Коротышки

Коротышки

Сегодня

На сегодня обещали жаркую погоду без осадков и почти без ветра, а также конец света, который должен будет состояться ровно в 13 часов 13 минут по московскому времени. Пока что прогноз сбывался, и уже к полудню жара была невыносимой. По этому поводу всех работников завода, на котором трудилась и Марфа Петровна, распустили по домам ещё с обеда. Температура воздуха в цеховых помещениях перемахнула допустимые пределы, а дешёвенькие кондиционеры, установленные ещё прошлым летом, фырчали-фырчали, но погодными капризами знойного лета справиться никак не смогли. Начальство поскрипело зубами, но смахнуло пыль с трудовых кодексов и пошло навстречу работающему большинству, во избежание споров и разбирательств, которые в последние времена уже не раз грозились переместиться в прохладную атмосферу судебных помещений.

В комнатушке Отдела Технического Контроля (далее — ОТК), где обычно дремала Марфа Петровна, возвращаясь в мир живых и бодрых только для того, чтобы испить чаю, послушать-поведать очередную порцию горячих сплетен или сравнить с чертёжными циферками размеры той или иной свежевыточенной детальки, активнее всех трудились в тот день три вентилятора. Они работали в максимальных режимах, попеременно выходя из строя и вновь возвращаясь к жизни для того, чтобы перегонять горячий воздух вперемешку с пылью из одних углов тесного помещения — в другие. Начальник цеха лично посетил комнатушку ОТК, понаблюдал взбесившийся столбик термометра и нехотя согласился, что «и тут все свободны».

Тем временем остроумный мастер цинично желал всем работникам «счастливого конца света», а молодой длинноволосый токарь Серёжа корчил за его спиной рожи и воодушевлённо показывал «факи». Работницы отдела Марфы резво собирали свои необъятные сумки. Они неожиданно приободрились и посвежели, планируя коллективное исследование местного рынка. Но сама Марфа от этого отказалась — она торопилась домой, и вовсе не ради встречи обещанного Апокалипсиса.

Супруг её Сеня должен был вернуться с работы примерно к этому же времени, вымотанный до предела после двух ночных смен. Марфа Петровна решила встретить своего благоверного заботливыми объятиями и горячим борщом, приготовленным собственными руками ещё со вчерашнего вечера. Благо, детишки гостят у бабули с дедулей, значит, муж сможет усладить свой уставший желудок любимым блюдом, не отвлекаясь на раздражающий галдёж беспокойной детворы.

Но при мыслях о благоверном Марфа всё же нахмурилась на секунду от мимолётного возмущения: «Нашёлся, тоже мне, честнейший работник. Отработал свою смену, и сразу же согласился заменить Федьку, дружка своего, так называемого. Тот, суеверно поджав хвост, неожиданно уволился, дрожа при мыслях всё о том же проклятом конце света. Совсем у народа мозг деградировал, если он верит всем этим нелепым предсказаниям. А Сенька, простая душа, отказываться не умеет, как его не учи и не брани. Но порой Марфа почем-то даже испытывала что-то похожее на чувство гордости за мужа.

В маршрутке работал подвесной экран, крутивший рекламы и всяческие приколы. Однако в этот раз пассажиров развлекало изображение сморщенного личика какого-то старикашки, который взволнованно шевелил седыми усами, пытаясь что-то втолковать случайным зрителям. Марфа Петровна от нечего делать прислушалась.

«Конечно же, такого конца света, каким его предсказывают шарлатаны от науки и религиозные фанатики, не будет, – поучительно скрипел старичок, – но событие, которое изменит мир и представление о нём, произойдёт, можете не сомневаться. Никаких катастроф или массовых смертей не ждите, но само изменение мира будет настолько глобально, что вряд ли хоть кто-то успеет понять это. Каждый из нас претерпит точно такие же перемены, какие произойдут во всей Вселенной. Потому-то, соотношение между нами и миром сохранится таким же. Для нашего сознания ничего не изменится. Хотя поменяется всё…»

Бегущей строкой проползла надпись «Профессор парапсихологии и неестествознания К.А.Щей».

«Тоже мне, профессор кислых щей, и ты туда же! – устало подумала Марфа и хотела даже плюнуть брезгливо, но испугалась, что общественность маршрутки её может неправильно понять, и сдержалась.

