Наследство Кукловода. Кулисы

2. Мотивация Ильи.

Зачем ему ехать?

Первое — деньги. Илья не хотел признаваться в этом даже самому себе, но кредит на продюсерский центр давил на него, как гиря на шее. Четыре миллиона долларов. Проценты. Угроза банкротства. Если Крестовский действительно оставил ему долю в наследстве, это может спасти его карьеру.

Второе — информация. Илья подозревал, что Крестовский мог оставить компромат на всех своих врагов. Если такие документы существуют, их нужно уничтожить. Или, наоборот, использовать. Зависит от того, что именно там написано.

Третье — сатисфакция. Илья хотел увидеть Крестовского мертвым. Своими глазами. Убедиться, что этот монстр действительно исчез из мира живых. Только тогда он сможет начать писать по-настоящему свободно.

Илья отложил ручку. Посмотрел на свои записи. Три причины, и все они — эгоистичные, корыстные, жестокие. Но это было честно. По крайней мере, перед самим собой он не врал.

Зазвонил телефон — на этот раз по защищенной линии, которую Илья использовал для важных разговоров. На экране высветилось имя: «Соболева Е.».

Илья помедлил, затем ответил.

— Илья Михайлович? — голос женщины был хриплым, с металлическими нотками. Елена Соболева, бывшая прима театра Крестовского, когда-то была звездой сцены. Теперь она, по слухам, пила и жила на пособие.

— Да, Елена, — сухо ответил Илья. — Я слушаю.

— Вы тоже получили? — спросила она, и в голосе послышались слезы. — Это письмо? От него?

— Получил.

— Что вы будете делать? — голос Соболевой дрожал. — Я не знаю, что делать. Я думала, он оставил меня в покое. Он же мертв, Илья! Мертв! А теперь...

— Елена, — перебил Илья, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Вы поедете?

На том конце повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание.

— Я боюсь, — призналась она наконец. — Я боюсь, что он что-то задумал. Что он хочет нас всех уничтожить. Вы знаете, он был способен на всё. На всё!

— Он мертв, — повторил Илья, но слова прозвучали неубедительно даже для него самого. — Он не может ничего сделать.

— А письмо? — вскрикнула Соболева. — Письмо! Кто его прислал, если он мертв? Кто?

Илья молчал. На этот вопрос у него не было ответа.

— Я поеду, — сказал он наконец. — И вам советую сделать то же самое. Если мы не приедем, мы никогда не узнаем, что он задумал. А неизвестность — это хуже, чем правда. Даже если правда горькая.

— Вы правы, — прошептала Соболева. — Но... я не хочу быть там одна. Можно я позвоню вам, когда приеду?

— Звоните, — согласился Илья и отключился.

Он поставил телефон на стол. Руки дрожали мелкой дрожью. Он заставил себя успокоиться, сделав несколько глубоких вдохов. Игла рациональности проникла в клубок страха и начала распутывать его, как сложный театральный узел.

«Я не позволю тебе запугать меня, Игнат. Ты мертв. Ты всего лишь труп. А я жив. Я напишу свою пьесу. И она будет лучше всех твоих постановок. Потому что она будет честной».

Илья взял телефон и набрал номер нотариуса Левина.

— Илья Михайлович, — ответил тот после первого же гудка, будто ждал звонка. — Я знал, что вы позвоните.

— Объясните мне, — сказал Илья без предисловий. — Что происходит? Зачем Крестовский собрал всех нас?

— Я не могу раскрыть содержание завещания до оглашения, — сухо ответил Левин. — Это нарушение профессиональной этики.

— Левин, — голос Ильи стал жестким. — Я не прошу вас нарушать этику. Я прошу сказать, есть ли там что-то, что может угрожать моей жизни или моей репутации.

На том конце послышался вздох.

— Илья Михайлович, — сказал Левин после паузы. — Я работал с Игнатом Андреевичем двадцать лет. Он был... сложным человеком. Но он всегда уважал закон. Завещание составлено в соответствии со всеми нормами. Никаких угроз, никаких криминальных действий. Только юридические документы.

— И что, в этих документах нет ничего, что может меня уничтожить?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — уклончиво сказал Левин. — Приезжайте. Узнаете сами. Или не приезжайте. Но я должен предупредить: если вы не явитесь в указанный срок, ваша доля наследства будет передана другим наследникам. Или, если они тоже не явятся, — государству.

