Большая Ягодка для Генерала

– Меня не было – не считается.

– Вас не было, а маршрут был. Гуси живут по традиции, не по кадастровому плану.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто искал в моих словах уязвимое место, находил его, но оно оказывалось заминировано, и идти туда не рекомендовалось.

– Значит, будете и дальше разбирать доски по ночам?

– Я не признаю этого факта, – улыбнулась. – Но теоретически, пока вы будете их забивать, – да.

– Это называется порча чужого имущества.

– Это называется восстановление исторического маршрута.

– Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

Мы смотрели друг на друга. Где-то на пруду плескался последний из гусей, кажется, Гоша, он всегда задерживался, он у меня рассеянный. В воздухе пахло грозой, точно будет к обеду, и крепким, хорошим кофе, генеральским кофе.

Скрипнула калитка. Мы оба повернулись одновременно, и это само по себе было уже слишком похоже на что-то, что я не собиралась анализировать.

– Раечка! – баба Клава входила с авоськой, в которой на этот раз лежала одна луковица и пучок укропа. Оперативное прикрытие становилось все более символическим. – Ой, и сосед здесь. Здравствуйте, Иван Миронович. Доброго утречка вам, как здоровье?

– Здравствуйте, Клавдия Петровна, – ответил сосед без энтузиазма.

Значит, уже познакомились. Быстро. Я мысленно поставила бабе Клаве пятерку за оперативность.

– Ты не занята, Раечка?

– Абсолютно свободна, – сказала я и пошла ставить кофе.

Буров что-то коротко сказал бабе Клаве, я не расслышала что, и ушел к себе. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за углом сарая. Хорошая спина, широкая, прямая, как эта его любимая линейка и устав.

На кухне баба Клава устроилась на своем уже почти законном месте у окна и немедленно начала:

– Ты знаешь, я вчера с Никитичем говорила...

– Угу.

– Ну, тем Никитичем, который через дорогу. У него жена была двоюродная сестра тещи Чугуновского зятя, он много чего знает...

– Угу, – повторила, включая газ, поставила турку.

– Так вот, он говорит, что Иван Миронович-то в Пскове до этого служил. А до Пскова – вообще где только не был. И в горячих точках бывал, это точно, потому что у него...

– Шрам, – сказала я.

Пауза.

– Ты заметила?

– Я наблюдательная.

Баба Клава помолчала с видом человека, который получил больше информации, чем планировал выдать.

– И еще Никитич говорит, – продолжила она осторожнее, – что он пенсию получает. Военную. Приличную.

– Баб Клав, я не в том возрасте, когда выбирают по пенсии.

– А в каком возрасте выбирают?

– Ни в каком. Не выбирают.

– Раечка...

– Кофе будете?

Баба Клава приняла кофе и временно замолчала. Я встала у окна. Иван Миронович появился из сарая и нес что-то. Что-то длинное, серо-стальное, смотанное в рулон.

Я прищурилась.

– Баб Клав, – позвала я тихо, – идите сюда.

Она подошла, мы стояли плечом к плечу у окна, как два штабных офицера перед картой. Буров размотал рулон вдоль секции забора с брешью, натянул, закрепил с одного конца, потом с другого.

Колючая проволока? Серьезно?

– Батюшки, – прошептала баба Клава.

– Вот именно.

Мы смотрели, как он методично, с видом человека, выполняющего боевую задачу, крепит второй ряд. Я допила кофе, поставила чашку, взяла с крючка кофту, утро все-таки, свежо, и вышла во двор.

– Товарищ генерал, – позвала через забор.

Он обернулся, в руках моток проволоки и плоскогубцы.

– Вы к боевым действиям готовитесь?

Он посмотрел на проволоку, потом на меня, помолчал секунду, ту самую секунду, в которую у серьезных людей рождаются ответы, о которых они потом жалеют.

– Укрепляю периметр, – сказал наконец.

– Это я вижу, – облокотилась на незаколоченную пока часть забора. – А окопы будете рыть до или после обеда?

– Зависит от обстановки.

– А мирные переговоры в вашем плане предусмотрены?

Мы смотрели друг на друга. За моей спиной на крыльцо вышла баба Клава с чашкой кофе – послушать, судя по всему, потому что свой кофе она допила еще на кухне.

– Переговоры, – сказал Буров медленно, – предполагают готовность сторон к компромиссу.

– Я готова к компромиссу.

– Вы ночью разобрали мой забор.

– Ваш забор мешал моим гусям.

– Ваши гуси мешают моему покою.

Мы помолчали.

– Слушайте, – сказала я, – а вы вообще умеете отдыхать?

Он, кажется, не ожидал этого вопроса. Что-то в лице сдвинулось, совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я заметила.

– Умею.

– Уверены?

– Раиса Захаровна...

