Последняя партия

Внезапно меня охватила дикая, ребяческая мысль — захлопнуть все двери, пробежаться по этому сияющему паркету, сделать Grand jeté от камина к окну, чтобы проверить, не мираж ли это. Но тело оставалось неподвижным. Душа, придавленная грузом этой роскоши, не могла прыгнуть. Я была как нищая, приведённая во дворец и боящаяся испачкать золотой рукомойник.

Вечером, преодолевая странную тяжесть, я вернулась в театр на сводную репетицию. И именно там, под сводами родного зала, на меня обрушилось настоящее.

Тихий шёпот, бывший до этого лишь фоном, стал громче, острее, приобрел форму и содержание. Девицы, разминавшиеся у станка, уже не просто косились — они откровенно пялились, а потом, поймав мой взгляд, отводили глаза с преувеличенной, оскорбительной невинностью. В воздухе висело не просто любопытство. Висел скандал. Он был густым, липким, как дым от горелого масла в лампе.

Я уловила обрывки фраз, долетавшие до меня:

«…у Воронцовых вчера весь вечер только об этом и говорили…»

«…сам Алексей Павлович капитану Семёнову признавался, дескать, не мог больше терпеть, совесть замучила…»

«…неверная, оказывается… опорочена… да ещё как…»

«…жаль, конечно, Петровскую, но где дым, там, знаешь, и огонь… Должно же было что-то быть, если такой человек, как Воронцов…»

Слова впивались в кожу, как мелкие, отравленные иголки. Лёд пробежал по спине, сменившись приливом жгучего, беспомощного жара к лицу. Он ударил первым. Публично, по-гусарски лихо, спасая свою репутацию. Классический ход: «Разорвал помолвку, узнав о неверности и порочности невесты». Алексей выставлял меня не жертвой, а шлюхой, которую благородный мужчина с отвращением отверг. И самое чудовищное, что этой грязной истории верили. Ей хотели верить. В одно мгновение моё «чудо» окрасилось грязным, пикантным оттенком скандала. Зависть в глазах кордебалета сменилась сладострастным любопытством. Я была уже не фениксом, возродившимся из пепла, а падшей звездой, и это низкое падение нравилось им, этим маленьким, злым девицам, куда больше любого высокого взлёта.

Репетиция прошла в гробовой, напряжённой тишине, прерываемой лишь сухими, отрывистыми командами балетмейстера. Я танцевала на автомате. Тело, это идеальное, послушное орудие, выполняло команды безупречно: пируэты были чёткими, прыжки — высокими, позы — выверенными до миллиметра. Но внутри всё было пусто и застыло. Только пальцы, сжимавшие дерево станка в перерыве, выдавали бешеный, яростный ритм сердца, стучавшего где-то в висках, словно молот.

После репетиции я поехала на Фонтанку, в свою новую, роскошную клетку. Мысли путались, сливаясь в один сплошной, оглушительный гул унижения.

Летний вечер висел над Петербургом душной, бархатной тяжестью. Небо на западе, за шпилем Петропавловки, тлело малиновым и сизым золотом, словно огромная, угасающая рана. Я вышла на кованый балкон, оперлась о прохладный, узорчатый чугун и смотрела на тёмную воду канала, на проплывающие, как призраки, баржи с тусклыми огнями. Снизу доносились крики извозчиков, смех, обрывки музыки из ресторана. Вся жизнь большого города, которому не было дела до моей маленькой, растоптанной чести.

Внутри кипела не злость. Кипела беспомощная ярость. Я представляла самодовольное, наглое, лицо Алексея. Он где-то сейчас пирует с друзьями, пьёт шампанское и рассказывает похабную, весёлую историю о том, как «разоблачил» неверную невесту. И ему верят. Ему хлопают по плечу. Всегда верят таким, как он. Более того ему верят, потому что он мужчина. У меня была сила снова встать на пуанты, сила, купленная у тени, но я была абсолютно бессильна против одной сплетни, брошенной в благодатную почву светского любопытства.