— Какая доля? — спросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Значительная, — ответил Левин и положил трубку.

Илья уставился на телефон. Значительная доля. Что это значило? Десять процентов? Двадцать? Или больше? Крестовский был богат — его состояние оценивалось в десятки миллионов долларов. Даже небольшая доля могла решить все финансовые проблемы Ильи.

Но цена? Какова цена этого наследства? Илья знал Крестовского достаточно хорошо, чтобы понимать — тот никогда не давал ничего просто так. Каждый подарок был ловушкой, каждое благодеяние — капканом.

Илья встал из-за стола, прошелся по комнате. Белые стены, белая мебель, идеальная чистота. Пустота. Бесконечная пустота, которую он пытался заполнить деньгами и славой. И вот теперь Крестовский предлагал ему ключ от своей усадьбы — и, возможно, от новой жизни.

«Ты хочешь меня купить, — подумал Илья. — Ты хочешь, чтобы я приехал, увидел твой труп и понял, что я никогда не смогу быть свободным. Потому что даже мертвый, ты будешь владеть мной. Ты будешь моим должником, Игнат. И я буду должен тебе. Всегда».

Он подошел к окну. За стеклом Москва уже жила полной жизнью, не обращая внимания на драмы, разворачивающиеся в стеклянных пентхаусах.

«Я поеду, — решил Илья. — Но я буду играть по своим правилам. Я возьму диктофон. Я запишу всё. И если там будет хоть что-то, что можно использовать против тебя, я использую это. Я уничтожу твою память, Игнат. Я напишу пьесу о тебе. И она будет правдивой. Более правдивой, чем все твои постановки».

Он усмехнулся своему отражению. Получилось криво, неестественно. Улыбка не дошла до глаз.

— Игра началась, — сказал он тихо. — И я выиграю.

Часть IV. Подготовка к спектаклю

Илья провел в пентхаусе еще два часа. Сборы заняли меньше времени, чем он ожидал — он всегда путешествовал налегке, даже в те времена, когда гастролировал с театром по стране. Но сейчас он собирался не на обычные гастроли. Он собирался на встречу с призраком.

Он выбрал темно-синюю водолазку из мягкого кашемира, черные брюки от «Armani» и пиджак свободного кроя, который придавал ему вид артистической небрежности. Главное — чтобы никто не догадался, что он готовился больше часа, подбирая костюм, в котором сочетались бы элегантность и вызов.

В кейс он положил ноутбук, диктофон (маленький, черный, незаметный), запасную ручку, блокнот и паспорт. Никакой лишней одежды, никаких личных вещей, которые могли бы выдать его слабости. Только инструменты.

Перед выходом он задержался у зеркала. Безупречный профиль, седая щетина, холодные серые глаза. На коже не было ни морщинки — результат швейцарской пластики и дорогих кремов. Но под глазами залегли темные круги — бессонница взяла свое, несмотря на все ухищрения.

— Ты выглядишь как труп, — сказал он своему отражению. — Как наряженный труп, который пытается притвориться живым.

Он нанес тональный крем — буквально каплю, чтобы скрыть синяки. Это было унизительно. Мужчина его возраста не должен пользоваться косметикой. Но он должен выглядеть безупречно. Особенно перед ними. Перед Аркадием, который всегда выглядел помятым и пьяным. Перед Еленой, которая, по слухам, опустилась на самое дно. Он должен показать им, что он — лучший. Что Крестовский ошибался, считая его пустышкой.

Зазвонил телефон. Илья посмотрел на экран — звонила жена, Карина.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как ты?

— Отлично, — ответила Карина. Голос был ровным, безразличным — таким же, как и последние три года их брака. — Мы с детьми на море. Солнце, пляж, всё как ты любишь. Ты скучаешь?

— Конечно, — соврал Илья. Он почти не скучал. Даже когда Карина уезжала с детьми на несколько месяцев, он не чувствовал пустоты. Потому что пустота уже была внутри него, и никто не мог ее заполнить.

— Я звоню спросить, — продолжила Карина. — Ты получил письмо?

Илья замер.

— Откуда ты знаешь?