– Потому что человек, который в первые три дня на пенсии ставит колючую проволоку, это не отдыхающий. Это командир без армии.

Тишина. Буров посмотрел на проволоку в руках. Потом на меня. В глазах что-то быстро мелькнуло, как тень от облака, и снова стало ровно.

– Армия у меня есть, – сказал негромко. – Просто она пока не определилась, на чьей стороне воюет.

Я не сразу нашлась с ответом. А когда нашлась, он уже вернулся к проволоке.

Глава 5 Буров

В магазин пошел в среду. Не потому, что хотел, я хотел тишины и чтобы никто больше не трогал мой забор. Но холодильник был пуст, привез я с собой мало, лишь банку тушенки, кофе, который уже заканчивался, надо было его экономить и купить дешевле. Колбаса, бекон и десяток яиц были съедены за три дня.

Игнорировать пустотой холодильник дальше было бы уже не проявлением дисциплины, а глупостью. А глупостей я себе не позволял.

Вышел в девять, утро было хорошее, тихое, деревня жила своей неспешной жизнью: где-то мычала корова, лаяла собака и плакал ребенок. Баба Клава обнаружилась у колодца. С пустым ведром и полным ртом информации.

– Иван Миронович! – обрадовалась она так, будто не виделись неделю, хотя со вчерашнего утра прошло меньше суток. – Куда это вы?

– В магазин.

– Ой, а я как раз собиралась. Знаете, я тут Никитичу говорила, ну тому, что через дорогу, у него жена двоюродной племянницей была...

– Клавдия Петровна, короче.

– Да-да, так вот, он говорит, что у вас в Пскове служба была еще та...

Остановился, потому что понял: если сейчас не остановиться и не показать, что я готов слушать, она будет идти рядом до самого магазина, и это будет самое длинное расстояние в моей жизни.

– Слушаю, – сказал.

Баба Клава расцвела.

– Никитич говорит, что вы бывали в горячих точках. Это правда?

– Бывал.

– И вот этот шрам, – она кивнула на мою ключицу с видом доктора, уточняющего диагноз, – оттуда?

– Оттуда.

– Вот, – удовлетворенно сказала она, как будто сама это выяснила. – Я так и говорила Раечке. А она говорит: «Я наблюдательная, я уже заметила».

Я посмотрел на нее.

– Заметила шрам? Раечка?

– Ну да, – баба Клава пожала плечами с таким видом, будто это было совершенно естественно. – Я же говорю, она наблюдательная.

Именно в этот момент со стороны соседнего участка донесся легкий скрип, и по деревенской улице мимо нас проехала Раиса Захаровна. Это было занятное зрелище.

Она сидела на старом велосипеде с широкимиколесами и большой плетеной корзиной спереди, в которой лежала пустая сумка. Сарафан сегодня на ней был синий в белый горошек, развевался на ветру. Черные волосы блестели на солнце, а сама Раиса Захаровна улыбалась ему.

Она нас заметила, притормозила ровно настолько, чтобы кивнуть.

– Доброе утро, Клавдия Петровна, – взгляд на меня. – Доброго утра пенсионерам.

– Доброе утро, гражданочка, – ответил я.

И она уехала, не оглянулась. Просто ровно и уверенно крутила педали, как человек, у которого есть цель и нет сомнений. Баба Клава смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на меня.

– Вы это специально? – спросила она. – Гражданочка?

– Нет, – ответил. – Это устоявшаяся форма обращения.

Баба Клава секунду помолчала. Потом кивнула с видом человека, получившего неожиданно важную информацию.

– Значит, уже форма, – негромко сказала она, явно обращаясь сама к себе.

– Всего доброго, – я пошел в магазин.

Магазин в Комарово был один. Назывался «Продукты», честно, без претензий. Внутри оказалось, что название было скромным: за прилавком и на полках умещалось все от муки и консервов до резиновых сапог, мотков веревки, рыболовных крючков и стопки эмалированных тазов у левой стены. Пахло хлебом, хозяйственным мылом и советской основательностью.

За прилавком стояла дородная женщина неопределенного возраста, с высокой прической цвета красной меди и взглядом человека, который все повидал и давно перестал удивляться. На бейджике было написано «Валентина». Без отчества. Некоторым оно и не нужно.

Раиса Захаровна уже была здесь. Стояла у полки с крупами и что-то изучала с видом эксперта, я взял корзину.

– Гречка нормальная? – спросил я у Валентины.

– Свежая, вчера собрали, – ответила та, думаю, это была шутка.

– Нормальная, – сказала Раиса Захаровна, не оборачиваясь. – В отличие от прошлого завоза.

– Вас не спрашивали, – сказал я.

– Вы спросили в пустоту. Пространство ответило.

