Слишком поздно для богов

— Теин?.. — тихо позвал он в темноту.

— Спи, — отозвался рыцарь, не открывая глаз.

Киш помолчал, слушая, как темная вода мерно бьет о борт. Он поджал губы, пальцы его дрогнули, сжимаясь в кулак, и мальчик повернулся на бок, глядя на темный силуэт воина:

— Знаешь... Ты ведь единственный, кто не пытается меня убить.

Теин молчал. Ветер шевелил край паруса над их головами.

— Когда те мальчишки навалились... внутри меня словно огонь зажегся, — голос Киша стал совсем тихим, почти детским, и задрожал. — Все стало горячим. Мышцы свело, ногти почернели... Я сам испугался того, что во мне проснулось. Они смотрели на меня так, будто я... будто мне вообще нельзя было рождаться на свет.

Мальчишка шмыгнул носом и уткнулся подбородком в край воротника:

— Теин... — глухо позвал он. — Внутри... Это можно как-то заглушить?

Теин медленно открыл глаза. Он посмотрел на холодное ночное небо, потом перевел тяжелый взгляд на мальчика.

— Оно все время жжет, — процедил Киш, и в его голосе прорезалась злая, бессильная обида. — Почему я не могу просто... быть как все?

— Потому что мир так устроен, пацан, — глухо ответил рыцарь. — Думаешь, мне это по душе?

Воин повернулся и посмотрел Кишу прямо в глаза:

— Твоя кровь будет давить. Но хозяин своему телу — ты. Чешуя и когти никого не делают тварью. В Дремгоре я нашел не древнего ящера, а голодного сопляка.

Теин на мгновение замолчал. Его тяжелая мозолистая ладонь легла на колючий затылок Киша, коротко и неуклюже пригнув его голову:

— Держи удар и учись отвечать. Если не научишься огрызаться по-человечески — тебя сожрут еще до того, как ты успеешь повзрослеть.

Киш шумно втянул носом воздух и торопливо вытер глаза рукавом, спрятав лицо. Теин убрал руку и грубовато натянул край жесткого плаща мальчишке до самого подбородка, закрывая от соленого ветра:

— Спи. На рассвете берег. Там нам обоим понадобятся силы.

— Угу... — едва слышно буркнул мальчишка, чувствуя надежную броню и спокойное тепло рядом, и впервые за долгое время уснул глубоким, безмятежным сном.

***

Южное тепло окончательно выветрилось. По утрам снасти звенели от замерзшей соли, дыхание вырывалось густыми белыми клубами пара, а море вокруг стало темно-свинцовым, спокойным и величавым. Разговоры беженцев текли неторопливо:

— ...в землях Великого герцога хоть дышать дают, — глухо говорил старик-печник, набивая трубку сушеным листом. — Там законы простые: работай честно, подать плати в срок — и никто к тебе во двор с мечом не сунется.

— Говорят, мороз там лютый, земля каменистая...

— Да пусть хоть лед с неба падает! Лучше сосны на перевалах корчевать да рыбу в студеной воде бить, чем в королевстве ждать, пока сотники из тебя ремни нарежут.

Ветер с каждым днем становился все холоднее, резче и прозрачнее. На горизонте встали ледяные зубцы скал.

Когг вошел в широкую глубокую бухту. Берег встретил их ослепительной зимней чистотой, белым снегом на утесах и морозной тишиной. Здесь стоял древний порт — морские ворота эльфийских земель, давно перешедшие под руку герцогства. Никакой грязи, гнилых канав или убогих халуп тут не было.

Причалы были сложены из циклопических плит белого гранита, подогнанных так плотно, что между ними нельзя было просунуть лезвие ножа. Вдоль берега ровными рядами высились добротные каменные склады под высокими черепичными крышами. В воздухе густо пахло смолой, морозом, свежераспиленной хвоей и жареной рыбой.