Когда женщина уже подходила к своему подъезду, к ней со стороны двора потрусил местный алкаш-интеллигент Вован Романыч, протягивая видавшую все виды грязи руку со словами: «Подай, на кой те деньги, все помрём!» В ответ Марфа Петровна выругалась очень грязно, кстати, впервые с тех пор, как в седьмом классе огрела линейкой соседа по парте, влюблённого в неё, но не сумевшему должным образом сформировать свои юношеские порывы. В тот раз она произнесла точно такую же фразу, задушив на корню светлые чувства одноклассника.

Спустя несколько минут женщина ставила кастрюльку с борщом на огонь. Когда тот подогрелся, она зачерпнула половником немного аппетитного бульона и поднесла ко рту, чтобы продегустировать.

Тем временем на экранчике маленького телевизора, стоявшего на холодильнике, транслировалось одно из многочисленных телешоу, посвященное какой-либо злободневной теме. И сегодня этой темой был выбран, конечно же, неизбежный апокалипсис.

- 56-57! – скандировал зрительный зал, и Марфа Петровна взглянула на часы. А ведь и правда было 13 часов, а 12-ая минута неумолимо стремилась к завершению.

- 58-59! – истерил зал.

«Вот так сгорит весь мир, а я мужа не дождалась», – поспешила подумать женщина.

Но секундная стрелка достигла своей цели.

Зал взвыл.

Где-то один раз бабахнул салют, а Марфа Петровна от неожиданности обожглась дегустируемым борщом и уронила половник на пол.

Ничего не происходило, ничего не изменилось.

Стрелки часов продолжили свои незамысловатые движения.

Проползла одна минута, пролетела вторая.

Марфа Петровна огляделась — всё было как и прежде, всё на своих местах.

Она устало облизала языком глаза, но задние глаза в это время продолжали следить за пламенем очага, на котором медленно прожаривалась белёсая туша жирной личинки дрожучего жука — любимое лакомство для уставшего мужа.

Одной из своих восьми ножек Марфа Петровна подняла зубчатую хваталку, которую только что уронила и осторожно, чтобы не подпалить свои волоски, отщипнула кусочек от липкой ложноножки личинки. Попробовала — объедение такое, что усики от удовольствия задрожали.

За глиняной стенкой стрекотали и влажно топали по потолку соседи — видимо, натягивали паутину над свежей кладкой.

А вот кто-то скрябает в радужный пузырь окна. Ну, конечно же, вот и Сёма вернулся с двухдневной охоты, вон и трофеи тянет за собой.

Марфа высосала пузырь окна, и они с мужем затолкали в пещеру три фигуры, затянутые в коконы, — это были какие-то двуногие уроды, закоченевшие в неестественных позах. Пришлось ещё выломать несколько торчалок на их телах для того, чтобы трофеи пролезли внутрь.

Пока густое масло внешней атмосферы пыталось медленно заползти в жилище, Сёма выпятил заднюю часть брюшка в направлении окна, выделяя новый радужный пузырь. Женщина повернулась к мужу, они нежно застрекотали и любовно соприкоснулись усиками. Марфа Петровна даже почувствовала приятную тяжесть в районе яйцеклада.

Какой там апокалипсис — жизнь продолжается!

Явление Музы

Она мне просто позвонила. В дверь.

Не в форточку влетела, не материализовалась где-то над головой в полупрозрачных одеяниях, не витала в облаках, а просто позвонила в дверь. Без арфы, без гитары, без дудочек… С полупустой бутылкой коньяка в руках. А я её так ждал — последние волосы на голове рвал, бумагу мял, переполнял мусорное ведро!

— Что такое происходит? — раздражённо прошептал я, постепенно переходя на крик. — Два часа назад я звал тебя! Два часа! Назад! Звал! Чуть не охрип!

Она лишь пожала плечами и нескромно улыбнулась.

— И что мне теперь делать прикажешь? — продолжал наступать я.

— Пиш-ш-ши, — наконец-то решила подать голос, — пиш-ш-ши давай, я щас тебе такого намузычу!

