Наследство Кукловода. Кулисы

Шаг второй: Оценка поля. Кто там будет? Кроме него, шести врагов. Елена наверняка будет пьяна или в слезах. Илья начнет язвить. Молодая девчонка будет пытаться строить из себя жертву системы. Софья... Софью нужно бояться. Её мозг работает как гильотина — быстро и чисто.

Шаг третий: Контратака. Крестовский хочет видеть их сломленными. Ждущими подачки. Значит, Аркадий должен вести себя как хозяин положения. Он — Аркадий Вершинин. Народный артист, между прочим. Титул никто не отменял.

Он посмотрел на свои руки. Препарат действовал безупречно. Никакого тремора. Пульс ровный, сильный. Давление, наверное, как у космонавта. Химическая свобода.

Но была деталь, которая не вписывалась в картину. Флакон. Зачем мертвец оставил ему антидот/яд в квартире? Почему не вручил лично? Или не добавил в воду, которую привез курьер?

Ответ пришел внезапно, заставив Аркадия поежиться не от холода, а от осознания чужой жестокости.

Контроль.

Крестовский контролировал его физиологию с самого начала. Он знал, что Аркадий похмелен. Знал, что он слаб. Доза стимулятора — это не помощь. Это поводок. «Иди ко мне, собачка, я дам тебе вкусняшку, чтобы ты не сдох по дороге». Это лишало воли. Делало обязанным.

— Психолог хренов, — пробормотал Аркадий, сплевывая на рельсы. — Театр в каждой вене.

Объявили посадку на его поезд. Пассажиры бизнес-класса начали подтягиваться к выходу на платформу. Люди в кашемире и дорогих парфюмах. Аркадий в своем потертом пальто и с дешевой сумкой-авоськой выглядел среди них как дворовый кот, затесавшийся в стаю породистых сфинксов.

Он встал в очередь. Достал билет. Проводница — молодая девушка с уставшим лицом — провела сканером по штрих-коду. Пикнуло.

— Проходите. Четвертый вагон.

Поднимаясь по ступенькам, Аркадий глубоко вдохнул морозный воздух.

Что бы ни приготовил ему Крестовский, финал зависит от него. Любой спектакль можно сорвать. Можно уйти со сцены посреди действия. Можно отказаться говорить текст.

Но он знал, что не уйдет. Потому что там, в темноте зала, сидит призрак режиссера. И он ждет премьеры.

Войдя в купе, Аркадий первым делом защелкнул замок изнутри на два оборота. Сел на мягкий диван. Положил сумку на полку.

Достал из внутреннего кармана плоскую фляжку с настоящим Hennessy, которую купил на последние деньги таксисту. Отвинтил крышку. Налил в крышечку. Выпил.

Коньяк показался безвкусным. Препарат Крестовского блокировал рецепторы, оставляя только функцию — доставку энергии в мышцы.

За окном тронулся соседний состав. Медленно поплыли фонари платформы.

Аркадий откинул голову на мягкую спинку и закрыл глаза.

Пусть везут. Дорога — это тоже часть сценария. Антракт перед вторым актом трагедии.

Главное — не забыть текст. А текста у него накопилось на целую трилогию.

Часть VI. Мизансцена сборов

Оставшиеся три часа до прибытия превратились в вязкий, тягучий сон наяву. Препарат обеспечивал физическое бодрствование, но психика брала свое. Аркадий проваливался в короткие, яркие вспышки воспоминаний, которые чередовались с просмотром потолка купе.

Память первая: Золотая маска. Церемония вручения главной театральной премии. Он стоит на сцене. В руках тяжелая статуэтка. Зал ревет. Камеры направлены на него. А в третьем ряду, в тени, сидит Крестовский. Он не хлопает. Он просто смотрит, чуть наклонив голову набок, и когда их взгляды встречаются в объективе трансляции, режиссер беззвучно произносит губами одно слово: «Случайность».

Память вторая: Гримерка. После спектакля «Макбет». Аркадий сидит перед зеркалом, снимая грим. Входит Крестовский. Молчит минуту. Потом говорит: «Твоя леди Макбет умерла по-настоящему сегодня, Аркадий. А ты просто снял маску убийцы. Где твоя боль? Я не вижу твоей боли». А у Аркадия в тот день болел зуб, и единственное, чего он хотел — успеть в аптеку до закрытия.