Жизнь в порту кипела: сновали крепко одетые грузчики в суконных полушубках, звенели цепи подъемных кранов, степенно ходила стража в полированных кирасах с гербом герцогства. Но даже здесь, среди достатка и сытости, незримо витало в воздухе что-то тяжелое. Это чувствовалось в лицах людей. Они не улыбались. В их глазах застыла глухая настороженность, какая бывает перед долгой бурей. Люди говорили скупо, то и дело с тревогой вглядываясь в серое северное небо, вздрагивали от резких криков чаек и сторонились чужаков.

Разлом давил на всех без разбора — он просачивался сквозь стальные доспехи и сытые погреба, порождая в душах липкую тревогу, подозрительность и затаенный страх.

Теин сошел на гранитную набережную. Киш семенил следом, высоко задирая ноги в башмаках и глазея по сторонам в поисках эльфов, но на набережной их не было.

— Куда теперь? — тихо спросил мальчик, пряча озябшие пальцы в рукава.

— В Аэлинар, — Теин поправил перевязь за спиной.

***

Дорога, вымощенная плитами белого камня, вилась сквозь вековой заснеженный сосновый бор. Исполинские деревья в два обхвата уходили верхушками в хрустальное небо, а ветви тяжело прогибались под шапками чистого снега. Воздух звенел от чистоты и мороза.

Через два часа мерного подъема лес расступился, выводя путников на широкий горный карниз. Киш застыл на месте, споткнулся, забыв закрыть рот.

Далеко на горизонте, в сиянии холодного полуденного солнца, открывалось ущелье. Там, у самой кромки вечных снегов, призрачно белели башни древнего Аэлинара. А перед самым входом в далекий город, разрезая низкие облака, высились две циклопические фигуры из белого мрамора. Их точеные, нечеловечески прекрасные лица, высеченные эльфийскими мастерами за тысячи лет до прихода людей, направляли свой взор поверх хребтов и людских границ — куда-то за грань самого времени. Даже отсюда, через расстояния и перевалы, их холодное величие давило на плечи.

Прямо под ногами путников, в долинах между перевалом и далекими эльфийскими горами, расстилались серые холмы герцогства Норген. Сквозь туман там уже проглядывали сторожевые вышки пограничных застав и тянулись к небу редкие столбы дыма от лагерей беженцев.

— Они... они выше гор, — благоговейно, почти шепотом выдохнул Киш, крепко вцепившись в край плаща рыцаря.

— Выше, — сухо бросил Теин, даже не сбавив шага.

Глава 9

На перевале мороз ударил с новой силой. Киш часто и сухо заморгал: белесый снежный свет слепил глаза, и веки сами собой затянулись тонкой мутной пленкой, отсекая секущую ледяную мглу. Зима казалась ему огромной мертвецкой ямой, из которой выкачали весь огонь. Шум перевалочного лагеря докатился раньше, чем из-за пригорка показались первые навесы. Стихийная стоянка раскинулась на широком каменистом плато перед горным сужением, а над ней, словно божественные наблюдатели, вздымались исполинские древние статуи эльфов, упираясь в самый свод неба. Пацан жадно втянул носом воздух: от лагеря несло живым человеческим потом, нагретой моховкой и сотнями чадящих очагов. Нищие, промерзшие, оборванные семьи с юга ютились в шалашах из прелых одеял, натянутых на кривые жерди. Те, кто побогаче, ставили приземистые юрты из толстых шкур серогрива, промазанных жиром от сырости. Меж костров стоял постоянный гул, кашель, запах прелого тряпья и дешевой похлебки. Сытые, крепкие северяне в чистых войлочных полушубках и подбитых мехом сапогах сновали по помостам, вели списки и ставили печати в дорожные грамоты. Молодая женщина, перебираясь через грязь, даже не подумала тронуть соаровое колечко, чтобы подтянуть парусиновый узел. Она судорожно вцепилась в него обеими руками, прижимая к груди и с диким, загнанным подозрением оглядываясь на каждого встречного. У соседнего котла двое мужиков уже хватали друг друга за грудки из-за треснувшей деревянной плошки, брызжа слюной так, будто решался вопрос жизни и смерти. Теин не собирался задерживаться на стоянке. Он шел сквозь лагерь размеренным, тяжелым шагом, намереваясь миновать посты и сразу выйти на каменистую тропу к перевалу. Киш шел на полшага позади, глядя прямо перед собой.