Валентина смотрела на нас с таким видом, словно мы были телевизором, который она поставила, и теперь у нее были хорошие планы на утро. Я прошел к полке с кофе, взял банку, что побольше, прочитал состав.

– Не советую, – сказала Раиса Захаровна уже от холодильника. – Берите в жестяной банке, справа.

– Откуда вы знаете, что я смотрю?

– Потому что вы остановились у той полки секунд двадцать назад и с тех пор молчите. Вы всегда молчите, когда сомневаетесь?

– Вы меня не знаете.

– Иногда два дня достаточно.

Я взял банку справа, потому что она была лучше, а не потому, что мне сказали.

– Мне нужна проволока. У вас есть?

Валентина, не меняя выражения лица, указала на дальний угол у окна. Там висели разные мотки, в том числе стальная проволока нескольких калибров.

– Зачем вам проволока? – спросила Раиса Захаровна, подходя к кассе со своей корзиной. – Еще одни баррикады? Выройте уже окоп.

– Предыдущий был перерезан, – сказал я. – Ночью. Как раз в том месте, где в заборе брешь.

Тишина, Валентина переводила взгляд с меня на Раису.

– Кто-то перерезал проволоку, – ровным голосом сказал я. – Аккуратно и профессионально. Не знаете, кто это мог быть?

– Бывает, – совершенно невозмутимо сказала Раиса Захаровна. – Проволока – она хрупкая.

– Колючая проволока не хрупкая.

– Быстро ржавеет.

– Я поставил ее вчера.

– У нас влажный климат.

Я смотрел на нее, она смотрела на меня. Валентина за прилавком беззвучно положила локти на стекло и чуть наклонилась вперед, ожидая развязки.

– Раиса Захаровна, – сказал я тем тоном, которым когда-то заставлял замолчать участников совещаний, – вы перерезали мою проволоку.

– Боже упаси, Иван Миронович, – ответила она тем же тоном, – докажите.

– У вас в сарае найдутся бокорезы?

– Бокорезы найдутся у половины деревни. Это деревня, а не театр.

– Проволока была натянута ровно там, где ваши гуси ходят на пруд.

– Совпадение.

– Это уже второй раз.

– Что – второй раз?

– Второй раз вы разрушаете мои заградительные сооружения.

– «Заградительные сооружения», – повторила она с таким выражением, будто попробовала эти слова на вкус и сочла их чрезмерными. – Иван Миронович, это деревенский забор, а не государственная граница.

– Для ваших гусей – достаточно.

– Для моих гусей ваш забор – недоразумение, а не препятствие. Они ходили к этому пруду еще до того, как вы узнали о существовании этой деревни.

– Теперь я знаю. И я против.

– Зафиксировано, – сказала она. – Гуси приняли к сведению и продолжают движение.

Валентина у кассы издала короткий звук. Возможно, это был кашель.

– Я куплю новую проволоку.

– Ваше право.

– И натяну ее заново.

– Удачи.

– Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

Мы смотрели друг на друга через прилавок. Валентина пробивала чек с видом человека, который выполняет свой служебный долг, но в целом не прочь послушать еще что-нибудь.

Я расплатился, взял сумку и моток новой проволоки.

– Гречку перед варкой замочите, – сказала мне в спину Раиса Захаровна. – На час. Лучше разварится.

Я остановился в дверях.

– Проволоку не трогай, – сказал, не оборачиваясь.

– Не обещаю, – ответила она.

Я вышел. На улице остановился, поставил сумку на землю и посмотрел на небо. Небо было синим, безоблачным и не имело никакого отношения к происходящему.

За спиной скрипнула дверь, Раиса Захаровна вышла, подошла к велосипеду, он стоял у стены магазина как ни в чем не бывало, положила сумку в плетеную корзину, привычно перекинула ногу через раму, оттолкнулась.

Сарафан тут же подхватил ветер, волосы красиво разлетелись в стороны. Она не придерживала их, не оглядывалась, не тормозила, просто ехала, прямо и уверенно, слегка наклонившись вперед.

На повороте притормозила. Обернулась.

– И не забудьте про молоко, – крикнула она. – В вашем списке было молоко. Вы его не взяли. Но лучше брать местное, оно вкуснее, уж поверьте.

И уехала. Я посмотрел на сумку. Потом на список, да, точно, у меня был список, и она его успела прочесть. Молоко. Второй пункт сверху. Вернулся в магазин. Валентина встретила меня абсолютно невозмутимым взглядом.

– Молоко.

– Я знаю, – ответила она и потянулась к холодильнику.

Я взял молоко, вышел из магазина и пошел домой. С сумкой, мотком новой проволоки и с совершенно четкой мыслью, которую я старался не додумывать до конца: эта женщина знала, что у меня в списке. А значит, она либо видела его в магазине, либо заранее знала, зачем я туда иду.