Поезд мерно стучал колесами. Тук-тук. Тук-тук. Ритм гипнотизировал.

Аркадий сел. Потянулся. Сделал глоток воды. Горло больше не драло. Легкие работали идеально. Ни кашля, ни одышки. Физически он чувствовал себя на тридцать лет моложе. Это пугало больше, чем близость смерти. Он был марионеткой, чьи веревки сделаны из его собственных нервов.

За окном стемнело окончательно. Россия за стеклом превратилась в черную дыру, изредка прорезаемую огнями далеких переездов.

Аркадий встал. Прошелся по тесному купе — три шага туда, три обратно.

Достал костюм. Повесил на крючок. Попробовал разгладить складки руками. Бесполезно. Нужен отпариватель. Придется выглядеть помятым. Ничего, это добавит образу «страдальца».

Он снова посмотрел на себя в зеркало на двери.

Препарат делал свое дело. Исчезла одутловатость. Ушли синяки под глазами. Кожа подтянулась. Перед ним стоял мужчина неопределенного возраста, красивый той хищной, неряшливой красотой, которая так нравится женщинам бальзаковского возраста.

Но глаза... Глаза выдавали. В них плескался страх, густо замешанный на ненависти.

— Выходите на поклон, — сказал он зеркалу фразой, которую слышал от Крестовского сотни раз перед премьерами. — По одному. Соблюдаем темпоритм.

Локомотив издал долгий, тоскливый гудок, проходя через лес. Звук был протяжным, вибрирующим, полным одиночества.

Аркадий вздрогнул. Усадьба уже близко.

Он вернулся на диван, застегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Свет в купе мигнул и погас на долю секунды, перейдя в режим ночника — тусклое оранжевое свечение.

Тьма придвинулась ближе.

Конец Главы 2.

Глава 4. Декорация: Стекло и Слово

Часть I. Анатомия пустоты

Стеклянный пентхаус на сорок третьем этаже встречал Илью Брика холодом стерильной белизны. Солнце, пробивающееся сквозь панорамные окна от пола до потолка, резало глаза, превращая каждый предмет интерьера в ослепительную вспышку — хром, хрусталь, полированный мрамор. Спальня была похожа на операционную: белые стены, белое постельное белье с идеально заправленными уголками, никаких лишних вещей. Только кровать-капсула с ортопедическим матрасом стоимостью в годовой доход среднего провинциального театра, да прикроватная тумба, на которой стоял стакан с водой — ни капли росы на стекле, ни отпечатка пальцев.

Илья Брик лежал с открытыми глазами уже третий час. Бессонница пришла к нему неделю назад, в ночь после закрытия его последней пьесы «Фасад». Премьера провалилась. Критики назвали её «спектаклем с прекрасным светом и пустой сценой», «дизайнерским проектом без души», а один особенно злобный рецензент из «Сноба» написал, что «господин Брик, похоже, окончательно перестал отличать глубокую мысль от удачной рифмы».

Рифма. Вот чем стала его жизнь в последние годы. Точные, выверенные рифмы, скользящие по поверхности, не задевающие дно. Илья знал это. Он чувствовал это каждое утро, когда смотрел в зеркало на своё лицо — безупречное, подтянутое, с едва заметными следами дорогой пластики, сделанной в Швейцарии два года назад. Ему было пятьдесят два, но выглядел он на сорок. И это тоже была рифма. Пустая, гладкая, не имеющая отношения к реальности.

Он сел на кровати, ощутив привычную пустоту в желудке. Ни голода, ни сытости — только вакуум. Холодильник на кухне был заставлен идеальными контейнерами с едой от персонального шеф-повара, который приходил два раза в неделю и готовил порции, расписанные по граммам и калориям. Курица с овощами. Лосось на пару. Киноа с грибами. Илья не прикасался к ним уже сутки. Еда перестала доставлять удовольствие где-то в тот момент, когда он понял, что зрители приходят на его пьесы не за смыслом, а за антуражем.

Он встал. Босые ступпи коснулись теплого пола с подогревом — идеальная температура, двадцать два градуса, настроенная умной системой дома. В пентхаусе было тихо. Слишком тихо. Тишина здесь была другой, не такой, как в старых театральных гримерках с их гулом вентиляции и далекими голосами актеров. Эта тишина была вакуумной, как в банке для хранения редких образцов.

