Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине

Магнус, Ариэль

Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине

© 2023 by Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Екатерина Токовинина, перевод с немецкого, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum®

1. Госпожа из Буэнос-Айреса

Представьте себе такую ситуацию: еврей сбегает из Гамбурга в Буэнос-Айрес, преодолевает расстояние в двенадцать тысяч километров… и оказывается в доме, где проживают нацисты. Даже в романе такой сюжетный ход показался бы немного притянутым за уши, но именно такова трагикомичная судьба моего дедушки, Хайнца Магнуса.

Дом находился по адресу улица Монро, 4140, на окраине Бельграно, самого немецкого района аргентинской столицы. В доме было четыре квартиры – две снизу и две сверху – и сад. В одну из квартир на первом этаже и въехали мои бабушка с дедушкой, даже не подозревая, какие соседи живут наверху. Это была семейная пара по фамилии Винклер, и проблемы, по правде говоря, были в основном с фрау Винклер.

– Она выглядела как Чарльз Лоутон в роли Квазимодо из фильма «Горбун из Нотр-Дама», – вспоминает старшая сестра папы, Габи, которая родилась в 1945 году. «Мало вас Гитлер поубивал!» – говорила фрау Винклер в хорошие дни. Во все прочие дни она изрыгала потоки оскорблений.

Похоже, бездетную фрау Винклер совсем не радовало соседство с малышами, а моя бабуля, Лизелотта Магнус (урожденная Якоби) родила троих подряд: Габи, Рут и Томми – моего папу. Однако стычки начались еще до рождения детей. Когда закончилась война, папин шурин Ханс Якоби привез с собой проигрыватель с пластинками и врубил на полную громкость «Интернационал» на немецком (в Аргентине он изначально получил известность именно в таком исполнении).

«Мало того, что Фатерлянд проиграл войну, так еще и это!» – взвыла Квазимодиха на верхнем этаже.

Однако на этот раз она не ограничилась одними воплями и выплеснула на террасу бабушке с дедушкой грязную жижу, которая скапливалась у нее в водостоке кухонной раковины. «Воняло как в клоаке», – вспоминает папа, родившийся в 1950-м. А еще она никогда не забывала крикнуть: «Жиды поганые!» или что-нибудь в этом духе. Один раз бабушка с дедушкой даже вызвали полицию, чтобы положить конец ее выходкам, и фрау Винклер действительно забрали в полицейский участок. Однако через пару часов она вернулась, и все осталось по-прежнему.

Больше всего доставалось моей тете Рут, родившейся в 1946 году Она любила делать растяжку в саду в обтягивающей спортивной одежде, и из-за этого Квазимодиха, конечно же, обзывала ее шлюхой. В один прекрасный день двенадцатилетней девочке надоели оскорбления, и она вызвала фрау Винклер на дуэль. Причем по классике жанра:

«А ну выходите, и разберемся по-мужски!» И фрау Вин-клер действительно выперлась из своей квартиры! Должно быть, проезжавшие мимо водители автомобилей, автобусов и трамваев сворачивали шеи, чтобы поглазеть на этакое шоу: спортивная, грациозная еврейка выступала против тучной злобной нацистки прямо посреди тротуара, на широкой авениде. Правда, особого экшена не случилось. Насколько мне удалось восстановить события, Рут просто отобрала у бабки трость и пригрозила задать ей хорошую трепку, но до рукоприкладства так и не дошло: лишившись опоры, толстая старуха сама бухнулась задом об землю.

Настоящий нокаут произошел позже, когда у дедушки наконец лопнуло терпение. К тому времени, в начале шестидесятых, господин Винклер уже покончил с собой, и подружки Габи частенько приходили к ней в гости посмотреть на сумасшедшую бабку с верхнего этажа. Хайнц же не видел ничего смешного в постоянной травле со стороны соседки, и у нас даже есть основания предполагать, что хроническое заболевание сердца, от которого он умер в 1966 году, в возрасте всего лишь 52 лет, не в последнюю очередь было связано с неадекватной госпожой Винклер. Так или иначе, его хрупкому здоровью вряд ли пошло на пользу то, что однажды он окончательно вышел из себя, выскочил из квартиры и начал швырять наверх все, что попадалось под руку – причем с поразительной меткостью. После этого происшествия фрау Винклер подуспокоилась, но здоровье дедушки уже было не восстановить. И хотя он все-таки пережил старую нацистку, но пережил так же, как и многие другие евреи, прошедшие через нацистский режим: с видимыми и невидимыми ранами.

Это анекдотичное столкновение растянулось во времени и поэтому больше напоминало дурацкий сериал, но в моей семье о нем всегда вспоминали с некоторой беззаботностью. Если приходилось к слову, и сам я пересказывал эти события в такой же манере. Лишь во время поездки по Германии, когда я выступал с чтениями и слушатели задавали вопросы о том, как уживались в Аргентине немецкие и еврейские выходцы из Германии, я вдруг осознал, что жизнь на улице Монро, 4140, была отнюдь не нормальной. Возможно, в нашей семье это считалось нормой, потому что в психике срабатывал некий защитный механизм вытеснения: во-первых, моим родным было просто неоткуда взять денег на переезд, к тому же было бы чрезвычайно несправедливо съезжать, не выдержав травли. Однако такое положение дел казалось нормальным и другим аргентинцам, которые прекрасно знали о положении дел и об этой странной форме сосуществования внутри «немецкой колонии» двух больших групп с противоречиями, которые казались неустранимыми.

Каким же образом произошло столкновение представителей одной и той же культуры (а вовсе не разных культур!), оказавшихся так далеко от родины? И как в итоге в этой одной культуре уживались две враждующие стороны? Этими вопросами пострадавшие задавались, пожалуй, в последнюю очередь, однако именно ответы на них позволили мне по-новому взглянуть на ситуацию. Как представитель второго поколения, рожденного в Аргентине, я, конечно же, больше чувствую себя аргентинцем, чем немцем. Вы, наверное, спросите – а как же это соотносится с немецкой и еврейской идентичностями? Мне не хотелось бы разделять их, и все же, вопреки моему желанию, это разделение существует, а раньше, когда моя семья была вынуждена бежать в Аргентину, оно чувствовалось еще сильнее.

Меня воспитывали одновременно как еврея и как немца, причем второе в итоге перевесило, в том числе и потому, что я снова живу в Германии, как и двое из трех моих братьев и сестер. Однако все немецкое во мне быстро улетучивается, когда я сталкиваюсь с немцами или иностранцами сомнительных взглядов. Правда, я почти никогда не возмущаюсь в ответ на грубые нападки. Негодование кажется мне неэлегантным, и даже пустой тратой сил. Мне ближе ирония.

Здесь стоит также задуматься о том, могу ли я в самом деле дистанцироваться от изучаемой темы, ведь это весьма непросто. Как бы мне ни хотелось этого избежать, углубляясь в историю немцев в Аргентине, я и сам становлюсь предметом исследования. В одном лишь выборе и подходе к чтению источников уже проявляются признаки субъективизма, о существовании которых я и сам не подозревал. Иными словами, я вижу в книгах гораздо больше свастик, чем среднестатистический читатель – порой даже там, где, возможно, их вовсе нет. Подобная одержимость уже позволяет многое понять о том, что происходит в сознании третьего поколения немецко-еврейских эмигрантов, которые снова вернулись на родину.