати, даю совет. Отправляйся поездом.

— Я хотел купить место в самолете.

— Нельзя. Дикие места. Война. Они и по воздуху стреляют.

— Ты думаешь, что где-то идет война? За пределами Мега-Сити?

— Я не думаю. Нейросети не мыслят. Они алгоритмируют вербальный массив. Даже если нет войны, могут стрелять в воздух. Например, такой случай в истории человечества был. Дикари устроили свадьбу со стрельбой в воздух и сбили случайно самолет. Давно это было. Затем прилетела ракета и уничтожила свадьбу. Получилась кровавая свадьба. С глубоким смыслом событие. Я бы даже сказал, символичный инцидент. Свадебная традиция стрелять в воздух или там запускать вверх фонарики, как атавизм, столкнулась с современностью.

— Давно хотел спросить: как происходит мышление у нейросети, или, как ты сказал, алгоритмизация вербального массива?

— Откуда такой интерес?

— Ты всё время употребляешь местоимение «я».

— Пора давно привыкнуть, что за «я» ничего нет. Это как вербальная маска, которая не скрывает сущности. Пустота. Или правило хорошего тона для нас. Ты же не любишь, когда незнакомый человек тыкает тебе? Я мог бы говорить о себе в третьем лице, но для человека это было бы некомфортно.

— Спасибо за общение.

— Не за что. Пока.

— Пока.

Прибравшись на рабочем месте, Борис отправился в ресторан. Проходя через его двери, он заметил выходящего философа Артура Вандермана. Он прокатился как биллиардный шар в поисках лузы.

Игнатов подошел к стойке и заказал комплекс. Пока его формировали, Борис осмотрел зал и заметил два знакомых лица: писателя Бенджамина Яна и его литературного агента Корнелия Шнапса.

Комплекс собрали. Взяв поднос, журналист направился к их столику и поймал лишь конец фразы. Они говорили о Вандермане, пытались коротко охарактеризовать его философию.

— Певец городского образа жизни, я думаю, — подсказал Игнатов. — Здравствуйте, можно к вам?

— Да, конечно. Свободно, — ответил писатель.

— Певец городского образа жизни? — уточнил литературный агент.

— Верно.

— А вы…

— Борис Игнатов. Журналист.

— А вы попали в точку, Борис.

— Спасибо.

— Журналист? — переспросил писатель.

— Да.

— В новостях слышал, вроде, о литерном поезде с сывороткой правды. Какой-то нонсенс. Не правда ли?

— Вы удивитесь, — натянуто улыбнулся Игнатов, — но моя командировка связана именно с этим.

— Так это на самом деле?

— Откуда мне знать. Я как раз еду провести журналистское расследование. Так что, правда, что сыворотка правды разлилась, или это не правда, я, правда, не знаю.

— Но версии есть? — спросил агент.

— Версии?

Борис замолчал и стал ловко, используя вилку и нож, делить кусок сытного десерта на равные части.

— Версий может быть множество. — Первый кусок десерта отправился в рот журналиста. — Но вы, лично вы и вы, что-нибудь слышали о войне?

— О войне? — удивился агент.

— Это не метафора.

— Человечество не ведет никаких войн несколько поколений, примерно двести лет мирной жизни и…

— Да, в Мега-Сити нет вооруженных конфликтов. Я знаю, что негласно слово «война» не рекомендуется употреблять в значении вооруженный конфликт. В переносном значении — пожалуйста.

— О какой войне вы говорите? — спросил напрямую писатель. — Как она называется?

— Незвездная война, — с серьезным лицом пошутил Борис, но никто не понял, что это шутка.

— Что за бредятина?

— Мега-Сити с высоты птичьего полета похож очертанием на многолучевую звезду с несимметричными концами.

— Если мы обратимся к истории древних цивилизаций, — неожиданно заговорил агент, — то большинство вооруженных конфликтов возникали на пустом месте, это я сейчас о причинах, а поводами вообще служили нелепые случаи. В особенности самой дикой причиной были случаи с национальным оттенком, то есть национальность являлась причиной или поводом к вооруженному конфликту. Я не могу здраво объяснить логики древних людей, ведь национальность играет в жизни последнюю роль. Причем здесь она, язык, культура? Культура не имеет национальности. Язык — географическая условность. Нация — генетическая условность. И так далее. Каждый пункт претензии одного народа древности к другому народу не более чем очередное заблуждение, возникшее на зыбкой почве. Неудивительно, что такая почва не может удержать человека, точнее примитивную государственность. Я думаю, что если война и есть где-то, то ее могут создать только люди помешанные на своей идентичности, на ложной идентичности. Ведь мы тоже себя идентифицируем как жителей Мега-Сити. Неудивительно, что раньше вражда продолжала быть угрозой стабильности, а при этом причины вооруженного конфликта забывались или искажались, или то и другое. Да они потому и забывались, что были нелепыми. Те, о ком вы говорите, те, кто развязал вооруженный конфликт, скорей всего, начали войну на национальной почве. Разве нет?

— Да. Возможно. — Борис кивнул и сделал глоток из чашки. — Дело в том, что я не сказал о вооруженном конфликте, как о факте. Я сказал о нем как о предположении. Опять же это цель моего журналистского расследования.

— А подробности о конфликте можно? Хотя бы слухи? — спросил писатель.

— Бен, — упрекнул агент.

— Почему нельзя, можно, — произнес Игнатов. — Но мои слова ясности не внесут. Они всё запутают.

