VoxZero. Камертон

Ки сел. Поел сколько смог. Ужин был без вкуса — то есть на вид он был другой, чем вчера: вчера рыба, сегодня мясо, завтра будет курица, — а на вкус всегда одно и то же, потому что поверх всего лежал «Оптимум плюс», и он перебивал собой любую еду, сводил её к себе, так что мясо, рыба, овощи — всё имело один и тот же привкус, тёплый, никакой, как у тёплой бумаги. Город ел каждый день разное на вид и одно и то же на вкус и не замечал этого. На стене пошла заставка, мягкая музыка, и голос объявил минуту тишины для осмысления, и все замолчали — отец над таблицами, мать над прибранным лицом, Эль над пустой уже тарелкой, её браслет ровно-зелёный, кукла рядом ровно-зелёная, — и в этой назначенной тишине, в которой полагалось осмыслять заботу, Ки физически услышал, как фальшивит вся его семья, весь дом, весь этаж, вся башня вниз до земли: огромный хор, поющий чисто и насквозь мёртво, и он один в этом хоре звучал не в той тональности, и от этого болело так, что хотелось прижать ладонь к груди.

Минута тишины кончилась. Стена снова заговорила.

Ки встал, сказал, что устал, что пойдёт к себе. Отец кивнул, не отрываясь: «Прими „Ровный“ перед сном. Малую дозу. Мне будет спокойнее». Мать улыбнулась из Эфира. Эль сказала «доброй ночи, в ладу», и кукла повторила «в ладу», и Ки вышел.

Он пошёл к себе, но там не задержался.

В своей комнате, в нижнем ящике, под вещами, у него лежали две вещи, которых не было ни у кого в этом доме, ни у кого в этой башне, может быть, ни у кого в городе. Маленький чёрный носитель — Лила записала ему туда звуки, каких он не слышал больше нигде и никогда: не музыку Эфира, не мелодии с площадей, а что-то совсем иное, незнакомое, не звучащее ни на одном уровне города, — голоса и струны какого-то другого, давнего мира, под которые нельзя было оставаться ровным. И её разбитый карандашный рисунок — камертон, протыкающий «Согласие». Ки взял носитель в карман и постоял, держа в руке рисунок, и подумал о Лиле. И Камертон в груди впервые за вечер не заныл, а отозвался иначе, тепло, чисто, как отзывается на звук камертона струна в лад. Он подумал о её улыбке — кривоватой, ненастроенной, живой, — о том, как она щурится, когда рисует; о том, что рядом с ней ему не надо держать тон, не надо ничего держать, можно просто быть, и Камертон не болит. Он вспомнил, как она однажды сказала ему про эту штуку внутри: «это не поломка, Ки. Это ты живой. Это в тебе не сломалось то, что у них у всех сломали». И как от этих слов ему сделалось не страшно, а наоборот — будто кто-то впервые назвал его не бракованным, а целым.

Он спрятал рисунок обратно под вещи, носитель оставил в кармане и тихо вышел — из комнаты, из квартиры, где стена всё ещё бормотала ровным голосом, где отец сидел над таблицами, мать над прибранным лицом, а Эль уже спала или делала вид, — вышел в гулкую тишину этажа, к лестнице, в город.

Внизу лежал город, ровный, зелёный, спящий под чужой колыбельный голос, и где-то там был один живой человек, к которому он мог прийти и не фальшивить, единственный, рядом с кем Камертон не болел, а звенел.

Он не пошёл к лифту — в лифте «Согласие» считывалось на входе, и камера запоминала, кто и когда спустился. Он вышел на лестницу — глухую аварийную лестницу, которой не пользовался никто, потому что зачем, когда есть лифт; гулкий бетонный колодец, ничей, без экранов, без датчиков, тянущийся вниз через все этажи. Эту лестницу Ки знал давно — свою тайную тропу, как, наверное, знала её вся городская молодёжь, которой нужно было иногда исчезнуть с глаз. Окно на площадке было настоящим — не Эфир, — и в лицо ему ударил ветер, холодный, ничей, не подобранный под его карту сна. Чистого, верхнего ветра тут не было. Тут пахло живым.

А ещё пахло дождём.

И пока Ки спускался гулкой лестницей, а потом шёл вниз и вбок — по переходам-перемычкам между домами, по эскалаторам, мимо подвесных площадей с их большими экранами, где Эфир говорил даже ночью, — пробираясь уровень за уровнем туда, в другой конец города, к Лиле, не зная ещё, что идёт к ней в последний раз, — над всем этим, над ровными зелёными огнями башен, над подвесными площадями и перемычками, над одиннадцатью миллионами спящих в один такт, собиралось то, чего не было в вечернем прогнозе. Тучи шли не по расписанию. Они копились низко и тяжело над городом, привыкшим к дождю по часам, к дождю, объявленному заранее. А этот собирался сам, никем не объявленный, и не спросил никого.

Если смотреть сверху — а кто-то, может, и смотрел, — город лежал внизу огромный, многоярусный, чистый, прибранный, как студия, в которой выключили эфир: ни пятна, ни складки, ни лишнего звука. Идеальный. Ярусы его уходили вниз уступами, и на каждом была своя жизнь: подвесные скверы с подстриженной зеленью, парки, где деревья стояли ровными рядами; и каналы — узкие водные улицы, пущенные прямо по уровням, между домами, с тёплой подсветкой по берегам. Днём по этим каналам скользили лодки — можно было сесть в любую и доплыть куда нужно, тихо, без спешки, мимо парков и скверов, и это было красиво, по-настоящему красиво, насколько вообще бывает красивым то, что устроено идеально. Сейчас, ночью, лодки стояли неподвижно у причалов, вода была чёрной и гладкой, и нигде ни души. И где-то в этих сияющих, спящих ярусах, по гулкой аварийной лестнице двадцать первого этажа, спускался один долговязый семнадцатилетний парень, и в кармане у него лежали звуки, которых в этом городе не звучало нигде, — единственная неровность на гладком, единственное живое пятнышко, ползущее туда, где его ждали.

А сверху уже падали первые капли. Настоящие, тяжёлые. Те, что однажды — не сегодня, но однажды — собираются, копятся и идут, чтобы смыть с улиц всё, что на них налипло. Дождь, которого никто не звал. Дождь, который всегда приходит сам. Ки поднял воротник и пошёл быстрее.