— Мне позвонил Григорий. Сказал, что ты собираешься в какую-то усадьбу. Что там что-то важное.

— Это творческая поездка, — сухо ответил Илья. — Я пишу новую пьесу. Нужно сменить обстановку.

— Ты всегда так говоришь, — вздохнула Карина. — Когда у тебя проблемы, ты прячешься за творчеством. Ты же знаешь, я не против. Просто... будь осторожен. Я слышала, этот Крестовский был опасным человеком.

— Он мертв, — отрезал Илья. — Он не может быть опасным.

— Мертвые тоже опасны, — тихо сказала Карина. — Особенно такие, как он. Они оставляют после себя ловушки. Ты же знаешь, я всегда говорила, что он тебя уничтожил. Что после той пресс-конференции ты перестал быть собой.

— Я в порядке, — голос Ильи стал жестче. — Я всегда в порядке. Не беспокойся обо мне. Отдыхай с детьми.

Он сбросил вызов. На экране осталось изображение семьи — фото, сделанное два года назад на Рождество. Карина улыбалась, дети смеялись, Илья стоял рядом, но его лицо было пустым. На фотографии он выглядел так же, как сейчас в зеркале — идеальная маска, за которой нет ничего.

«Она права, — подумал он. — Крестовский действительно меня уничтожил. Уничтожил мою способность писать честно. Я боюсь конфликта. Я боюсь настоящих чувств. Я пишу диалоги для глухих, потому что боюсь, что если скажу правду, меня убьют. Или, что хуже, — осмеют».

Он взял ключи, кейс, билет. Последний раз оглядел пентхаус — идеальная белизна, стерильная чистота, абсолютная пустота. В этой квартире не было его следа. Ни одной вещи, которая рассказывала бы о его жизни. Только мебель, купленная дизайнером. Только аксессуары, выбранные стилистом. Только отражения, в которых не было души.

— Прощай, — сказал он пустому пентхаусу. — Я вернусь другим. Я должен вернуться другим. Или не вернуться вообще.

Он вышел за дверь, и автоматика закрыла за ним замок — мягкий щелчок, который отрезал его от идеального мира белой тишины.

Лифт бесшумно спустил его на подземный паркинг. Черный «Tesla Model S» стоял на своем месте, заряженный до 95%. Илья сел за руль, ввел адрес Белорусского вокзала. Машина плавно тронулась, выруливая на улицу.

Москва встретила его серым, дождливым утром. Ноябрьское небо висело низко, холодный ветер бросал в лобовое стекло колючие капли. Илья смотрел на город, по которому проезжал, и чувствовал себя чужим. Здесь была его жизнь — театры, студии, продюсерские центры, рестораны, где он обедал с коллегами. Но всё это казалось декорациями. Фальшивыми декорациями, за которыми не было стен.

Навигатор проложил маршрут через центр. Сорок минут в пробках. Илья включил радио — классическую музыку, Бетховена. Симфония №5. Судьба стучится в дверь. Судьба уже постучалась в его дверь — кремовым конвертом с сургучной печатью.

Он думал о Крестовском. О первой встрече, о последней встрече, о всех встречах между ними. Режиссер был старше его на тридцать лет, но их соперничество длилось почти два десятилетия. Крестовский всегда считал Илью выскочкой, талантливым, но пустым, виртуозным фокусником, который не умеет создавать настоящие эмоции. Илья считал Крестовского тираном, деспотом, который уничтожает молодые таланты, чтобы не делить славу.

Они правы были оба.

Илья вспомнил их последнюю встречу — год назад, на премьере «Фасада». Крестовский пришел, сел в последний ряд и смотрел спектакль без единой эмоции на лице. После финальных аплодисментов он подошел к Илье в фойе. Сказал только одну фразу:

— Илья, вы построили прекрасный дом. Но в нем никто не живет.

А потом повернулся и ушел. Илья смотрел ему вслед, и в его душе закипала ненависть. Потому что Крестовский был прав. И он знал об этом.

Сейчас Илья заново переживал эту сцену, сидя в автомобиле, который двигался в пробке по Садовому кольцу. Он сжимал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал, как в груди поднимается старая, знакомая боль.