— Не нужно мне такого музычить, — отрезал я. — Мне детский рассказ написать нужно. Детский, понимаешь? Для детей, понимаешь? Для таких маленьких и наивных человечков, понимаешь? И прямо к утру!

Муза попыталась кивнуть в ответ, но вместо этого лишь икнула.

— Закурить дай, — неуместно попросила она.

— Музы не курят! — огрызнулся я.

— А ты чего, много муз что-ли окромя меня знаешь? — нахмурилась муза. — Вот, не поняла, а ну-ка признавайся...

— Ты мне лучше скажи, где ты пропадала? – опять набросился я на неё, вовремя меняя тему. — Два часа...

— Два часа, два часа, — вспыхнула муза. — Я и летела к тебе два часа назад. Но тут, как назло, на первом этаже у вас поэт новый объявился… Ну, не могла я не заглянуть.

— Не понял, — не понял я. — Что ещё за поэт такой? И ты вместо меня — с ним?..

— Ох, не поверишь. Зря! — захныкала она. — Ох, зря! Ну, ничего не понимает, как я ему ни шептала. Да что там шептала — криком кричала в ухо почти. И всё равно — вкривь и вкось, не стихи пишет, а в натуре клавиатуру насилует. И ладно бы юморил спецом, так нет — на романтишное замахнулся. Насилу крылья унесла, да и то уж, когда чашку кофе на клавиатуру ему опрокинула.

— А это что?! — я возмущенно кивнул на коньячную бутылку. — Компенсацию у поэта прихватил?

— Ой, да не могла ж я после такого стресса — и сразу к тебе лететь, — искренне смутилась муза. — Пришлось в баре (ну, помнишь, в котором я сама тебя не раз ловила) немножко раздражение потушить.

— А чем ты расплачивалась? — удивился я. — Тоже стихами романтичными?

— Испариться хотела, — усмехнулась она, — но как назло крылышки о стойку зацепила и порвала. Пришлось ножками тикать... Потому и к тебе... вот... в дверь...

— Ну, ты... муза... — у меня не было слов.

— Да не ругайся ты, — нахмурилась она. — Лучше скажи, что мне делать-то теперь?! Как летать? А бармен... кстати... возможно, тоже сегодня что-нибудь напишет... песенку какую-нибудь...

— Ага, матерный рэп, например, — съязвил я. — Ты мне лучше скажи...

В этот момент подозрительно скрипнул диван. Я оглянулся и увидел, как муза моя уже ничком возлежит на том самом диване и дрыхнет безмятежным пьяным сном. Опустевшая коньячная бутылка сиротливо валялась на полу.

Я обречённо вздохнул: «И даже мне не оставила!»

Сел рядом с музой и принялся старательно зашивать её нежные крылышки.

До рассвета нужно было успеть — утром она испарится, такая уж моя муза.

По-другому нельзя.

Она ведь одна у меня.

Непечатное

«Два часа ночи уже» – Пушинка тяжело вздохнула и старательно потянулась...

«Ветер обдувает моё лицо,

Я возвращаюсь к родному порогу,

Э... эээ» – Паша застыл уставившись на монитор своего компьютера, потёр виски и задумался, перебирая в уме возможные рифмы, – «ну, что уж придумать-то... лицо-лицо-лицо... блин, только яйцо какое-то в голову приходит...»

«Может быть, крыльцо», – хотела было подсказать Пушинка, однако вовремя осеклась. Намекнёшь так, и подопечный на всю ночь перед экраном зависнет: и ни сам не выспится, и никому отдохнуть не даст.

Паша покумекал насколько минут, бестолково примерил несколько совершенно неподходящих рифм, после чего обречённо махнул рукой и закрыл файл со стихами. Без сохранения.

А затем произошла ещё одна «минута молчания». Пушинка даже застыла прямо в воздухе — над головой у подопечного, тщетно надеясь на вожделенный отдых. Но нет, Паша встрепенулся, потрещал разнообразными суставами рук, широко и громко зевнул, после чего решительно открыл следующий текстовый файл, наименованный «для конкурса».

Пушинка нахмурилась и прочитала Пашины мысли:

«Мда..., текст сдавать нужно уже через пару дней, а в голове ни одной свежей мысли. Какая уж тема там... ммм... каждый выбирает для себя... женщину-религию-дорогу? Где ж её найти-то..., женщину эту?.. хотя нет, не об этом нужно сейчас думать, не об этом... Нужен текст».

