Из прошлого

— О! — тут же раздался чужой голос и довольно добавил вслед еще что-то, чего Джордан не успел разобрать.

Пришлось сморгнуть слезы, выступившие на глазах из-за внезапного яркого света. Комната, судя по всему, служила господской столовой и была освещена солнечными лучами, льющимися через широкое окно. За ним виднелась блестящая гладь воды, а также редкие дома города, другого и пугающе непохожего на родные места.

Мужчина, до этого стоявший прямо напротив окна и что-то говоривший матросу, подошел к накрытому столу и махнул рукой. Это движение отвлекло Джордана от созерцания незнакомых просторов. Он уставился на блюда с фруктами и птицей на столе, чей аромат ударил его не слабее солнца.

Дверь аккуратно закрылась, оставив их с похитителем наедине.

— Хорошо, — было произнесено чрезмерно ровно и медленно. Джордан понял, что сделано это было специально для того, чтобы он мог отвечать на дальнейшие вопросы, ведь в первую пору его учитель так же тянул гласные. — Очень хорошо. Ты…

Конец фразы потонул в сгустке свистящих и шипящих звуков, заставив Джордана недоуменно поморщиться. Мало того, что он ничего не понимал, так и голос был ему до крайности противен.

Господин Уильямс, как он сам себя впервые представил в воспоминании Джордана, растянул губы в неприятной ухмылке и по буквам повторил:

— Тощий.

Джордан послушно собрал отдельные буквы в слово, тем не менее, не в силах вспомнить его смысл — еще одно из того, от чего, как и от света и вкусной еды, пришлось отвыкнуть. За то время, что Джордан провел в трюме, многое успело позабыться, хотя при первой встрече с господином Уильямсом он огрызался и насылал на его голову беды сразу на двух языках.

Замешательство Джордана определенно было слишком явным, и господин Уильямс от этого раздраженно закатил глаза. Однако надолго это не отвлекло — он снова улыбнулся, подцепил с какого-то блюда на столе маленькую синюю ягоду и отправил ее в рот.

— Я думал, — медленно продолжил господин Уильямс. — Что ты был лучшим учеником моего отца.

Не решив до конца, разрешено ли ему говорить, Джордан кивнул. Это он понял без особого труда, потому что то же самое прозвучало и в день их знакомства.

— Понимаешь? — удивление прозвучало наигранным и злым. — Хорошо. Худой. Ты худой, — повторил господин Уильямс еще раз, и в этот раз Джордан догадался, что имелось в виду.

Конечно, он же почти ничего не ел. Да, кормили его явно лучше, чем остальных, но все еще непривычно мало. Старые вещи теперь висели на теле темными лохмотьями, и на фоне грязной черной кожи Джордана сам господин Уильямс еще сильней, чем прежде напоминал пыльный белый известняк, пусть и богато одетый.

— Мало еды, — сказал, наконец, Джордан и еще явственней осознал, насколько отвык от чужого языка за столь долгое время.

Раньше его учитель каждый день заставлял подолгу говорить с ним и повторял, что Джордан обязательно будет тем, кто сможет свободно путешествовать на другой континент и общаться с его жителями без преград. А теперь ему приходилось заново вспоминать буквы.

Господин Уильямс повел рукой, указывая на стол.

— Ешь, — только и сказал он, но Джордан остался стоять на месте. Совершенно не обратив на это внимания, господин Уильямс медленно продолжил. — Ты должен быть послушным. Ты ведь гораздо умней своих братьев, да?

Все тело зазвенело в напряжении. Запястья жгло от следов веревок, за которые его тянул в коридоре матрос, но Джордан старался не обращать внимания на боль.

Единственное, что он знал с самого начала невольного путешествия, — его собирались продать дороже. Намного дороже, чем остальных, и все это благодаря усилиям, вложенным в него отцом его же похитителя. Но Джордан не собирался дополнительно накидывать им за себя цену.

— Эй, там! — крикнул господин Уильямс, когда Джордан своим молчанием дал понять, что не будет пользоваться предложением угоститься.

В искренность он не верил, а вот в насмешку вполне. За спиной мягко скрипнула дверь.

— Уведи и…

Остаток фразы снова потонул в резких словах, среди которых Джордан разобрал только «кухня» и «веревки». Несложно было догадаться, в чем заключался смысл.