— Эй, воин, придержи шаг, — окликнул голос сбоку.

Один из дозорных — плечистый северянин с коротким топориком на поясе — поднялся со скамьи у навеса. Рядом стоял напарник, неторопливо дожевывая вяленое мясо. Теин остановился, глядя на них с холодным терпением.

— Грамота из порта, — Теин вытащил из-за пазухи сложенную бумагу с восковым клеймом.

Дозорный развернул лист, бегло глянул на чернила, опустил бумагу, переглянулся с напарником и уставился на Киша. Тот стоял в опрятной куртке, но со слишком колючим взглядом и тощим лицом. Дозорные окинули взглядом побитые латы Теина с грубой стальной заплаткой на груди, потом снова посмотрели на пацана.

— Дорога здесь ведет только в одно место, — медленно проговорил караульный, почесывая бороду. — В Аэлинар. Ты пацана туда ведешь? Зачем?

— Не твое дело, — ровно ответил Теин.

Северяне снова переглянулись и выразительно посмотрели на Киша. Они не имели права задерживать путников, но нутром чуяли неладное: наемник в боевом железе тащит молчаливого сироту, а такое обычно кончалось продажей в рабство за море.

— Пацан тебе кто? Сын?

Теин не шелохнулся. Ладонь осталась лежать на широком поясе, лицо — каменное.

— Мой оруженосец. Вопросы кончились?

— Не кончились, — хмуро бросил второй. Он не стал обнажать клинок, но шаг сделал намеренно с нажимом, обходя Теина сбоку и протягивая руку к плечу Киша. — Эй, малый. Поди сюда на минутку. Дядька тебя не обижает? Скажи прямо, здесь земля герцога, тебя никто силой не утащит. Пошли к учетному навесу, накормим горячим, определим куда надо.

Караульный искренне решил выдернуть пацана из беды. По-простому, в обход устава. Широкая ладонь в кожаной рукавице уже почти опустилась мальчишке на плечо, когда Киш резко шарахнулся назад. В глазах мальчика что-то неуловимо сместилось. Зрачки на долю секунды схлопнулись в узкие вертикальные иглы, губы дернулись, а из глубины горла вырвалось глухое, вибрирующее шипение загнанного зверя. Северянин осекся. Рука замерла в воздухе в дюйме от куртки пацана. Опешив от этого звука, дозорный настороженно метнул взгляд на Теина и машинально сдвинул ладонь к топорищу на поясе. Киш тут же стиснул зубы до хруста в челюсти. В карманах он с силой вогнал ногти в собственные ладони, перебивая вспышку ярости резкой болью. Зрачки моргнули, снова став круглыми. Никакого пламени наружу не вырвалось, но движение вышло пугающе диким. Мальчишка на миг растерялся: сказать вслух, что Теин его не трогает, или промолчать, чтобы не сделать хуже? Он снизу вверх бросил быстрый, цепкий взгляд на рыцаря, ища подсказки.

Теин без раздумий шагнул вперед, отрезая пацана плечом:

— Руку убери.

Дозорный опешил, насупившись:

— Ты мне не указывай, южанин. Мы тут…

— Что за шум?

Голос прозвучал спокойно, но с такой тяжелой, уверенной силой, что оба дозорных моментально опустили руки и подобрались.

Из-за ряда шатров вышел герцог Норген в сопровождении двух старших сотников.