И уже вслух, куда-то в пустоту, Павел громко и хрипло прокричал:

– Так, где же ты муза моя?! Что же ты спишь?

Пушинка злобно оскалилась и уже замахнулась для того, что отвесить подопечному хороший подзатыльник, но передумала. Мозг-то и так скудный, фантазии — ноль, воображения никакого. Давно уже ей такие сложные графоманы не доставались для опеки. Вот теперь мучайся с ним. А по голове стукнешь, так и вовсе оглупеет — возись потом с ним. Ведь страсть к писательству не отшибёшь, а вот способности подпортить ещё как можно.

«Ну, что ж, если ты молчишь, – мысленно заявил своей невидимой музе Паша и занёс руки над клавиатурой, – будем по старинке — что в голову придёт»

«Иннокентий злорадно ржал смеялся, то и дело клацая неровными зубами. Его бессмысленное злодейство удалось. Хотя почему бессмысленное? Смысл, определённо имелся в этом злодействе. Не зря же он вчера к Василисе (какой Василисе?) Елене заходил. Ой, не зря».

Паша задумался.

«И пока прекрасная девушка вышла на пять минут в душ в туалет на кухню налить чаю ему кофе, злобный Иннокентий бесстыдно воспользовался её компьтером, на котором по ужасающей случайности как раз была открыта страница одной из социальных сетей. Кеша тут же связался со страницы Лены, со своей страницей на своём смартфоне, использовав соответствующее приложение. Он писал и от своего лица, и от лица девушки, опускаясь до таких откровений и пошлостей, каких ещё свет не видывал.

После это, за минуту до того, как лена вернулась, Иннокентий быстренько удалил всю переписку с её компа, но на страницах своего телефона смартфона всё сохранил!

И потому сейчас Иннокентийзлорадно ржал смеялся, то и дело клацая неровными зубами. Он только ччто выслал всю эту переписку Жене Евгению — парню молодому человеку Елены, и своему, как полагал сам Евегений, лучшему другу».

«Ну, что же за бред», – схватилась за голову Пушинка, заглянув на экран компьютера через Пашино плечо. А молодой писатель тем временем продолжал. Он долго и упорно что-то печатал, исправлял, стирал, печатал заново, и вот наконец-то подошёл к тому месту, где можно было использовать заветную фразу и высказать задуманную мысль.

«Что ж — каждый выбирает сам для себя... увлечения, профессию, объекты для своих поклонений и презрений. Каждый пытается построить жизнь по своему собственному замыслу, обмануть судьбу. Но нельзя, нельзя её обмануть, как ни крути. И в этом очень скоро убедяться герои нашей истории. Убедятся на собственной шкуре на сообственных жизнях убедятся — и всё тут!»

Паша усмехнулся, хлебнул остывшего кофе, потёр виски и продолжил:

«Лучший способ преодолеть сложную ситуацию – это сесть в мягкое удобное кресло и всё спокойно обдумать и взвесить… или сделать свой последний и решительный шаг из раскрытого окна! – подумала Елена сразу же после рокового Жениного звонка.

Но не знала она, что сам Евгений в тот же миг мчался к ней. Мчался, потому что его телефон сообщал ему что-то о том, что вызываемый им абонент находится где-то очень невозможно далеко — где-то за пределами действия сети.

А на самом деле телефон этого абонента — прекрасной Елены, уже раскидывал по площади приподъездного кармана всё своё электронное содержимое, будучи секунду назад выброшенным хозяйкой в открытое окно».

«Да что ж такое», – подумал Паша, чувствуя, с каким упорством слипаются его глаза. Сейчас бы встать, пойти и умыться холодной водой, но молодой писатель боялся потерять такую удачную (по его собственному мнению) мысль. И потому он просто-напросто поплевал на свои пальцы и смочил веки. Помогло не очень сильно, но парень надеялся, что всё-таки успеет дописать своё гениальное творение до конца.

«Впрочем, саму хозяйку разбитого телефона также не пришлось долго ждать – спустя несколько мнгоновениц она отправилась в открытое окошко вслед за ним.