И тогда, в горьком, удушающем вихре этих мыслей, стена, которую я так старательно выстраивала в душе, дала трещину. Ночь. Запах перегара и пота. Грубые, сильные руки, рвущие тонкую ткань не со страстью, а с презрительной торопливостью. Всепоглощающая боль, в которой физическое насилие сплелось с абсолютным, окончательным крушением всего мира. Его шёпот, полный отвращения и похоти, шипящий прямо в ухо: «Тебе место… в публичном доме… среди таких же уродцев…»

Тошнота, острая и реальная, подкатила к самому горлу. Мир на миг поплыл. Я вцепилась в холодные прутья решётки так, что металл врезался в ладони, оставляя на коже красные, болезненные борозды. Дышать стало нечем. Я зажмурилась, но под веками тут же вспыхнули картины: искажённое яростью его лицо, пятна света на потолке, собственная немота, моё тело, изогнутое в немой, унизительной гримасе боли…

Я упивалась жалостью к себе, этой горькой, отравляющей сладостью, и в этом упоении почти не заметила, как исчезли звуки города.

Исчезли не постепенно. Они стихли, будто кто-то перекрыл им доступ. Наступила абсолютная, восковая тишина.

И в этой тишине за моей спиной раздался голос. Спокойный, бархатный, с лёгкой, почти музыкальной интонацией.

— Вид, конечно, захватывающий. Хотя, должен признаться, немного... декадентский.

Я резко обернулась, сердце колотилось где-то в горле.

Мужчина, которому я продала в ту ночь душу, стоял посреди моей новой гостиной, спиной к камину, и неторопливо осматривался. Он так естественно смотрелся в гостиной, как будто стоял там с самого начала, а я только сейчас его заметила.

— Роскошь тебе удивительно к лицу, София, — продолжил мужчина, его взгляд скользнул по золочёным лепным розеткам на потолке.

Я не двинулась с места, прижавшись спиной к холодной решётке балкона.

— Прости, что прервал твоё увлекательное самоуничтожение, — Он изящно склонил голову, и в этом жесте была ирония, но не насмешка. — Я ошибочно полагал, что неделя достаточный срок, чтобы освоиться. Думал, застану тебя в зените нового счастья. Но вместо этого... — Он сделал лёгкий, почти неощутимый вдох. — Я почувствовал такую густую горечь, что не смог пройти мимо.

Почувствовал? Слово повисло в воздухе.

— Почувствовали? — выдавила я.

— Ну, конечно, — улыбнулся. Это была идеальная, обезоруживающая улыбка, в которой не было ни капли тепла. — Мы же связаны нашей сделкой. Самая тесная из связей.

Наконец, превозмогая дрожь в коленях, я сделала шаг внутрь, с балкона в гостиную. Он улыбался, замечая как я впиваюсь взглядом в каждую деталь его облика — в безупречную линию бровей, в слишком правильные черты.

Он прошёл к дивану и опустился на него с грацией большого хищника, для которого даже покой полон скрытой энергии.

— Ещё раз прошу прощенье за вторжение без приглашения, — произнес он, откинувшись на спинку и разводя руками. — Но наш договор — это и есть моё приглашение.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя непрошеным гостем в этом доме. Диван был всего один и садиться рядом с ним я не осмеливалась. Он внимательно всматривался в мои глаза, кивнул своим мыслям и напротив дивана появилось кресло.

Я отшатнулась, чем вызвала у него улыбку, но набравшись смелости села.

— Ты просила, чтобы любовь «затмила» память о той ночи, — голос стал тише, интимнее, будто он делился секретом. — Но, увы, любовь — не моя специализация и дать ее так просто как что-то из материального сложнее, — мой таинственный гость обвел рукой пространство вокруг нас. — Но я мог бы внести дополнительный пункт в наше соглашение. Забрать эту рану в памяти. Оставить лишь... лёгкость. Чистый лист. Всё, что связано с ним, с той комнатой, с болью — просто исчезнет, как неприятный сон после пробуждения.

Он сделал паузу, давая мне ощутить вкус этого предложения. Забыть. Не чувствовать больше этого жжения стыда под рёбрами.

— О, цене мы договоримся, — Он отмахнулся, будто речь шла о чаевых. — Что-нибудь незначительное. Может быть…

Я зажмурилась. Представить себя без этой боли... нет. Она принадлежала мне. Единственное, что связывало меня с той Соней, которая лежала на полу и продала свою душу. Если я отдам это, кто я тогда?

— Нет, — выдохнула я, открывая глаза и перебивая. — Эта память... этот ужас... это часть меня. Какими ужасными бы не были воспоминания той ночи — я должна помнить их.

В его глазах вспыхнуло нечто похожее на интерес, как будто он не привык слышать «Нет.» и это не просто удивило, а поразило.

— Прекрасно, — прошептал он, и в голосе впервые прозвучала неподдельная, леденящая искренность. — Выбирать боль, чтобы остаться собой. Это...гораздо интереснее. Нетипично для человека.