Илья прошел в ванную. Зеркало, занимающее целую стену, отразило его фигуру — подтянутую, сухую, без лишнего жира. Тренажерный зал в подвале небоскреба посещался им пять раз в неделю, даже когда он не выходил из дома. Плоский живот, широкие плечи, руки с четким рельефом. Лицо тоже было идеальным: аккуратная седая щетина, выбритая по контуру сантиметр за сантиметром (это делал его личный стилист раз в три дня), высокие скулы, прямой нос и глаза — серые, холодные, смотрящие на мир с презрительным любопытством поймавшего насекомое энтомолога.

— Доброе утро, господин пустышка, — сказал он своему отражению.

Голос прозвучал ровно, без эмоций. Это был профессиональный навык — драматург учился владеть интонацией не хуже актеров, чтобы слышать тексты «изнутри». Но сейчас в его голосе не было ничего. Только сухая констатация факта.

Он принял душ. Вода была горячей, почти обжигающей — единственное ощущение, которое он позволял себе в последнее время. Боль от температуры напоминала, что он еще жив. Он стоял под струями, уткнувшись лбом в холодный кафель, и думал о вчерашнем дне. О пустом зале. О том, как актеры выходили на поклон под жидкие хлопки, а он сидел в ложе и чувствовал, как его имя выветривается из воздуха, уступая место другим фамилиям.

«Фасад» должен был стать его триумфом. Три года работы. Восемь версий текста. Три режиссера сменились за период репетиций. Итог — рецензии, в которых слова «пустота» и «декоративность» встречались чаще, чем имена актеров.

Вода выключилась автоматически через семь минут — таймер, установленный для экономии ресурсов. Илья вышел из душа, обернулся в махровый халат и подошел к окну. Москва внизу просыпалась. Миллионы людей спешили на работу, в метро, в офисы, в театры. Илья смотрел на них сверху и не чувствовал ничего. Ни зависти, ни превосходства, ни одиночества. Только стеклянная стена отделяла его от мира. И в этой стене не было даже трещины.

Он прошел на кухню. Налил стакан воды из графина — никакого льда, только комнатная температура, как советуют диетологи. Сделал глоток. Вода была безвкусной. Как и всё в этом пентхаусе.

Телефон на столешнице мигнул уведомлением. Илья взял его, ожидая очередного письма от продюсера с просьбой переписать финал, или от издателя с предложением выпустить сборник пьес, которое он должен был отклонить, потому что сборник требовал предисловия, а писать предисловие к собственным пустотам было выше его сил.

Но уведомление пришло из системы управления домом: «Прибыл курьерский робот. Код доступа: 3719. Разрешить подъем?»

Илья нахмурился. Он не заказывал ничего. Никаких посылок, никаких документов. Его жизнь была настолько отрегулированной, что любые случайности казались подозрительными.

— Разрешить, — сказал он в пустоту, и голосовой ассистент подтвердил команду.

Через две минуты за дверью раздался мягкий гул — бесшумный лифт доставил робота на этаж. Дверь открылась автоматически. В проеме стоял небольшой цилиндрический аппарат на колесиках, белый и глянцевый, как и всё в этом доме. На верхней панели робота лежал конверт.

Не обычный конверт из почтовой службы. Илья сразу это заметил. Кремовая бумага, тяжелая, с выраженной текстурой. Сургучная печать. Маска комедии, рассеченная молнией.

Сердце пропустило удар. Буквально на долю секунды — до этого он думал, что его сердце вообще перестало реагировать на внешние раздражители.

Робот пискнул, подтверждая доставку, и покатился обратно к лифту. Дверь закрылась. Илья остался один с конвертом в руках.

Он не мог пошевелиться несколько секунд. Стоял посреди идеальной кухни, сжимая в пальцах плотный картон, и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое. Страх. Смешанный с яростью. И с чем-то еще — с чем-то, чему он не мог подобрать названия.

Он знал эту печать. Конечно знал. Игнат Крестовский использовал её для всех своих личных документов — писем, приглашений, контрактов. В те времена, когда Илья еще был никем, а Крестовский — властителем умов театральной Москвы, эта печать появлялась на его столе не раз. И каждый раз она приносила либо унижение, либо жестокий урок.

Но Крестовский был мертв. Илья читал некролог три дня назад. Он даже испытал что-то похожее на облегчение, когда увидел эту новость в «Коммерсанте». Главный враг его творческой жизни перестал существовать. Можно вздохнуть свободно.