Предзакатную тишину дворового блаженства блаженство дворовой тишины тишину нарушил раздавший на весь двор девичий визг. Елена, выпорхнув ихз окошка собственной квартиры, казалось бы, уже раздумала умирать. Она кричала навзрыд, пока падала вниз, цеплялалсь за шершавую поверхность холодных каменных стен дома. Несколько раз она чуть не зацепилась руками за карнизы нижних этажей, разбрав свои нежные кисти в кровь. Её крик уже превратился в кошмарный хрип к тому моменту, когда Елена достигла козырька, раскинувшегося расположенного на подъезной дверь над входом в подъезд. И она с такой силой зацепилось за него шеей, что прекрсная голова прекрасной девушки с каким-то нелепым шлепком отлетела от тела и упала неподалёку от уже безжизненного трупа.

Когда Евгений Жена влетел в квартиру Елены было уже поздно. Он стразу же понял понял всё, даже не стал смотреть в окно, откуда уже раздавались крики испуганных прохожих. Он быстро соорудил веревку, привявазав её к крюку на люстре. Смазал её мылом и недолго думая повесился. Что-то закапало на пол. Это были слёзы – слёзы погибшей убитой погибшей любви!

А кривозубый Иннокентий всё это время безумно ржал. Он смеялся над тем, что смог разрушить то самое прекрасное чувство, которое дано найти далеко не каждому человеку, но, найдя, человек обязан хранить его ценить его больше собственной жизни.

Инно кентий, конечно же не занл и не ведал о том, что же случилось с несчастными всюбленными. Не хотел их он он, наверняка, их гибели, вовсе не хотел. Ведь он был сам влюблён, пусть и какой-то пошлой и извращенной любовью в прерасную Лену, лежащую в данный момент разбитой вдребезги рядом со своим телефоном у подъезда. Но он смеялся сейчас, громкои истерически:

- Ахха-ха-хаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа (и такое «аааа» – ещё примерно полторы страницы).

Но Пушинка вовремя заметила, что Паша, оказывается, не выдержал и всё-таки заснул. Он опрокинулся на спинку стула, как-то нелепо задрав голову с открытым ртом, и принялся тихонько постанывать во сне. Правая же рука его так и оставалась на поверхности клавиатуры, застыв указательным пальцем на клавише «А». Пушинка нежно прикоснулась ладошкой до разгорячённого лба парня, успокоив его тревожный сон, а затем осторожно убрала его руку с клавиатуры, избавив только что рождающийся рассказ от бессмысленного главенства единственной литеры.

- Аааааааа…, – Иннокентий наконец-то оборвал свой мучительный смех, уже давно превративший в крик ужаса. Замолчав, он тотчас принялся массировать затекшие губы, не забыв поблагодарить спасительницу, – ох, и спасибо же тебе, милая. А то я думал уж – помру за компанию.

- Если честно, то я вообще хотела ему уже неслабый подзатыльник отвесить, – уставшим голосом ответила Муза по имени Пушинка, – ишь ты, взялся полуночничать. Да только не получается у него шедевр, сколько бы он себя или меня не мучил. Но побоялась всё же руки распускать – а вдруг с испуга всех поудаляет – а вы ж мне теперь, как родственники уже.

После этих слов Муза взмахнула рукой, и окружающее пространство перестроилось таким образом, что помещение, в котором хохотал Иннокентий, квартира с повешенным Евгением и асфальтовая площадка, принявшая на себя выпрыгнувшую в окно Елену, совместились в одну точку, приняв облик одной-единственной комнаты, пусть и достаточно необычной на вид..

- Меня кто-нибудь снимет отсюда, – затрепыхался в петле Женя, – я в туалет зверски хочу. Слава Богу, ты, дорогая, не надоумила Создателя углубиться в подробности анатомических рефлексов повешенных. А то бы рассказик ещё гаже прежнего получился.

- Эх, забыла ведь, и правда, – засмеялась Пушинка, растворяя верёвку в воздухе. Евгений звучно грохнулся на пол, и тут же вскочив на ноги, бросился прочь.

- А ты нам отдых сотворишь какой-нибудь, – смущенно попросила Елена, уже поднявшаяся с асфальта и подобравшая оторванную голову, – а может быть, как в прошлый раз – пляжик солнечный и волейбольчик до утра.