Герцогу было около тридцати — высокий, мощный, как зимний лес: холодный и нелюдимый, но величественный. Густые белоснежные волосы еще сильнее подчеркивали северное происхождение, аккуратная светлая борода очерчивала резкие, суровые черты лица. На нем была простая, добротная шерстяная куртка с волчьим подбоем и рабочий полуторный клинок на широком ремне. Норген лично прибыл в лагерь с обозом муки и сушеной рыбы, чтобы стоянка не вымерла от голода до первых морозов, и проверял сектора.

— Милорд, — дозорный коротко склонил голову. — Да вот, подорожная чистая, но идет в Аэлинар... С пацаном. Мы подумали…

Светлые серые глаза смотрели цепко и прямо на Киша. Мальчишка стоял, набычившись, исподлобья сверля герцога злым, настороженным взглядом. Опытный военачальник сразу подметил, что именно насторожило его воинов. Затем Норген перевел глаза на Теина — и замер. В жесте, с которым он протянул руку, сквозило неподдельное, глубокое удивление.

— Теин? — Норген крепко, до хруста сжал его предплечье. — Вот уж кого не ждал увидеть среди беженцев у перевала.

Лицо герцога осталось строгим, подобающим правителю, но спина на долю секунды потеряла каменную жесткость. Десять зим назад герцог предлагал ему перебраться на Север и встать в ряды дружины, но Теин наотрез отказался: *«Мой дом — Грейфорт»*. И вот теперь этот человек стоял среди оборванных бродяг.

— Герцог, — сухо ответил Теин, возвращая жесткий хват.

Норген бросил взгляд на дозорных:

— Отдайте грамоту. Это мой соратник.

Затем повернулся к сотнику за своей спиной и негромко распорядился:

— В третьем секторе есть сухой офицерский шатер. Выделить дрова, добротный кусок жарлита, коптилку с лёрном, чистые тюфяки, горячую похлебку и две смены сухого сукна.

Сотник удивленно моргнул — подобную щедрость бродягам с тракта герцог не оказывал никогда в жизни, — но без лишних слов кивнул и пошел выполнять приказ.

Норген посмотрел на Теина:

— Идите, обогрейтесь с дороги. Я зайду позже.

***

Шатер оказался просторным, сухим и пах смолистой сосной. В железной чаше посреди утрамбованного земляного пола ровно тлел жарлит, отдавая мягкое тепло, а на шесте жестяной фонарь отбрасывал теплый полусвет. Две деревянные миски с густой кашей, оставленные на столе, наполняли комнату запахом жареного сала и мяса. У Киша рот мгновенно наполнился слюной. Мальчик неуверенно посмотрел на Теина, ожидая разрешения. Теин методично расстегивал ремни кирасы, складывая железо у входа. Он добродушно кивнул, сдержав полуулыбку от этой резкой перемены настроения: в этот момент Киш как никогда был похож на обычного девятилетнего мальчишку. По-звериному ловко он метнулся к столу, сгреб миску и жадно начал пить горячую похлебку через край, напрочь забыв о человеческом способе есть пищу. Теин сел напротив, взял деревянную ложку и негромко постучал черенком по столу, привлекая внимание. Мальчишка неохотно поднял глаза. Теин указал пальцем на ложку и начал есть сам — размеренно, как положено. Киш дожевал, вытер рот рукавом куртки и поднял ложку, словно бесполезную вещицу. Взял ее точно так же, как держал Теин, последовал примеру и принялся за еду, периодически поднимая глаза на рыцаря:

— Это кто? Главный их?

Теин не ожидал подобного вопроса, но ответил сухо:

— Герцог Норген. Хозяин этих земель.

Киш нахмурился:

— А почему он так добр?

Теин потер затекшие плечи:

— Добр... — усмехнулся Теин. — Воевали вместе лет десять назад. Жизнями друг другу обязаны.

— Он тебе жизнь должен? — прямо спросил мальчишка.

— Никто никому ничего не должен, — отрезал Теин. — На войне вытащил — значит, так надо было. Ешь давай.