И вот теперь печать снова здесь. На его столе. В его пентхаусе.

— Это невозможно, — произнес он вслух. Голос дрогнул. Впервые за много лет голос дрогнул.

Он прошел в гостиную, сел в белое кожаное кресло, которое стоило как хороший подержанный автомобиль. Конверт лежал на столике перед ним. Илья смотрел на него, пытаясь найти рациональное объяснение. Розыгрыш? Кто-то из актеров решил пошутить? Или это часть какого-то маркетингового хода нового театрального проекта?

Но бумага была настоящей. И сургуч был настоящим — Илья знал этот запах смолы и воска, он узнал бы его из тысячи. Крестовский всегда использовал особый состав, смешивая натуральную смолу с кирпичной пылью для темно-вишневого оттенка. Илья как-то спросил его об этом, и режиссер ответил с усмешкой: «Чтобы мои письма пахли кровью, Илья. Так запоминается лучше».

Пальцы дрожали, когда он поддел печать ногтем. Сургуч треснул с сухим, отчетливым звуком. Илья разорвал конверт, не заботясь об аккуратности, и вытряхнул содержимое на стеклянную поверхность стола.

Билет. Ключ. Записка.

Он взял билет первым. «Сапсан», вагон №4, место №9. Отправление сегодня, 22:45. Станция назначения — «47-й километр». Частный терминал. Илья знал этот маршрут — он вел в Богом забытую глушь, где-то на границе Тверской и Московской областей. Туда, где у Крестовского была усадьба.

Потом ключ. Массивный, латунный, с трехзубой бородкой и гравировкой в виде герба — щит, пересеченный молнией. На ощупь металл был холодным, хотя в квартире поддерживалась постоянная температура. Казалось, что ключ только что извлекли из вечной мерзлоты.

И наконец — записка. Прямоугольник плотного картона, отпечатанный на старой пишущей машинке. Буквы вдавлены в бумагу с такой силой, что их можно было прочитать на ощупь.

«Илья.

Вы называете слова "инструментом", но сами давно пишете воздух. Я даю вам сюжет для трагедии. Он разыграется в моем кабинете. Приезжайте за своим "Оскаром".

Не опаздывайте. Режиссер ненавидит ждать.

И.К.»

Илья перечитал записку три раза. Четыре. На пятый раз он почувствовал, как красная пелена ярости застилает глаза.

Воздух. Крестовский назвал его тексты воздухом. Снова. Даже мертвый, этот ублюдок продолжал бить в самое больное место.

— Сука, — выдохнул Илья.

Слово прозвучало непривычно резко в стерильной тишине пентхауса. Он вообще редко ругался. Считал это признаком дурного тона и отсутствия словарного запаса. Но сейчас матерное слово вырвалось естественно, как дыхание.

Он встал, прошелся по комнате. Пять шагов туда, пять обратно. Белая кожа скрипела под ногами. Тишина давила на уши.

Воздух. Пустышки. Пустота.

Вот что сказал Крестовский на той пресс-конференции пять лет назад. Илья помнил каждое слово, каждый интонационный оттенок.

— Творчество господина Брика, — произнес тогда режиссер, не глядя на самого драматурга, а будто читая лекцию залу. — Это прекрасные декорации без актеров. Изысканные формы, за которыми нет содержания. Он пишет диалоги для глухих, Илья. Вам не кажется, что это жестоко — предлагать глухим слова, которые не звучат?

Зал тогда рассмеялся. Смеялись продюсеры, смеялись журналисты, смеялись даже некоторые актеры. Илья сидел в третьем ряду и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он хотел ответить, хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Крестовский был прав. Он всегда был прав, этот старый садист. Именно поэтому Илья ненавидел его так сильно.

Годы прошли, но шрам остался. Каждую новую пьесу Илья писал с мыслью: «А что скажет Крестовский?» И каждый раз, когда он заканчивал текст и перечитывал его, в голове звучал тот самый голос — сухой, насмешливый, точный. «Пустышка, Илья. Еще одна пустышка. Ты боишься конфликта. Ты пишешь диалоги для глухих».