«Ты прав, — мысленно обратился он к Крестовскому. — В моих пьесах никто не живет. Потому что я боюсь жизни. Я боюсь настоящих чувств. Я боюсь, что если я откроюсь, меня уничтожат. Как ты уничтожал всех, кто тебя любил. Как ты уничтожил своих актеров. Как ты уничтожил своего сына, который покончил с собой. Ты боялся жизни не меньше моего. Ты просто лучше умел прятать свой страх за маской тирании».

Илья почувствовал, как его дыхание выровнялось. Это было прозрение. Он вдруг понял, что Крестовский и он — одно и то же. Два человека, которые боялись жизни и прятали свой страх за творчеством. Разница была только в том, что Крестовский был сильнее. Он умел управлять страхом, превращая его в искусство. Илья — нет. Илья позволял страху управлять собой.

«Но я изменюсь, — пообещал он себе. — Я приеду в твою усадьбу, Игнат. Я посмотрю на твой труп. И я увижу, кем я становлюсь. Я увижу свою собственную смерть, если продолжу бояться. И это изменит меня».

Часть V. Столкновение с прошлым

Белорусский вокзал был полон людей. Илья ненавидел толпу — слишком много шума, слишком много лишней информации, слишком много лиц, которые требовали внимания. Он прошел через зал быстрым шагом, избегая контакта с пассажирами. В бизнес-зале ожидания было тише. Илья сел в кресло, открыл ноутбук — нужно было проверить почту, ответить на письма, сделать вид, что он работает.

На самом деле он не мог сконцентрироваться. Перед глазами стояло лицо Крестовского. Пергаментная кожа, острые скулы, глаза-щелки. И этот голос — сухой, надтреснутый, способный уничтожить одним словом.

Объявили посадку на его поезд. Илья закрыл ноутбук, взял кейс и направился к перрону. Платформа была почти пустой — только несколько пассажиров бизнес-класса, одетых в дорогую одежду, и проводницы в синих форменных кителях.

Он нашел свой вагон, предъявил билет. Проводница — молодая девушка с уставшим лицом — провела сканером по штрих-коду.

— Приятной поездки, — сказала она механически.

Илья вошел в вагон. Ему досталось отдельное купе — одноместное, с мягким диваном и столиком. Идеально для работы. Он захлопнул дверь, задвинул шторку, оставляя только маленькую щель, через которую можно было видеть коридор.

Поезд тронулся. Москва медленно поплыла за окнами — сначала вокзал, потом серые дома, потом бесконечные пригороды с их хаотичной застройкой. Илья смотрел на всё это, но ничего не видел. Он думал о том, что скоро окажется в усадьбе Крестовского.

Он включил диктофон и начал запись:

— Четвертое ноября, двадцать часов. Я в поезде, следующем к усадьбе Крестовского. Сегодня я должен встретиться с другими наследниками. Среди них — Аркадий Вершинин, Елена Соболева, а также другие люди, чьи имена мне неизвестны. Цель моей поездки — получить информацию о завещании и, возможно, о компрометирующих материалах, которые Крестовский мог оставить против меня.

Он помедлил, затем добавил:

— Я не знаю, что меня ждет. Но я готов ко всему. Я вооружен знанием. Я знаю, что Крестовский — это игра. Он всегда был игрой. И я выиграю в эту игру. Потому что я живой, а он мертвый.

Он выключил диктофон и убрал его в карман. Снаружи, за окном, уже стемнело. Огни Москвы остались позади, теперь поезд мчался сквозь темноту, и в темноте этой было что-то пугающее.

Илья посидел еще несколько минут, затем его взгляд упал на дверь купе. Через щель в шторке он видел коридор — пустой, тускло освещенный. Но в глубине коридора, у дальнего купе, он заметил фигуру. Мужчина, пожилой, с серым лицом и трясущимися руками, стоял у окна и смотрел в темноту.

Аркадий Вершинин.

Илья узнал его сразу. И хотя он никогда не был с ним близок, внутри поднялось странное чувство. Жалость? Презрение? Наверное, смесь того и другого.

Он вышел в коридор. Аркадий, услышав шаги, повернулся. Их взгляды встретились.

— Брик, — произнес Аркадий. Голос был хриплым, как у заядлого курильщика. — Тоже едешь на поклон к покойнику?

— Вершинин, — ответил Илья холодно. — Рад видеть, что вы еще держитесь на ногах. Хотя, судя по виду, держитесь с трудом.