Его вытолкали обратно в коридор и повели обратно прямо так — со свободными, ничем не скованными руками. Джордан мельком осмотрел потертости на коже, наверняка портящие его товарный вид. Если господин Уильямс так внезапно начал заботиться о его состоянии, кормить — значит, конечная точка была уже близко. А там и дальнейшая продажа.

Матрос больно схватил Джордана за локоть, когда он собрался повернуть на лестницу, ведущую к трюму. Направление резко сменилось.

— Туда, — его подтолкнули в противоположную сторону, и Джордан почувствовал тонкий аромат еды.

Они шли в сторону кухни; сухой рот стремительно наполнился голодной слюной. Джордану удавалось держать себя в руках в богатой столовой, но только благодаря ненависти к господину Уильямсу. В своей выдержке на кухне он был не уверен и уже готовился жадно есть под насмешками матросов и повара.

И тут слева Джордан заметил ведущие вверх ступени. Через распахнутую дверь в коридор проникал солнечный свет, и в его лучах летали поднятые в воздух пылинки. До ушей донесся лязг цепей и крик какой-то женщины.

Матрос-надзиратель, что вел его, чуть ускорил шаг, явно сам желая поскорее оказаться на кухне. Когда Джордан увидел его спину, необычайная и неожиданная для него самого энергия вдруг наполнила тело. Пусть ступеньки и не были близкими, но Джордан мигом преодолел расстояние, не обратив внимания на злобный окрик позади, и запрыгнул на первую.

Из-за суматохи, которая царила на корабле в связи с продажей дешевых рабов, никто сперва и не обратил внимания на случившийся побег. Джордан выскочил на палубу и захлопнул за собой дверь в понимании, что его вот-вот схватят, и никаких рук без веревок у него больше никогда не будет.

Раздавшийся за дверью рев заставил матросов, незнакомых господ и даже рабов обернуться в его сторону.

Секунды, которые Джордан потратил на осознание шума города, домов, окружающих порт, и криков птиц, едва не стоили ему последних крупиц свободы. Но прежде чем орава во главе с главным надзирателем успела достать его, Джордан подскочил к борту палубы и одним слитным прыжком бросил себя в холодную воду.

Глава 2

На первый взгляд миссис Федер была той самой бабушкой-отшельницей, которая в фильмах обычно живет в загадочном доме в конце улицы и пугает соседских детей своими не менее загадочными фразами.

Потом, по сюжету, после общения с такими бабушками герои обязательно влипают во что-то плохое.

Миссис Федер действительно жила в самом конце улицы, но во вполне обычном двухэтажном доме, выкрашенном бежевой краской. Выглядело это некрасиво и не очень аккуратно, так как краска спустя годы потемнела и начала слезать. Газон не знал ухода минимум лет десять.

Никого из соседей это, конечно же, не пугало — дети спокойно проезжали мимо на велосипедах, а иногда просили хозяйку вернуть мяч или воланчик, неудачно заброшенные к ней на крышу.

Однако однажды миссис Федер выполнила с успехом первый и важнейший пункт образа «странноватой соседки». Произошло это благодаря ее крайне туманной фразе, адресованной Марии две или три недели назад:

— Приходи ко мне за ответом, девочка, — миссис Федер поймала ее за руку прямо посреди улицы. — Ты сама поймешь, когда.

Мария, сонно плетущаяся к остановке и не ожидавшая такого наскока, смущенно кивнула, улыбнулась и поспешила уйти. Вечером она рассказала о произошедшем родным, но мать оправдала миссис Федер фразой «она просто старая» и посоветовала поменьше общаться с соседкой.

С радостью следуя этому совету, Мария успела позабыть о произошедшей с ней странности. До тех пор, пока в чувства не вторглось знание, что в памяти хранится нечто еще — более древнее и чужое, не поддающееся описанию. В итоге она пришла к соседке, точнее, почти прибежала. Еще и Джордана с собой притащила, ведь испытывать судьбу одной ей было страшно.

Почему он отказался идти во второй раз, Мария тоже теперь понимала.

— Входи, девочка, — миссис Федер запустила ее к себе после первого же звонка, и Мария подумала, не караулили ли ее на коврике под дверью. — Ты сегодня одна?

— Да, — она улыбнулась. — Джордан занят по учебе.

— Современные студенты совсем разучились расслабляться.