Мой вопрос, который жёг меня с той ночи, вырвался не успев я прикусить язык:

— Кто вы?

Мужчина рассмеялся. Звук был красивым, как звон хрусталя, и заполнял собой всё пространство комнаты.

— У меня много имён в вашем мире. И все они либо слишком громкие, либо слишком мелкие. Ты и так прекрасно понимаешь мою сущность. Я — тот, кто берёт. И тот, кто даёт. По определённой... формуле.

В этот момент у меня от голода и напряжения свело живот. Тихий, предательский звук урчания прозвучал в гробовой тишине.

Его взгляд мгновенно сместился вниз, к моему животу, и брови изящно поползли вверх. А мои щёки залились пунцовым румянцем.

— За нашими душеспасительными беседами я совсем забыл, что я ещё и джентльмен. — Он с театральным ужасом, хлопнул себя по колену. — Нельзя же держать даму на пустой желудок, особенно после такого дня.

Мужчина щёлкнул пальцами и на изящном столике перед диваном появился ужин. Не просто ужин — пир. Маленькие пирожные с малиной. Шоколадный торт с завитками крема. Ваза с экзотическими фруктами.

Я смотрела на эту красоту с животным ужасом. «Нельзя», — застучало в голове.

Он следил за моим лицом, читая каждую мысль, как открытую книгу.

— О, перестань, — сказал мягко, почти ласково. — Позволь себе слабость хотя бы сегодня. Ведь мы отмечаем первую неделю нашего знакомства!

А затем отломил кусочек пирожного, поднял его, малина наверху блестела, как капля крови и протянул вилку ко мне.

Я смотрела на этот кусочек, и на спокойное, ожидающее лицо. Но не могла дать себе такую слабину, даже под его искушением. Поэтому я медленно и осторожно протянула руку, взяла другую вилку, и наколола на неё кусочек арбуза из фруктовой вазы.

Подняв назад взгляд, я увидела, как он усмехнулся, покачал головой и отправил кусочек пирожного себе в рот.

Вкус арбуза, взрывной, сладкий, почти болезненный, заполнил рот. Я закрыла глаза от наслаждения. Для меня это и был самый вкусный десерт.

Когда я открыла глаза, он наблюдал за мной с тем же заинтересованным выражением.

С кошачьей грацией, подхватил со столика бутылку вина и налил в два хрустальных бокала тёмную и густую жидкость.

— Итак, София, — протянул мне один бокал. — Ты выбрала помнить, так давай выпьем за это смелое решение.

И поднял бокал, глядя на меня через тёмное вино, в котором отражалось пламя свечей, зажжённых ничьей рукой.

Я сделала один осторожный, маленький глоток и терпкость вина растеклась во мне теплом и горечью одновременно. От аромата напитка нахлынули отвратительные воспоминания, горло сжалось и я поспешила сделать ещё один глоток. Чтобы отогнать тошнотворные воспоминание, я попыталась завести беседу:

— Вы не представились ни в первую встречу, ни сейчас. Как я могу обращаться к вам?

— Ты хочешь знать и обращаться ко мне по имени?

— Да.

— Раскрытие истинного имени делает меня уязвимым, даёт потенциальную власть моему противнику. Поэтому я не имею привычки называться им.

— Разве мы противники?

Он улыбнулся и протянул мне руку через пространство, отделявшее нас:

— Каиэль.

Я медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянула свою. Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Прикосновение было ровно таким, каким я его помнила: прохладным.

— Каиэль, — повторила я, пробуя это имя на языке. Оно было не похожим ни на славянские, ни на западные имена. Оно звучало как отзвук в пустом зале. — И почему ваше имя даёт власть противнику?

— Не знание имени человека страшит, — Каиэль отпустил мою руку и откинулся на диване, его пальцы стали медленно водить по краю хрустального бокала, рождая тонкий, почти неслышный звон. — И даёт власть вопрошающему призвать меня в любой момент.

Он отпил вина, наблюдая за мной через край бокала.

— Я могу просто призвать? По имени?

— Можешь, — кивнул он с ленивой снисходительностью. — Но я не гарантирую, что явлюсь мгновенно, в блеске и с фанфарами. И уж точно не стану решать твои бытовые проблемы.

Я кивнула, пытаясь представить ситуацию, когда мне понадобилось бы позвать его, но решила, что постараюсь никогда не пользоваться этой привилегией.