— Я держусь, — усмехнулся Аркадий. — Как и все мы. А ты, Илья? Держишься? Как там твоя новая пьеса? Говорят, провалилась.

Илья стиснул зубы, но не позволил себе разозлиться.

— Успех — это не всегда число зрителей, — сказал он спокойно. — Иногда успех — это то, что остается после того, как занавес опущен. У вас, Аркадий, после занавеса ничего не осталось. Только бутылка на тумбочке.

— А у тебя? — парировал Аркадий. — У тебя остался страх. Ты всю жизнь боишься, что кто-то скажет, что ты пустой. И этот страх, Илья, он написан на твоем лице. Даже под слоем тонального крема видно.

Илья почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Аркадий видел его насквозь. Так же, как Крестовский. Все они видели его насквозь. Пустую, гладкую оболочку, за которой нет ничего.

— Мы приедем в усадьбу, — сказал Аркадий, отворачиваясь к окну. — Мы увидим его мертвым. И тогда мы поймем, что он был прав. О каждом из нас. О тебе, обо мне, о Елене. Он говорил правду, этот старый ублюдок. Только правду. И поэтому мы его ненавидим.

Он замолчал. Илья стоял в коридоре, чувствуя, как внутри поднимается ярость. Ярость на Аркадия, на Крестовского, на самого себя. Потому что Аркадий был прав. Крестовский всегда говорил правду. И эта правда была невыносимой.

— Я пойду, — сказал Илья и развернулся.

Он вернулся в купе, запер дверь и сел на диван. Руки тряслись. Он взял фляжку с коньяком, которую всегда возил с собой, и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.

«Я не пустышка, — подумал он, зажмурившись. — Я не пустышка. Я талантливый драматург. Я написал двенадцать пьес. Три из них были поставлены на лучших сценах страны. Я...»

Он не закончил мысль. Потому что знал — все эти пьесы были пустыми. Красивыми, блестящими, но пустыми. Как его квартира. Как его жизнь. Как его брак. Пустота. Бесконечная, звенящая пустота.

Илья открыл ноутбук. На экране был открыт файл с новой пьесой. Он начал писать её месяц назад, после премьеры «Фасада». Название: «Хищник». Первая строка: «Он был мертв, когда...»

Илья посмотрел на эту строку и почувствовал, как холод пробежал по спине. «Он был мертв, когда...» Это было про Крестовского? Или про него самого? О ком была эта пьеса — о мертвом режиссере или о живом драматурге, который превратился в пустоту?

Он закрыл файл, не сохранив изменений.

— Я не могу сейчас писать, — сказал он вслух. — Я не могу думать. Мне нужно добраться до усадьбы. Мне нужно увидеть его. Нужно понять, что он хотел сказать.

Поезд замедлил ход. За окном — лес, погруженный в ночь, и одинокий фонарь на полустанке. 47-й километр. Конечная.

Часть VI. Прибытие

Илья вышел из вагона. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, колючий, пахнущий снегом и соснами. Здесь было тихо. Так тихо, что слышно было, как падают снежинки на асфальт. Где-то вдалеке выла метель.

На перроне было всего несколько пассажиров — люди в дорогих пальто, с кожаными чемоданами. Илья узнал Аркадия Вершинина, который стоял в стороне, курил и смотрел в темноту. Узнал Елену Соболеву — женщина лет шестидесяти, когда-то красавица, а теперь бледная, постаревшая, с глубокими морщинами вокруг глаз.

Илья подошел к ней.

— Елена, — сказал он. — Приятно видеть вас.

— Илья Михайлович, — ответила она, и голос ее дрожал. — Вы тоже здесь. Я так боялась, что приеду одна.

— Мы все здесь, — сказал Илья, оглядывая перрон. — Нас шестеро. Все враги Крестовского. Все готовы к финалу.

Он повернулся к выходу с вокзала. У выхода стоял черный микроавтобус с затемненными стеклами. Рядом с ним — водитель в темном костюме и черной кепке. Лицо его было скрыто тенью, но что-то в его фигуре показалось Илье знакомым.

— Садитесь, — сказал водитель тихим голосом. Его голос был сухим, трескучим, как шум старого радиоприемника. — Я отвезу вас в усадьбу.