Мария закрыла за собой дверь и привычным движением вытерла ноги. В детстве, когда она еще была в числе детей, забегавших к миссис Федер с просьбой вернуть мяч, она получила серьезный выговор за грязные ботинки. Такой, что даже ее родители ходили разбираться с соседкой из-за плачущей дочери.

Почему-то детское воспоминание каждый раз возвращалось ярким укором, стоило Марии переступить порог. Как предупреждение, что из этого дома стоило уйти. Возможно, именно по этой причине она не хотела приходить, а вовсе не из-за вопросов о своем перерождении.

Так Мария успокаивала себя в первый визит, так повторила и во второй.

Они вдвоем прошли на небольшую кухню, где миссис Федер обычно принимала гостей. Просторная гостиная всегда оставалась без внимания, даже на рождественские праздники; поэтому сюда соседи особо и не захаживали — никогда не встречали желанного гостеприимства.

— Да нет, на самом деле мы не так уж и много учимся. Это просто Джордан сам по себе такой прилежный, — нарочито лениво отозвалась Мария, усевшись на выдвинутый для нее стул.

Ей налили чай в маленькую белую чашечку, после чего поставили на стол вазу с шоколадным печеньем.

После этого миссис Федер села напротив и мельком коснулась рукой своей шеи — маленького участка рядом с линией волос. Мария уже знала, что именно там находился небольшой ожог, представляющий собой нечто совершенно непохожее на ее собственное сплетение бесконечных линий.

— Неудивительно для обладателя символа Воли, — сказала миссис Федер с такой гордостью, словно Джордан был ее любимым внуком, а не незнакомым парнем, которого она видела один раз в жизни.

Что-то промычав в ответ для изображения согласия, Мария пододвинула к себе чашку. Пить горячий чай и есть засохшее печенье не хотелось; у нее даже после крепкого сна все еще слипались глаза, а на коже ощущался могильный холод, оставшийся после ночи на заброшенном кладбище.

Если бы с ней там не было Джордана, то Мария наверняка просто сидела бы на каком-нибудь камне и плакала. От досады, от злости на саму себя и от страха.

«Да сама я бы даже не доехала до кладбища», — разочарованно подумала она.

Но это осталось в прошлом, убедила себя следом Мария. Теперь перед ней стояла другая задача — так как они на кладбище ничего не нашли и не узнали, подходящей причины для визита у нее не было. Только личное и колющее мозг беспокойство, сводящее с ума.

— Миссис Федер, — начала Мария, так и не выбрав сторону, с какой ей лучше подойти к разговору. — Вы сказали, что у меня символ Поиска…

— Так и есть.

— …но прошла уже неделя, а я все еще ничего не почувствовала. Никого не нашла, совершенно никого. А мы с Джорданом обошли практически весь город.

На эмоциях она так сжала столешницу, что побелели пальцы и покачнулись чашки, но этот всплеск мало впечатлил миссис Федер — та отхлебнула свой чай и спустя долгие сорок секунд молчания ответила.

— Ничего страшного. Никто от вас не убежит.

Получив это, Мария насупилась.

— Если мне не надо ничего делать, в чем вообще смысл моего символа? Зачем кого-то искать, что нам с этого будет? — не выдержала она. — Я все время… мне все время хочется куда-то идти, что-то делать. Это очень странно ощущается, это бесит!

Рука сама легла на ожог, скрытый рукавом рубашки, в попытке поймать ускользающее беспокойство. Опустошение, настигшее Марию минувшей ночью, наложилось на ответ миссис Федер и стерло даже то маленькое воодушевление, которое Мария чувствовала после их первого разговора.

Провал на кладбище стал еще острее, словно предпринятые старания настолько незначительны, что их не стоит и обсуждать.

Миссис Федер продолжала пить чай с таким нерушимым спокойствием, что Марии стало неловко за собственную реакцию и дрожащие пальцы. Она усилием воли сделала несколько глотков и едва не выплюнула чай обратно в чашку. На зубах и языке остался неразбавленный сладкий песок.

— Девочка моя, ты всегда отличалась особой энергией, но сейчас это не поможет. Тайна даже для меня открывается постепенно, — сказала миссис Федер, пока Мария пыталась не скривиться от отвращения. — Тебе не нужно так усердно искать, доверься себе. Пока это все, что я могу сказать. Знаю только, что отречься от истины не получится.