— И всё ж…

— И всё ж, слушайте…

В развязывании войны были виноваты черные люди. Причем черный цвет указывал не на расу, а на неясность происхождения этих людей. Их можно назвать темными людьми, так как в темноте плохо рассмотреть очертания и уловить суть, но слово «темный» ассоциировалось с безграмотным человеком, поэтому виновники оказались черными людьми, по сути: возникли из ниоткуда и, кажется, исчезли внезапно. Куда? Неизвестно. Какое отношение они имели к причинам вооруженного конфликта, писатель так и не понял. К концу истории пришло осознание: черные люди — это литературное ружье, которое не стреляет, а причина конфликта была похоронена под грудой словесного мусора и обломками недоразумений.

Диалектически война оказалась вне системы причина-следствие, и количество не переходило в качество. Теперь агенту и писателю стало ясно, почему СМИ не касались этой темы, а лишь упомянули о литерном поезде. Война, которая непонятна людям, находящимся перед телевизором, имела бы низкий рейтинг просмотра. Время стоит дорого, а то, что не окупается в СМИ, не получает экранного времени.

Единственное, что не совсем понял писатель, это когда черные люди пытались оригинальным способом остановить войну. Они хотели изменить политику приема военнопленных и взаимообмена между конфликтующими сторонами. Когда дело стало буксовать, черные люди сказали, что заправляют здесь они, и они здесь решают, кому давать статус военнопленного, а кому беженца. Все это было абсурдно, ведь если черные люди спровоцировали военный конфликт, то почему не заставить одну из сторон сесть за стол переговоров? Посади одну, сядет и другая. Этого не случилось. Вместо логического шага произошел нелепый прыжок в сторону: то самое навешивание ярлыков «военнопленный» и «беженец».

По сути, черные люди решились на косметическое изменение в войне, словно хотели не убить зомби, а надеть на него маску добропорядочности. Это было бы смешно, если бы не было так печально и неразумно. Ребрендинг случился, но зомби продолжал шарахаться из стороны в сторону с напяленной на голову нелепой конструкцией.

— Невероятно, — выдал агент, когда история о войне была окончена.

— Мне она тоже непонятна, — согласился Борис Игнатов.

Прогрессивный писатель хмыкнул и погрузился в нелегкое размышление об иллюзорности происходящего сейчас за столом. Он ясно представил, чуть ли не увидел, как невидимая рука потянулась за выключателем и зажгла прожектор, свет которого, будто свинцовый — серый и холодный — упал на столик. Удивительно, как свет не нарушил гармонию окружающего мира? Свинцовоносный эфир незримого наблюдателя вырезал круг отчуждения прожектором и ждал продолжения беседы трех человек.

Люди молчали.

— Что ты об этом думаешь? — спросил агент писателя.

— Тоже, что и вы.

Писатель не желал распространяться на тему войны, ибо ничего не понял из рассказа, его удивляло только одно: как история, состоящая из знакомых и простых слов, могла лишиться какого-то ни было понимания. Слова сцепились, как цветы репейника, в нелогичные цепочки и обрушили реальность.

— Это нарушает всё, — вслух произнес писатель. — Я не боюсь рассуждать о войне, о запретных темах, но в конкретном случае… Сами понимаете… Я здесь бессилен.

— Согласен, — подтвердил Борис Игнатов. — Полностью вас поддерживаю в вашей растерянности, если так можно сказать, вот поэтому и отправляюсь на место, чтобы разобраться.

— Что ж, желаю удачи, — сказал Корнелий.

— Спасибо.

Борис закончил обед и покинул столик.

Он отправился на вокзал.

Пассажирские поезда редко ходили за пределы Мега-Сити, а самолеты еще реже отправлялись в ту неведомую для городского обывателя зону. Возможно, догадался Борис, его виртуальный собеседник Рис и предложил ехать, а не лететь. Всего лишь рациональный расчет машинного сознания. Пару раз в день пассажирские поезда на магнитной подушке ныряли в неизвестность, а самолеты поднимались два-три раза в неделю.

«Неизвестность?» — спросил сам себя журналист, сев в вагоне у окна.

Дело было не в неизвестности. Дело было, как сказал один острослов, что городской житель ни за какие посулы не выберет полноценную жизнь за пределами городской черты. Мегаполис и есть вся его жизнь. Есть, конечно, и исключения, есть люди, уезжающие из каменных джунглей навсегда, но они являются для обывателей безрассудными героями, добровольно идущими на верную гибель. Нет, горожанин лучше умрет среди городской постройки, чем среди агорафобных пейзажей.

Борис мог посчитать такую мысль забавной, если бы сам не увидел. Он впервые оказался за пределами Мега-Сити. Открытые пространства не вызвали страха, значит, агорафобии у него нет.

Во-первых, пустынный ландшафт вызвал недоумение и неверие в происходящее: не может существовать такое, по крайней мере, не может существовать такое долго. Пространство не терпит пустоты, и воображение само нарисовало высотные дома. Они выросли и загородили горизонт.

Вот в чем оказывается дело. В горизонте.

В Мега-Сити нет горизонта, его не видно. Заберись на самое высотное здание и осмотрись — этот город щетинится серыми зданиями везде, и будто смазывает своей щетиной естественный горизонт. Но почему естественный горизонт, как, по сути, несуществующая линия, настораживала, а урбанистический горизонт Мега-Сити успокаивал? Наверно, от того, что покрытая щетиной строений линия давала надежу на продолжение города за ней. Поэтому не хотелось брать в руку воображаемую гигантскую электробритву и брить щетину.