Илья остановился у окна. За стеклом Москва жила своей жизнью. Автомобили ползли по забитым пробками улицам, люди спешили по своим делам, мир вращался. Илья смотрел на всё это и чувствовал себя отделенным. Отрезанным стеклянной стеной, которая становилась всё толще с каждым годом.

Он посмотрел на своё отражение в стекле. Безупречный профиль, седая щетина, холодные серые глаза. И пустота внутри. Бесконечная, звенящая пустота, которую он маскировал остроумными диалогами и сложными сюжетными конструкциями.

— Зачем ты это делаешь, Игнат? — спросил он у отражения, зная, что ответа не получит. — Тебя нет. Ты гниль. Почему ты всё еще здесь?

Отражение молчало. Только облака плыли за ним по серому ноябрьскому небу, и солнечные лучи пробивались сквозь них, превращая стекло в зеркальную стену, за которой не было ничего.

Часть II. Вторжение хаоса

Илья взял телефон. Пальцы всё еще дрожали, но он заставил их успокоиться — волевым усилием, которое далось с трудом. Глубокий вдох. Выдох. Еще один.

Он набрал номер своего агента, Григория Марковича, человека старой школы, который работал с ним уже пятнадцать лет и знал о его творческих провалах больше, чем кто-либо.

— Илья Михайлович, — ответил агент после третьего гудка. Голос сонный, он явно еще не проснулся. — Вы знаете, который час?

— Григорий, что ты знаешь о Крестовском? — перебил Илья. — О его завещании. О собрании.

На том конце повисла пауза. Илья слышал, как агент кряхтит, поднимаясь с кровати, как шуршит одеяло.

— Вы тоже получили? — спросил Григорий после длительного молчания.

— Тоже? — переспросил Илья, и внутри всё похолодело. — Кто еще получил?

— Не знаю. Но я слышал, что Левин, адвокат Крестовского, разослал шесть приглашений. Шесть наследников. Одно из них — вам.

— Я не наследник, Григорий. Я враг.

— Видимо, для Крестовского это одно и то же, — философски заметил агент. — Слушайте, Илья Михайлович, я не знаю всех деталей. Левин — старый нотариус, с ним не поговоришь. Но сумма там... — Григорий понизил голос до заговорщицкого шепота, хотя в квартире никого не было. — Если верить слухам, Крестовский оставил состояние, которое может покрыть ваши долги и еще останется на пару театров.

— У меня нет долгов, — сухо ответил Илья.

— А как насчет продюсерского центра? — уточнил агент. — Тот кредит на реконструкцию здания...

Илья стиснул зубы. Кредит. Четыре миллиона долларов, взятые под залог будущих постановок. Постановки провалились, проценты росли, банк уже начал звонить. Илья скрывал это даже от ближайшего окружения, но Григорий был агентом, он знал всё. Или почти всё.

— Это не важно, — отрезал Илья. — Я не поеду.

— Илья Михайлович...

— Я сказал, не поеду!

Он сбросил вызов, швырнув телефон на диван. Аппарат отскочил от мягкой кожи и упал на пол. Экран треснул — тонкая паутина разошлась от угла к центру. Илья посмотрел на трещину и почувствовал странное удовлетворение. Хоть что-то в этом идеальном мире было сломано.

Он прошел на кухню. Открыл холодильник. Контейнеры с едой стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Илья закрыл дверцу. Открыл снова. Закрыл. Бессмысленное движение, но оно помогало успокоиться.

Через минуту он уже стоял у окна гостиной, глядя вниз, на бесконечный поток машин на Садовом кольце. Москва жила своей жизнью, и ей не было дела до того, что какой-то драматург в стеклянном пентхаусе получил письмо от мертвеца.

Илья заставил себя думать рационально. Это было его оружие против страха — холодный, беспощадный рационализм. Он разложил ситуацию на составляющие, как разбирает пьесу на акты и сцены.

Факт первый: Крестовский мертв. Остановка сердца, полиорганная недостаточность, свидетельство о смерти есть. Об этом писали газеты, об этом говорили в театральных кругах.

Факт второй: Письмо пришло после его смерти. Значит, либо оно было отправлено заранее (почтовая служба, курьер), либо кто-то продолжает использовать его имя.

Факт третий: Сургучная печать — подлинная. Илья знал её до мельчайших деталей. Такие печати невозможно подделать — Крестовский использовал индивидуальный штамп, который хранился в его сейфе.