Часть этого миссис Федер говорила и в прошлый раз, слово в слово, но тогда оно звучало как толчок к действиям. Оно и было толчком из-за совершенно иного тона, но как бы Мария ни хотела возмутиться, почему ей позволили бегать по не самым приятным местам — она неслась в них сама.

Даже если бы ей сразу сказали сидеть на месте, то все равно бы полезла.

Проглотив желание повторить навязчивый вопрос, стоит ли что-то делать в принципе или можно лежать дома на диване, Мария продолжила.

— А места нашего прошлого? Что с ними?

На это миссис Федер ответила сразу, без очередных долгих раздумий и чая:

— Ты уже сделала все, что от тебя требовалось. Если ничего не нашла, значит, жди того человека, с которого все и начнется. Иногда цепь событий запускает не место, а правильное знакомство.

Обрадовавшись хотя бы какой-то новой фразе за весь разговор, Мария воспряла вновь.

— А я почувствую что-нибудь необычное при встрече?

— Эх, милая моя, я ведь не знаю, что именно ты чувствуешь. У тебя все совсем иначе, чем у меня. Я всего лишь вспоминаю. Сперва тебя, Джордана. Потом то, что нас семеро.

Не сдержав шумного и полного разочарования вздоха, Мария кивнула. Из-за сладкого чая во рту казалось, будто небо и язык измазали липкой грязью. Вкус хотелось чем-то заесть, но Мария не решалась использовать для этого предложенное печенье. Она сделала еще один долгий вздох, потом второй и третий, и тошнота отступила.

Ожидаемо пришла мысль, что Джордан определенно был прав, когда решил не идти на встречу, но то был Джордан. Он сперва думал, а она сперва делала.

Стоило ли ей задерживаться у миссис Федер ради пустых разговоров? Соседка отвечала по кругу, а Мария по кругу спрашивала. Как у энциклопедии, где доступ к следующей главе открывался только после полного изучения предыдущей или какого-нибудь загадочного пароля.

По всему выходило, что толку от миссис Федер с ее символом Истории не было. Единственное, что оставалось Марии, так это вежливо попрощаться и пойти домой с пустым багажом.

Но вежливо не получилось. Уже стоя в дверях, она обернулась и честно, оттого ядовито бросила:

— Пока от вас еще меньше пользы, чем от меня, миссис Федер. Извините.

И вышла. Отойдя на приличное расстояние от распахнутых настежь окон, Мария достала телефон и в нерешительности мазнула пальцем по экрану. Список контактов молча смотрел в ответ с именем «Джордан» в самом верху.

Когда мимо на велосипедах с веселыми криками промчалась кучка детей, Мария спрятала телефон в карман и пошла досыпать остаток дня в своей комнате.

Желание позвонить Джордану победило через несколько часов, когда забивать его стало нечем. Все дела Мария переделала, спасаясь от мыслей фоновым шумом: походом в продуктовый магазин, проработкой заданий к лекциям, кучей домашних дел. Многое валилось из рук, странно смотрела мать, но не это было для Марии самым худшим.

Она раз в десятый за день задрала рукав и посмотрела на ожог, украшающий ее руку круговым плетением дуг. Символ не горел на коже, не обжигал незнакомым холодным огнем — вообще никак себя не проявлял, а просто был, как и все годы жизни до.

В первый и последний раз, когда Мария ощутила от него удивительное и, что странно, не приносящее боли жжение, она стояла с Джорданом у дверей миссис Федер. Если только так она могла понять, что рядом находится обладатель одного из символов, оставалось ждать. И, может, почаще наведываться в людные места.

Хмыкнув, Мария уже без раздумий схватила телефон, на автомате открывая нужную вкладку и нажимая на зеленый значок. Раньше, чем она успела передумать, трубку на другом конце взяли.

— Ты чего такой быстрый? — удивилась Мария.

Ей требовалось еще немного времени. Например, парочки гудков на то, чтобы собраться с мыслями и решить, что она опять ему навязывается.

— Играл, — ответил Джордан после секундной заминки.

Однако по опыту, если бы он действительно играл и вовсе не ждал звонка, Мария могла бы слушать гудки два или три часа. Судя по всему, поняв безуспешность вранья, Джордан смиренно спросил:

— Сходила?