— А теперь скажи мне, что же такого случилось сегодня?

Я опустила взгляд в тёмное вино. В его глубинах дрожали отражения свечей.

— Он… мой бывший жених… начал рассказывать всем свою версию. Что я была неверна и что он отверг меня, узнав о моей порочности. — Слова выходили с трудом, каждое — острый осколок, царапающий горло. — Теперь они все смотрят на меня как на падшую. Им это нравится больше.

Каиэль слушал, не меня выражения лица. Только его глаза, незаметно дёрнулись в прищуре, когда я сказала, как они на меня смотрят.

— Я бессильна, — прошептала я. — И сломана.

Тишина.

Он встал. Не торопясь подошёл к окну, постоял с минуту, глядя на огни Фонтанки. Потом обернулся.

— Сломлена, — подтвердил он. — Но не сломана.

Я смотрела на него. Ждала, что он скажет ещё что-нибудь, но продолжения больше не было.

Он взял свой бокал со стола, допил вино до дна, и поставил обратно. Движения были такими окончательными, что я поняла раньше, чем он произнёс:

— Мне пора.

Каиэль дошёл до середины комнаты и остановился. Посмотрел на меня ещё раз так долго и внимательно, как смотрят на что-то, что хотят запомнить.

— Каиэль, — произнесла я его имя просто так.

Он чуть наклонил голову.

— Спокойной ночи, София.

И растворился в тенях у книжного шкафа — так же бесшумно и быстро, как появился.

Я сидела с бокалом в руке и смотрела на то место, где он только что был.

Сломлена. Но не сломана.

Не знала, правда ли это. Но почему-то именно сейчас — хотела в это верить.

Потушив свечи одну за другой, я отправилась в спальню.

В тишине, прежде чем лечь в огромную, пустую кровать, я прошептала в темноту:

— Спасибо.

Ответом была лишь тишина. Но теперь в этой тишине я слышала не одиночество, а... тихий, мощный гул собственного сердца, бьющегося в такт новой, страшной и неотвратимой судьбе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Санкт-Петербург, 1886 год

Неделя. Этого хватило, чтобы сплетня, пущенная Алексеем, въелась в позолоченную кожу Петербурга, как трупный яд. Чтобы отгородиться от этого шепота, я погрузилась в работу, превратив свою квартиру в репетиционный зал. Теперь здесь царил не только мой одинокий дух, но и тихое присутствие прислуги, на которую мне хватало моего нового жалования.

Две женщины, немолодая, степенная Анна и юная, ловкая Лиза. Их почтительность была профессиональной и абсолютной, эта отстранённость мне подходила. Я не хотела иметь ни дружбы, ни привязанностей.

Вечером, в день званого ужина у княгини Волконской, моя опочивальня превратилась в мастерскую. Лиза, с руками, быстрыми и лёгкими, помогала мне облачиться в платье. Оно было цвета ночи перед рассветом — глубокого, бархатисто-серого с сиреневым подтоном, который на свету переливался, как голубиное крыло. Ткань, при каждом движении шелестела тихим шёпотом.

Затем Анна принялась за волосы. Она заплела часть волос у висков, а основную массу собрала в низкий, изящный узел на затылке, выпустив несколько намеренно небрежных завитков, обрамлявших лицо. Причёска говорила не о желании понравиться, а о сдержанной уверенности в себе. Лицо оставалось почти без косметики, лишь тушь, чтобы подчеркнуть огромные глаза цвета грозового неба с тёмным ободком. Моим оружием была не яркая краска, а бледность, резкость черт и этот новый, непроницаемый взгляд.

Я встала перед высоким трюмо. В отражении смотрела на меня не та измождённая девушка. Смотрела холодная, отстранённая незнакомка. Силуэт был безупречен, но в нём не было и тени легкомысленной радости.

— Карету подали, барышня, — доложила Анна.

Огни особняка Волконских на Дворцовой набережной лились на мокрый от дождя асфальт. Внутри был тот особый, густой гул петербургского раута: смесь французской речи, звона хрусталя, шёпота шёлка и запахов жареной дичи, трюфелей и воска от бесчисленных свечей в богемских люстрах. Дамы в платьях с турнюрами, осыпанные бриллиантами, кавалеры во фраках и мундирах с орденами, всё кружилось в медленном, изысканном хороводе.

Меня встретили как диковинный экспонат. Взгляды скользили по мне: любопытные, оценивающие. Я уловила обрывки: «…та самая Петровская…», «…после травмы…», «…Воронцов-то ловко вышел…», «…бедный ее папенька…».