Тяжелый войлочный полог отодвинулся. Норген вошел без стука и без стражи. Он скинул мокрый шерстяной плащ, бросив его на сундук, и сел на низкий чурбак у жаровни. Герцог пришел сам к обычному воину — жест, который любой дворянин счел бы неслыханным унижением, но между ними не было сословной спеси. Норген протянул озябшие руки к жарлиту, помолчал, слушая шум лагеря снаружи, затем посмотрел на Теина:

— Ты сильно изменился, Теин, — негромко сказал Норген. Голос звучал мягко, по-дружески, без герцогской дистанции. — Десяток зим назад ты отказался служить у меня, говоря, что Осверн — твой дом. А сейчас идешь через мои земли как бродяга. Скажи мне... неужели в Грейфорте все настолько сгнило?

Герцог говорил спокойно, как старый товарищ у костра, но Теин слышал скрытую пружину в его голосе. Норген прощупывал почву. Теин сел напротив на деревянный ящик, глядя в тлеющий камень:

— В Грейфорте больше нет правителя. Королю же совсем нет дела до людских бед.

Теин поднял тяжелый, прямой взгляд:

— Я давал присягу короне. Но когда гарнизон разбегается, словно крысы, потому что жрать нечего, а король грабит собственный народ ради золота на наемников... Присяга ничего не стоит. Если встанет выбор между королем и людьми — я выберу людей.

Норген медленно выдохнул. В его светлых глазах промелькнула тень облегчения. Если даже Теин — самый упрямый, несгибаемый служака, готовый когда-то умереть по приказу короля, — открыто говорит об измене, значит, черта пройдена.

Герцог оперся локтями о колени, глядя в огонь:

— Ты видел лагерь. Сюда идут тысячами. Земля на Севере скудная, морозы ударят через месяц. Зиму они не переживут. Мои сотники уже звереют...

Норген помолчал, затем поднял голову:

— Я не хочу вести полки на юг. Но если я буду сидеть за перевалами, к весне мы ляжем в землю вместе с беженцами. Я пойду на Осверн через месяц. Силой возьму столицу и сниму Валериана с трона.

Герцог выдержал паузу, глядя Теину прямо в лицо:

— Но мне нужны люди, которые знают тракты к Грейфорту и не дадут северянам устроить слепую резню на улицах. Возглавь авангард. Войдем вместе.

В шатре повисла тяжелая тишина. Киш в углу замер, не сводя с герцога золотистых глаз.

Теин понимал логику Норгена. Но он помнил про долг и про Разлом.

— Люди стали злыми, Норген, — негромко сказал Теин. — Слишком злыми. Ты уверен, что твой поход — это трезвый расчет?

Норген нахмурился, но промолчал, принимая удар. Теин задумчиво посмотрел на огонь. В голове бились две мысли. Что именно ждет его во владениях эльфов и куда карта повернет потом, Теин не знал, но сойти с тропы и бросить пацана он не мог. Однако Норгену понадобится скрытный проход через побережье Грейфорта, Теин мог стать тем, кто его проведет. Теин поднял тяжелый, спокойный взгляд на герцога:

— Я не скажу тебе «да» прямо сейчас. У меня есть долг, который я не брошу. Дай мне пройти к эльфам. А когда вернусь — поговорим. Всего неделя.

Норген поднялся с чурбака, окинул Теина долгим, цепким взглядом и коротко кивнул:

— Дорогу тебе никто не перекроет. Ночуйте здесь. В Аэлинар лучше идти утром. Но помни: я прошу тебя как соратника, который когда-то спас не только мою жизнь.