— Сходила, — похоже выдохнула Мария, и пояснений ее тону не потребовалось.

— Оу. Ну и как?

Пусть Джордан и просил позвонить ему, только если она узнает что-то новенькое, он не мог не понимать, что она позвонит ему в любом случае.

Мария откинулась на спинку стула и вытянула ноги, грустно признав:

— Да никак.

На другом конце воцарилась тишина, нарушаемая тихим сопением, и это говорило о том, что Джордана ответ не порадовал. Несомненно, этому сто процентов способствовало то, что минувшей ночью Мария потащила его за город на старое болото с кучкой надгробий.

— Слушай, — нарушил Джордан молчание. — Мы ведь ищем всего неделю? Это не такой уж и большой срок, так что рано грустить. Меня другое волнует… С тобой-то все понятно, но я не совсем понимаю, что делать мне.

«А вот об этом я как-то не подумала», — замигала перед глазами мысленная неоновая табличка, и Марии пришлось проглотить слова о бесполезности, которые уже вертелись на языке.

Ей было так привычно и удобно вариться в мыслях о собственной важности, что мысли о возможном беспокойстве Джордана голову даже не посетили. А ведь про цель символа Воли миссис Федер вообще ничего толкового не выдавала даже мельком.

— Она… она сказала, что ты… — Мария пыталась по деталькам восстановить в голове встречу с миссис Федер, чтобы вычленить хоть что-то существенное и имеющее отношение к Джордану, и мычала в трубку.

— Мари, я по твоему голосу слышу, что она ничего не сказала.

— Я тоже ничего нового про себя не узнала, — проворчала Мария. — Единственное, чего мне удалось от нее добиться, так это того, что ты прилежный мальчик и умница.

— Чего?!

За чужим удивлением Мария услышала, как у Джордана хлопнула дверца и зашуршали пакеты. Вкупе с их разговором и скоплением нервов это означало то, что тот добрался до холодильника.

Она с возмущением закричала в трубку:

— Эй, иди в свою комнату! Ты обещал помогать мне с диетой!

— Ты уже похудела, — отсек Джордан. — И, черт побери, у тебя символ Поиска, а не слухового аппарата. Хватит подслушивать. Что ты имела в виду? Я прилежный?

Вернувшись к главной теме разговора, Мария вновь скисла.

— Ну, миссис Федер спросила, где ты. Я и сказала, что на учебе, — шуршание в трубке продолжалось, и она не выдержала. — Просто возьми лист салата и грызи его.

— Я не козел, — послышался еще один хлопок дверью, и следом Мария минуту слушала, как шаркающим шагом Джордан поднимается в свою комнату, не переставая при этом сопеть. — Отлично, — наконец сказал он, и в его голосе теперь было еще больше недовольства, чем прежде. — То есть мне нужно просто учиться и не отсвечивать. У символа Воли смысла вообще нет, я правильно понимаю?

На секунду тон, которым был задан последний вопрос, задел Марию. Но она понимала, что обижаться на друга ей не стоило. Они могли до посинения спорить, кто более бесполезен — ни что не способная Мария или Джордан, смирившийся с тем, что у него на ребрах шрамом белеет какой-то там символ Воли, вообще непонятно к чему приспособленный.

За всем этим стоял главный вопрос, а зачем это все?

Но Мария не могла не вспомнить то, как они оба были воодушевлены в первые дни после осознания. Голова пухла, им не терпелось раскрыть потаенные уголки в своей памяти, узнать, как именно они были связаны в прошлом. Оба были уверены в том, что вот-вот найдут остальных и вспомнят, кем были когда-то. Поймут цель.

— Мари.

Вздрогнув, Мария поняла, что уже долгое время просто сидит, прижимая телефон к уху, и бездумно смотрит в монитор ноутбука.

— Мари?

— Прости, я задумалась, — тихо сказала она, рассеянно изучая взглядом перышко пыли в углу экрана.

В висках стучало, тело как будто дергали за ниточки, зовущие идти, бежать, что-то делать. Рыть землю или биться головой о стены.

— Слушай. Давай отдохнем, — предложил Джордан; на смену раздражению к нему вернулся мягкий и уверенный тон. — Сходим в понедельник после лекций в кафе и просто посидим.

Мария улыбнулась.

— Почему не завтра?

На другом конце послышался тихий смех.