Примерно через пол часа с момента моего приезда, я увидела его. Алексей стоял в кругу гусар, блистая своим неизменным самодовольством и бахвальством. Рядом с ним, почти повиснув на его руке, была Мария Степанова в вызывающем алом платье. Она ловила каждый его взгляд и неестественно громко хихикала, а её собственный взгляд на меня был полон торжествующего презрения. Пазл в моей голове щёлкнул. Её усердие в сплетнях и личная злоба. Я не только была ее главной конкуренткой на сцене, но и главной соперницей за сердце этого гадкого человека. Теперь она с воодушевлением боролась за место рядом с ним, с жадностью ухватившись за возможность.

Алексей заметил меня. Его улыбка не дрогнула и он демонстративно поднял бокал шампанского в мою сторону и сделал глоток. Жест был кричаще оскорбительным. Довольная Мария захихикала, а вот мужчины стоявшие рядом с ними смотрели на меня без всякой доли брезгливости, они наслаждались тем, что видели.

Желудок сжался в ледяной узел, но на лице у меня не дрогнул ни один мускул. Я просто вопросительно выгнула одну бровь и повернулась к нему спиной. Полное, абсолютное игнорирование. В свете, где каждый взгляд имеет значение, это было острее пощёчины. Краем глаза я увидела, как его улыбка на миг сползла.

— Соня! Боже, как я рада тебя здесь видеть!

Из толпы выпорхнула Лида. Она выглядела чуть уставшей, но её глаза искрились радостью. В её взгляде не было той липкой жалости или любопытства, что витало вокруг.

— Ты просто сияешь! — прошептала она, обнимая меня. — И это платье… Господи, всё только о тебе и говорят.

— Добрым словом? — спросила я с лёгкой, холодной усмешкой.

— Ох, Сонь… — Лида потупилась. — Ты же знаешь, какие они. Но я-то вижу — ты держишься. И как держишься надо сказать!

Она увлекла меня в сторону, к столу с закусками, уставленному семгой, икрой в серебряных вальтеровских судках и пирамидами из экзотических фруктов.

— Мария совсем с ума сошла после своей травмы, — наклонилась она к моему уху. — Она сегодня в ударе. И, кажется, всерьёз положила глаз на твоего бывшего жениха. Это придаёт ей… особого рвения.

— Я заметила, — сухо ответила я.

Наше уединение прервал пожилой господин с орденом на груди — известный критик и меценат Владимир Яковлевич.

— Мадемуазель Петровская! Позвольте выразить восхищение. Ваше возвращение — лучшее, что случалось с балетом за этот сезон. Говорят, вы уже выбрали партию для дебюта?

Его тон был безупречно вежливым, но глаза выспрашивали: «Кем вы станете — жертвой или соблазнительницей? В соответствии со сплетнями».

Я встретила его взгляд спокойно.

— Благодарю вас, Владимир Яковлевич. Я ещё размышляю между хрупкостью и силой. Между тем, что отнимают, и тем, что отдают добровольно. Думаю, ответ станет ясен на днях.

Мой уклончивый, но полный намёков ответ, кажется, удовлетворил его. Он кивнул, пообещал непременно быть на премьере и отбыл в сторону более шумной компании.

Вечер тёк дальше. Были лёгкие беседы с композитором, сетовавшим на тесноту форм, с женой какого-то сановника, обсуждавшей последние парижские моды, с Петипа, который мельком кивнул мне с одобрением. Он ценил, что я не прячусь, а вышла в свет, несмотря на шум вокруг моей персоны. Каждый диалог был фехтовальным поединком, где моим клинком была холодная вежливость, а щитом абсолютная уверенность, купленная по самому дорогому счёту.

Позже, направляясь в дамскую уборную поправить причёску, я услышала за дверью знакомый сладкий голос. Мария что-то живо обсуждала с кем-то:

— …да она просто делает вид! Всё и так ясно. Сидит в своих палатах на Фонтанке, как паучиха, и боится шелохнуться, как бы старый паук не решил, что пора выпить кровь…

Я вошла. Подружка Марии потупила взгляд. Мария замерла у зеркала, но быстро наложила маску ложного сочувствия.