Теин промолчал. Но когда полог за герцогом опустился, в памяти сами собой всплыли картины прошлого. Тогда они держали рубежи у Черных Топей. Норген еще не носил герцогского титула — он был неопытным юнцом, которого отец бросил в мясорубку ради проверки на прочность. Молодой графский сын не умел толком держать строй и терялся в кровавой каше, когда передовые шеренги сминала конница. Именно Теин взял мальчишку под свое негласное начало. Теин учил его ставить экономный локтевой блок, не тратить дыхание на крик, выбивать колено нападающему и отсекать клинки от шеи. Теин трижды выдергивал Норгена из-под копыт и трупов, принимая чужие удары на свою кирасу. Для простого рыцаря это была лишь солдатская служба: спасти командира — обычный долг, не требующий наград. Но для Эйрика Норгена Теин навсегда остался наставником, старшим братом по оружию и единственным человеком, чьему слову он доверял больше, чем всем советам своих родовитых сотников. Даже сейчас, когда их разделяли границы, титулы и надвигающаяся война.

Глава 10

Посреди замшелых каменных обломков, затерянных в глубине мертвого мерцающего леса, стояла тишина. Йерваэль сидела прямо на растрескавшейся мраморной плите у плоской чаши природного источника. Ее пепельно-черная кожа тускло отсвечивала во тьме, серебряные руны на ключицах едва заметно пульсировали, а белые волосы тяжелыми прядями падали на плечи. Ведьма лениво опустила палец в темную гладь воды, пустив тонкую рябь. Отражение послушно расступилось, открывая вид далеко на север. Среди слепящей белизны заснеженных горных карнизов две крошечные фигурки упрямо месили глубокий наст. Впереди тяжело и размеренно шагал Теин, за ним вприпрыжку поспевал Киш. Йерваэль скучающе подперла подбородок ладонью. Белые губы тронула капризная, недовольная усмешка.

— Скучно... — выдохнула она в пустоту.

Ведьма небрежно ткнула длинным черным ногтем прямо в снежное пятно ущелья на водной глади. Там, среди заснеженных скал, наст внезапно лопнул с сухим треском. Из разорванного сугроба прямо перед Теином с шипением вырвался сгусток маслянистой черной скверны, мгновенно сбившись в шипастую когтистую тварь из живой копоти. Сущность с визгом метнулась к мальчишке. Киш даже не успел отпрянуть. Теин сработал на чистых солдатских рефлексах: железо кирасы скрипнуло, корпус ушел в резкий полуоборот, и тяжелый клинок с глухим свистом рассек морозный воздух. Закаленная сталь с треском распорола смоляной сгусток пополам. Тварь не успела коснуться снега — рассыпалась едким пеплом и растаяла, оставив лишь дымящиеся язвы в сугробе. Теин не опустил меч. Он мгновенно закрыл Киша плечом, тяжело дыша на морозе, и хищно, настороженно обвел клинком каменные карнизы и заснеженные склоны вокруг. В ущелье стояла абсолютная, глухая тишина. Ни шороха, ни следов.

На лесной опушке Йерваэль звонко, по-девичьи хихикнула.

***

Теин держал ладонь на эфесе, сканируя заснеженные карнизы над головой, но ущелье оставалось мертвым. Они вышли к Аэлинару в сумерках.

Крепостных стен или дозорных башен здесь не было. Дорогу венчали исполинские мраморные арки и статуи древних владык неземной, тонкой работы. Высокие каменные лики с точеными чертами и высокими венцами гордо смотрели поверх горного хребта. Но у их подножий белизну камня разъела въевшаяся гарь, сколы и бурые потеки нечистот. У разбитого постамента одной из статуй в мерзлой грязи валялись кучи объедков, кости и замерзшие пятна блевотины. Киш замер у арки, задрав голову. В его золотистых глазах читалось оцепенение. Память предков твердила ему о древних сияющих богах — бессмертных, идеальных созданиях из чистой лазури и серебра, равных первому племени драконов. Когда они ступили на главную улицу, мальчишка сжался.