- Ха! – подал голос Иннокентий и тут же болезненно сморщился – губы ещё побаливали, – а играть в этот раз давай твоей головой вместо мячика.

- Нет уж, руки прочь от моей причёски, – обиженно надула губки Елена и попыталась приставить голову на должное место, но потерпев неудачу, капризным голосом затянула, – Пушинка, милая, приклей всё обратно! Ну, пожалуйста!

Через секунду Лена выглядела уже целой и невредимой. Только макияж смазанный заботливо поправляла, внимательно осматривая себя в маленькое зеркальце. А Пушинка разминала руки для того, чтобы приступить к сотворению пляжа.

- Волейбол так волейбол, – весело проговорила она, – как на команды-то поделимся?

- «Каждый выбирает для себя», – усмехнувшись, процитировал Пашу Иннокентий, – а что если, и правда, каждый за себя… просто покидаем мячик, – и уточнил, – мы ведь точно мячик будем кидать?

- Нет-нет-нет, – встрепенулась прежде безголовая девушка, – чур, я с Кешкой. С Кешкой я! Он лучше играет, а Пушинка мажет постоянно и ловит, вместо того, чтобы отбивать.

- Неблагодарная, – поморщилась Муза, – как голову привинтить и пляж сотворить, так «пожалуйста», да «милая», а как в игре поддержать, так… эх.

- А мне вообще всё равно, – вклинился в разговор Евгений, вытирая только что помытые руки о собственные штаны, – я сходил куда хотел, и я счастлив.

А вокруг необычной четверки уже поблёскивал горячий песок. Знойное Солнце старательно согревало просторный и одинокий пляж, на котором вплоть до самого утра разразится нешуточная битва за первенство по волейболу среди выдуманных скромным графоманом персонажей.

Охотник

Планета называлась коротко и ясно — Лес.

Впрочем, название такое она носила потому, что всю её поверхность покрывал смешанный лес. Местами он был непроходимо густой, местами — достаточно просторен, но это был всего лишь лес — не более, не менее.

Удивительным на этой планете было многое. Во-первых, как было известно всем и каждому, Лес никто и никогда не пытался заселить или освоить. Да, это было известно всем и каждому, но никто не догадывался о причинах: вроде бы планетка была более, чем мирной и спокойной, чистой и девственной, вроде и никаких правительственных запретов относительно её освоения не существовало, но она так и оставалась свободной до сих пор. Кстати, отсутствие каких-либо климатических зон на поверхности Леса тоже внушало понятное удивление. Везде, включая экватор и полюса, Лес был одинаков, везде царило умеренно тёплое, умеренно влажное лето умеренно смешанного леса. Все водоёмы, которые могли встретиться на планете, ограничивались зеркально чистыми озерками, да ручейками — глубокими и мелкими. Но всё-таки самым поразительным было то, что никто так и не намеревался заселять либо осваивать территорию Леса.

Туристы тоже почему-то не баловали планету обилием восхищённых экскурсий. Но всё же лёгкий потрёпанный транспортный катерок ежедневно облетал по кольцевому маршруту зеленеющие просторы Леса, желая хоть кого-нибудь высадить для приятной для собственных души и тела прогулки.

Вот и сейчас ветхий транспортник тяжко поскрипывал, лениво рассекая серые клубы тумана, застывшего густым киселём над верхушками вечно-зелёных гигантов.

Густые кроны высоченных деревьев лениво повиновались осторожному дуновению приветливого ветерка, нашёптывая тихим голоском шелестящей листвы друг дружке таинственные тайны, доступные только им самим. Прямо над ними, почти касаясь зелёных верхушек, парил скрипучий транспортник. Он не собирался совершать посадку на поверхность планеты, тем более что подходящего места он найти не смог бы — поляночки, изредка встречающиеся в Лесу, не вместили бы и четвертую часть и без того небольшого катерка. Транспортник мог высадить человека при помощи специализированного трапа — нелепой складной штуковины, изредка опускающей своё длиннющее щупальце до самой земли. Трап был необходим крайне редко — в основном катер просто-напросто парил над Лесом, мирно поскрипывая устаревшими механизмами.

* * *