— О, Соня! Как ты держишься, милая? Такое тяжёлое испытание — быть на виду…

— Ох, Мария, так разве это испытание?— Я улыбнулась ей в зеркале и продолжила свою игру. — Ведь всё это правда и у меня, действительно, есть покровитель. Скажу тебе по секрету, очень влиятельный и могущественный. Единственное, в чём всё ошибаются, — его возраст. Он вовсе не старик. — Я заговорщически прикрыла рот ладошкой и понизила голос. — Да, старше, чем я, но, дьявольски красив и к тому же богат. Разве не мечта? Правда в том, что эта связь ведёт меня на такие вершины, о которых ты, жужжа здесь внизу, не можешь даже помыслить.

Я видела, как она бледнеет. Страх — вкуснейшая из приправ.

— Поэтому мне действительно нет до тебя дела, ведь если бы я хоть на секунду захотела… тебя бы не просто вышвырнули из театра. Ты бы исчезла из памяти всех этих людей, как стирается карандашный набросок.

— Ты… ты угрожаешь мне?

— Нет, как ты могла такое помыслить! Я говорю тебе о том, что не собираюсь даже пальцем шевелить в твою сторону. И ещё одно: мой жалкий бывший жених мне не нужен, ты так вцепилась в него, но Мария, подумай, если бы он был так хорош, разве я бы упустила шанс стать его женой?

Подруга Марии ахнула, и я перевела взгляд на неё.

— За хорошего жениха будешь держаться всеми силами, а Алексей… да, жаль его, разрыв помолвки сильно ударил по его гордости, но что я могу поделать?

Я повернулась, отперла дверь и вышла. В ушах стояла тишина, наполненная отзвуком собственной, холодной силы, и я улыбнулась. Общество выставило меня блудницей, которая ушла от жениха, но если они взглянут на историю под другим углом, то и правда поймут, что от хороших мужчин так просто накануне свадьбы не уходят, может им даже удастся разглядеть убогость Алексея поближе.

На обратном пути в карете, глядя на мелькающие фонари, я окончательно поняла свой выбор. Я выбираю исполнять не Одетту-жертву, сломленную чужим колдовством. А Никию. Ту, что принимает яд из рук любимого и танцует перед смертью танец не слабости, а безмерной, трагической силы и всепрощения. Танец после предательства. Танец, в котором нет страха, только горькая красота и освобождение.

На следующее утро в театре я дала ответ Петипа.

— Никия, Мариус Иванович. Я буду Никией.

Он прищурился, изучая меня.

— Обоснуйте, пожалуйста, Софья Петровна. Всё ждут от вас Одетты — хрупкой, несчастной.

— Именно поэтому — Никия, — твёрдо сказала я. — Одетту убивают. Никия — выбирает смерть сама, приняв яд. Её последний танец — это не конец, а её высшая точка. Точка абсолютной свободы от боли, от предательства, от любви. Я хочу танцевать эту свободу.

Петипа замер, потом медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул огонь настоящего, хищного интереса.

— «Танцевать свободу»… Да. Это сильно. Контраст будет оглушительным. Готовьтесь к адской работе

— Я готова.

После его ухода я осталась одна в пустом, пропахшем древесной смолой и пылью зале. Подошла к зеркалу. В нём отражалась не я, а будущая Никия. Женщина, отравленная любовью.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о Никии. О том, каково это выбирать смерть как высшую точку. Понимать, что больше нечего терять, и именно поэтому быть свободной.

Мысли замедлялись, путались, и где-то между бодрствованием и сном я провалилась туда, где не было ни потолка, ни темноты.

Мне снился сон.

Я стояла посреди пустого зала Мариинского театра. Но это был не тот зал, который я знала. Вместо привычного потолка надо мной расстилалось бесконечное звёздное небо, а вместо паркета под ногами стелилась мягкая трава, усыпанная мелкими белыми цветами. Они светились в темноте, как рассыпанные жемчужины, и я чувствовала приятную прохладу под босыми ступнями.

Я смотрела на небо. Чужое, незнакомое небо. На нем не было привычных созвездий, только одно такое яркое, пульсирующее золотым светом, словно живое. Я не могла отвести от него взгляд.

— Красиво, не правда ли?

От неожиданности я вздрогнула. Каждая клетка моего тела уже знала, кто стоит за спиной, ещё до того, как я услышала знакомый голос.

Медленно обернулась.

Каиэль стоял в нескольких шагах, и его одежда была необычной даже по меркам этого странного сна. Чёрный шёлк струился по его фигуре, брюки с высокой талией, рубашка без единой пуговицы, ткань которой спадала мягкими волнами, открывая грудь и живот. Свет звёзд играл на его коже, делая её почти серебряной.