Факт четвертый: Приглашений шесть. Шесть врагов. Илья знал о пятерых других — Аркадий Вершинин (стареющий актер, алкоголик), Елена Соболева (бывшая прима, ныне никому не нужная), какой-то критик, какой-то продюсер, и молодая актриса, чье имя он не помнил. Все они были людьми, которых Крестовский уничтожил при жизни — или пытался уничтожить.

Факт пятый: Завещание. Крупная сумма. Илья не мог точно знать, сколько именно, но Григорий никогда не говорил ерунды. Если речь идет о миллионах, это меняет всё.

Илья взял конверт снова. Достал билет, ключ, записку. Разложил их на столе, как пасьянс.

— Ты хочешь меня унизить, — прошептал он, обращаясь к невидимому оппоненту. — Ты хочешь, чтобы я приехал, чтобы ты прочитал мне лекцию о том, какая я пустота. Даже мертвый, ты хочешь поиграть в бога.

Но ведь он может не ехать. Может просто выбросить билет, сдать ключ в утиль, и забыть о существовании Игната Крестовского навсегда. Прах в урну, режиссера в землю, а его, Илью Брика, в новую эру творчества, свободного от оков старого садиста.

Илья закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Крестовского — пергаментная кожа, острые скулы, пронзительные глаза цвета выцветшего неба. Улыбка, которая никогда не достигала глаз. Голос, сухой и насмешливый:

— Вы боитесь конфликта, Илья. Вы пишете диалоги для глухих.

Илья открыл глаза. Он понял, что не может не поехать.

Потому что если он не поедет, он никогда не узнает, что Крестовский приготовил для него на прощание. Он останется в своем стеклянном пентхаусе, среди белых стен и идеальной тишины, и будет гадать — что же хотел сказать ему мертвый режиссер в своей последней записке?

«Приезжайте за своим "Оскаром"».

Какая насмешка. Оскар — символ признания, которого у Ильи никогда не было. Крестовский прекрасно знал это. Он знал, что для Ильи главная награда — это публичное признание его таланта. И именно этого у него никогда не будет, пока жив Крестовский. Вернее, пока жив его призрак.

— Хорошо, — сказал Илья в пустоту. — Ты выиграл. Я приеду. Но я буду играть по своим правилам.

Он взял телефон, посмотрел на треснувший экран. Сообщение от Григория: «Позвоните мне, когда остынете. Обсудим стратегию».

Илья набрал ответ: «Я еду. Информацию о Левине скиньте в мессенджер. До пятницы».

Отправил. Убрал телефон в карман.

С этого момента начинался его спектакль. Илья Брик против призрака Игната Крестовского. Автор против режиссера. Живой против мертвого.

Часть III. Стадия отрицания и расчета

Время до отъезда превратилось в череду бессмысленных действий, которые Илья выполнял механически, как запрограммированный робот. Он принял душ второй раз за утро. Переоделся в домашний костюм, потом снова в халат. Выпил стакан воды, но даже не почувствовал вкуса.

Рациональный ум требовал анализа. Илья сел за рабочий стол — длинную белую панель, встроенную в стену, с тремя мониторами, клавиатурой и блокнотом для рукописных заметок. Он всегда начинал работу с ручки и бумаги — это был его ритуал, пережиток прошлого, когда он еще был начинающим драматургом и писал первые пьесы в дешевых съемных квартирах.

Он взял ручку «Montblanc» (подарок от продюсера за успешную премьеру пять лет назад, тогда всё еще было хорошо) и начал записывать.

1. Мотивация Крестовского.

Зачем мертвецу собирать своих врагов в одной комнате? Месть? Унижение? Или что-то более сложное? Илья знал Крестовского достаточно хорошо, чтобы понимать — тот никогда не делал ничего просто так. Каждый жест, каждое слово, каждая пауза были рассчитаны на эффект.

«Он хочет, чтобы мы приехали, — писал Илья. — Он хочет, чтобы мы увидели его мертвым. Чтобы мы поняли, что даже после смерти он контролирует ситуацию. Это финальный акт его великого спектакля. Мы — актеры, он — режиссер. Мы должны сыграть свои роли, даже если зрительный зал пуст».

Илья перечитал написанное и почувствовал, как холодок пробежал по спине. Крестовский действительно был способен на такое. Он воспринимал смерть как еще один художественный прием, как финальный штрих в своей бесконечной композиции.