— Кто вы? — спросил Илья, вглядываясь в темное лицо.

— Я шофер, — ответил водитель. — Просто шофер.

Илья сел в автобус. Внутри было темно, только маленький светильник под потолком освещал салон. Другие пассажиры уже сидели на своих местах — Илья увидел силуэты, различил тихое дыхание. Кто-то плакал. Кто-то молчал.

Автобус тронулся. Илья сидел у окна и смотрел на лес, который вырастал из темноты, обступал дорогу, сжимал её с обеих сторон. Снег падал всё сильнее. Сосны наклонялись под его тяжестью, ветки скрипели, и этот скрип был похож на голос Крестовского — сухой, надтреснутый, мертвый.

Через двадцать минут лес расступился. Впереди показалась усадьба — темная, массивная, с огромными окнами, за которыми не было света. Только один луч — слабый, красный — горел на первом этаже. Как глаз хищника в ночи.

Автобус остановился у главного входа. Водитель повернулся к пассажирам.

— Прошу выходить, — сказал он. — Хозяин ждет.

Илья вышел первым. Он остановился у подножия лестницы, ведущей к двери усадьбы, и посмотрел на здание. Оно было старым, массивным, построенным в стиле северного модерна — с каменными львами у входа, с резными дубовыми дверями и высокими, узкими окнами, похожими на бойницы.

Он почувствовал, как холод пробегает по коже. Не от ветра, а от предчувствия. Что-то в этой усадьбе было неправильным. Слишком тихим. Слишком темным. Слишком похожим на декорации, за которыми нет ничего.

Илья поднялся по лестнице. Остальные пассажиры следовали за ним — он слышал их шаги, тяжелые, неровные. Подошел к двери. Она была заперта, но ключ, который он получил в конверте, легко вошел в замочную скважину.

Илья повернул ключ. Дверь открылась.

Внутри было темно. Только тусклый красный свет горел где-то в глубине коридора, заливая стены багровым оттенком. Илья шагнул внутрь. За ним, один за другим, вошли остальные — Аркадий, Елена, и остальные трое, которых он не знал.

Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком.

Илья стоял в прихожей, сжимая в руках кейс, и чувствовал, как холод, поднимающийся от каменного пола, пронизывает его до костей. Он был в доме Крестовского. Доме, который был построен так, чтобы пугать. Доме, который пах смертью.

— Мы здесь, — прошептал он в пустоту. — Мы все здесь. Игра начинается.

Где-то в глубине дома часы пробили полночь. Илья услышал этот звук — тяжелый, металлический, как удар молота по наковальне. И понял, что время пошло.

Семьдесят два часа. Три дня. За это время они должны были узнать правду о Крестовском, о себе, о своей жизни. Или умереть, пытаясь это сделать.

Илья сделал шаг вперед. В темноту. К свету. К смерти. К свободе. К концу спектакля, который начался двадцать лет назад, когда он впервые увидел Игната Крестовского и понял, что этот человек будет его величайшим врагом.

— Я готов, — сказал он тихо. — Иди сюда, Игнат. Я готов к финалу.

Глава 5. Декорация: Зеркало и Яд

Часть I. Анатомия взгляда

Стеклянный шар, в котором Софья Райх заперла себя добровольно, просыпался в шесть утра. Не от будильника — она давно научилась обходиться без этих механических провокаторов, — а от собственного организма, который с точностью швейцарского хронометра требовал первой порции лекарств. За окнами тридцать третьего этажа Москва ещё спала, укутанная в ноябрьский туман, но в квартире-студии на Патриарших уже начинался ритуал.

Софья лежала на безупречно заправленной постели, глядя в белый потолок без единого пятнышка. Её дыхание было ровным, почти незаметным, но внутри, глубоко под рёбрами, уже начинала свой медленный танец привычная боль. Васкулит — это не то состояние, которое можно игнорировать. Это постоянное напоминание о том, что тело — всего лишь сосуд, который со временем даёт трещины, как старый кувшин, слишком долго простоявший на солнце.

Она села на кровати, и комната, как по команде, начала обретать чёткость. Белые стены. Белое постельное бельё. Единственное цветное пятно — тёмно-синий, почти чёрный, фарфоровый кот, сидящий на подоконнике и смотрящий на неё с выражением королевского презрения.