Город дышал тяжелым, липким смрадом прогорклого жира, дешевого хмеля и немытых тел. Величественные светлые башни с резными галереями чернели от копоти костров, которые жгли прямо на мостовой. Никаких ремесленных рядов или купеческих лавок не было и в помине. Повсюду мигали мутные огни притонов, игорных домов и заведений с кричащими вывесками. Аэлинар производил дикое, удушающее впечатление. Никто не чинил треснувшие карнизы, не убирал помои из пересохших каналов. Мимо брели те, кого память предков звала богами. Эльфы ничем не напоминали древние мраморные изваяния у входа. По улицам шатались то нескладно высокие, долговязые фигуры, то низкорослые, сгорбленные, обрюзгшие, тучные существа с землисто-серыми лицами и мешками под мутными глазами. У многих на опухших щеках и шеях белели гнойные нарывы. От былого величия остались лишь жалкие следы, которые под слоем многолетней копоти и дорожной грязи было почти не разобрать. Некогда тонкие шелка висели засаленными лоскутами, загребая навозную жижу. Но в мутных взглядах этих созданий сквозило такое непомерное, надменное презрение к смертным, будто перед ними ползли черви.

— Эй, железка, — раздался шепелявый, масляный голос у низкого крыльца.

Эльф в драном парчовом камзоле окинул помятые латы Теина брезгливым взглядом, но тут же скользнул мутными глазами вниз, к пацану. Взгляд задержался на чистой куртке Киша и его тонкой шее. Эльф сально облизнул белесые губы:

— Сколько просишь за раба? Два серебряных? Оставь его на пару ночей у господина Иллиса.

Теин даже не повернул головы, лишь жестче вдавил шаг, закрыв Киша бедром. Рука мальчишки в кармане куртки дернулась, но Теин коротко сдавил его плечо, защищая и показывая, что все будет в порядке. На следующем перекрестке дорогу перерезал зазывала из притона — лоснящийся, одутловатый эльф с гнойным струпом через всю бровь. Эльф на ходу швырнул Теину в грудь три медных гроша, звякнувших о сталь кирасы, и цепко, по-хозяйски вцепился Кишу в воротник куртки, утягивая за собой к темной лестнице подвала:

— Забираю. Пошел, сопляк...

Теин даже не сбавил шага.

Кованая латная рукавица на коротком замахе впечаталась зазывале прямо в челюсть. Раздался сухой хруст, брызнула мутная белесая пена и эльф осел в мерзлую жижу мостовой, зажимая разбитое лицо. Из распахнутого рта вывалилась пара желтых зубов. Но на его заплывшем лице не было ни страха, ни ярости — лишь искреннее, тупое недоумение. Он снизу вверх хлопал мутными глазами, искренне не понимая, за что получил в зубы: наемник привел товар, получил плату, а вместо благодарности пустил в ход железо. Теин наступил сапогом на брошенную медь, вдавив монеты в грязь, и за шкирку дернул Киша к себе:

— Будь рядом.

Киш шел рядом, мелко дрожа. Не от мороза — от глухой, яростной растерянности.

— Это... они? — тихо, сдавленно спросил мальчик, глядя себе под ноги. — Эльфы? Те самые?

— Те самые, — сухо ответил Теин. — К сожалению.

Они остановились у широкой площади, где у входа в шумную залу с костяным навесом толпились горожане. Из открытых дверей доносились пьяные выкрики и споры о завтрашнем дне:

— Завтра король открывает арену! Будет мясо!

— А на кону что? Опять пустые грамоты?

— Белый камень из старого венца! Король сам выставил его на помост.

— Да кому сдался этот старый булыжник? Блестяшка для дураков, ее даже в ломбард не сдать. Зато на кишки поглядим!

Киш резко вскинул голову. Пальцы мальчика судорожно вцепились в рукав Теина:

— Теин...

Теин нахмурился, увлекая пацана за собой:

— Это древний камень... Глаз первородного эльфа, — шепотом произнес мальчик, глядя на Теина расширенными янтарными глазами. В голосе пацана прорезалась несвойственная ребенку глубина, словно заговорила сама кровь предков. — Память помнит легенду о нем. Он появился во времена предков, тех кто закрыл Разлом... Это их великая жертва, честь их первого короля и цена, которую они заплатили за этот мир. Они должны были беречь его как святыню. А теперь бросают под ноги ради забавы...