— Хочешь сказать, — продолжал Джордан. — Ты уже подготовила доклад на семинар и составила план проекта по своим городским мифам для мистера Коллинза?

«Ох черт», — мысленно простонала Мария.

Ее друг, как обычно, знал слишком много.

— Занимайся. Нам нужно многое наверстать за эту неделю.

***

Сперва Джордан решил, что будет плыть так долго, пока усталость сама не потянет его ко дну. Вода уже успела лишить возможности чувствовать руки и ноги, но он упрямо греб, пытаясь уйти от преследования и натыкаясь на острые камни прибрежных скал.

Не иначе как чудом было то, что Джордана не выловили сразу же после прыжка. Помимо пленивших его людей с корабля, он мог угодить в сети, крюки, якоря, веревки или даже в руки простых рыбаков. Но Джордан так глубоко ушел под воду, что видел над собой темные днища лодок на ярком свету и весла, шарящие в его поисках.

В какой-то момент он разглядел впереди темное дерево сваи и ухватился за него, заплыв под причал, где наваленный мусор мешал обзору, после чего принялся жадно глотать воздух. Голоса людей, шум волн и крики птиц смешались в ушах с гулом собственной крови.

Можно было попробовать дождаться ночи и попытаться уплыть в темноте, о чем и подумал Джордан, но одновременно с этим он понял, что не протянет так долго в холодной воде. Пройдет еще немного времени, как переохлаждение возьмет свое у его тела.

Тем более, что в те мгновения, пока Джордан прятался, пристань жила своей жизнью. Местные еще не знали о сбежавшем с корабля рабе, но вскоре матросы доложат господину Уильямсу о побеге. Тот наверняка попытается его найти, чтобы спасти свою честь и немалую сумму денег, поднимет шум и наймет людей.

Джордану всего лишь нужно было продержаться живым до того момента, когда поиск надоест этому человеку, а дела погонят дальше в новые города. Как бы господин Уильямс ни ненавидел Джордана и ни желал выручить за него хорошие деньги, вряд ли он смог бы гоняться за ним вечно.

Набрав в грудь побольше воздуха, Джордан вновь ушел под воду и постарался продвигаться на самой доступной для себя глубине; ему удавалось делать несколько коротких вдохов, когда он незаметно всплывал рядом с какой-нибудь лодкой, и потом аккуратно отталкиваться от днища и продолжать свой путь.

Очень скоро кости начало ломить, а мышцы сводить от холода и усталости. Джордан схватился за один из острых камней и подтянулся, подарив себе возможность осмотреться.

До пристани, как оказалось, было рукой подать — путь он проделал небольшой, — но Джордана пока что скрывали камни и заходившие в воду уступы скал. Собрав последние силы, он практически пополз к берегу, сцарапывая до крови руки и видя перед собой небольшой пролет. Дыра из валунов у подножья скалы, маленькая и практически незаметная, позволяла пролезть на противоположную сторону утеса, близкую к редким домам.

Внезапно Джордан услышал разговор находящихся неподалеку людей. Речь, все еще трудно различимая, но явно гневная и полная боли. Это был гам мужчин и женских причитаний.

Поборов любопытство, он уткнулся лицом в песок и помолился, ведь если ему изменит удача, его сразу же увидят. Но поворачивать было некуда, и он полз, уже по траве, стараясь прятаться в кустах, и как только достиг первых высоких деревьев, то позволил себе сесть и с тихим выдохом опереться о ствол. Пышная листва надежно скрыла его от чужих глаз и от солнца.

Все внутри сотрясалось. Джордан опустил глаза и попытался сжать в кулак руку, но пальцы лишь немного согнулись, а все тело тряслось так, что начинало рябить в глазах. Он видел дрожь своих ног, чувствовал, как содрогаются плечи. Стояла теплая весенняя погода, но ему было нестерпимо холодно.

«Иди», — мысленно приказал себе Джордан. — «Просто иди».

Дальнейший путь лежал через деревья. Уйти вглубь леса не представлялось возможным из-за крутого склона, да и на светлых камнях его можно было легко различить. Потому оставалась лишь небольшая зеленая полоса у подножья горы; она и служила ему укрытием, пока Джордан практически согнувшись пополам пробирался дальше от берега и прислушивался к людским голосам, становящимся все тише и тише.