Шел и думал о том, что игнорировать эту женщину не получится. Не потому, что она красивая, хотя это, к сожалению, факт, занесенный в ту часть памяти, которая работает без моего разрешения и не подчиняется приказам.

Глава 6 Рая

Домой вернулась в хорошем настроении. Это меня насторожило.

Хорошее настроение после разговора с Буровым было необъяснимо с точки зрения логики. Человек покупает колючую проволоку для моих гусей, смотрит на меня как на нарушительницу государственной границы и называет «гражданочкой», а я еду домой и улыбаюсь ветру.

Что-то здесь было не так. Либо со мной, либо с логикой. Скорее всего, со мной. Поставила велосипед, отнесла сумку на летнюю кухню и пошла к загону.

Гуси встретили меня в полном составе, шесть пар глаз смотрели с таким достоинством, будто они тут ни при чем, насыпала им зерна.

– Значит, так, – сказала я Антону, который, как обычно, подошел первым. – Нам с вами нужно серьезно поговорить.

Антон ел.

– Сосед купил новую проволоку. Я понимаю, что пруд – это святое. Я и сама так считаю. Но, может, вам пока стоит посидеть дома? Хотя бы недельку? Ему скоро наскучит деревенская жизнь, и он свалит, наверное.

Антон посмотрел на меня. Потом на своих братьев и снова на зерно.

– Я так и поняла, – сказала я. – Договорились.

Вернулась в дом, поставила кофе и встала у окна, это теперь оказалось моим любимым местом. Сосед генерал меня раздражал. Вот и все.

Раздражал – и именно в этом была проблема, потому что раздражают нас только те люди, на которых мы тратим свои мысли. А на Бурова я уже потратила свои мысли – и ночью, когда перекусывала проволоку в темноте с фонариком в зубах, и утром, и вот сейчас.

Я знаю таких мужчин. Я была замужем за одним из них четырнадцать лет.

Сережа был не военным, а архитектором, что в каком-то смысле даже хуже. Архитекторы убеждены, что если что-то спроектировано правильно, то так и должно быть, и никак иначе. Сережа проектировал все подряд: дома, маршруты, выходные, меня.

У него был план на каждый день, список дел на каждую неделю и концепция на пять лет вперед, в которой я занимала отведенное мне место с четкими функциями: жена, хозяйка, украшение интерьера.

Живая женщина в этот проект не вписывалась. Живая женщина могла засмеяться не вовремя, купить не то, что было в списке, завести гусей вместо газона и вообще иметь свое мнение по вопросам, по которым мнения не требовалось.

Много лет я пыталась вписаться – ради дочери, семьи, норм приличия. Потом поняла, что не хочу. С тех пор прошло шесть лет. У меня есть этот дом в Комарово, гуси, огурцы и смородина, еще удаленная работа бухгалтером. И кофе по утрам без чьего-либо плана на день. А Буров с его уставом, периметром и списками – это просто Сережа в тельняшке. Только со шрамом и без диплома архитектора.

Кофе сварился, налила, отпила.

Нет. Не совсем так. Сережа никогда не смотрел на меня так, как смотрит Буров. Сережа смотрел сквозь меня, как смотрят на стену, которую уже спроектировали и больше не обсуждают. А этот – смотрит. Прямо, тяжело, и явно злится на себя за то, что смотрит.

Это другое. Но все равно раздражает. Зазвонил телефон, Вероника, я ответила после второго гудка.

– Мам, привет! Ты живая?

– Живая. И немного злая.

– О. Что случилось?

– Сосед.

Пауза.

– Какой сосед? Ты же говорила, что Чугуновский дом пустой стоит?

– Стоял. Теперь там живет генерал в отставке с молотком, колючей проволокой и претензиями к моим гусям. Антон от него в шоке, он так и сказал мне.

Вероника засмеялась, у моей дочери был хороший смех, легкий, быстрый, совсем не мой, мой смех шумный и долгий. Это от отца, от Сережи, единственное хорошее, что он оставил.

– Погоди. Генерал? Ого-го!

– Генерал. Иван Миронович Буров. Называет меня гражданочкой. Я его – пенсионером. Мы уже третий день воюем из-за того, что мои гуси ходят на пруд через его участок.

– Мама, – Вероника помолчала, – ты перерезала его проволоку?

– Ника.

– Ты перерезала, я знаю тебя.

– Проволока мешала Антону.

– Антон – это гусь.

– Антон – это личность. И у него есть маршрут, и у его братьев.

Вероника снова засмеялась, на этот раз дольше.

– И как он? Страшный? Старый?

– Кто, Антон?

– Мама. Генерал.

Автоматически посмотрела в окно и немедленно разозлилась на себя за это.

– Совсем нет, – сказала. – Жесткий, прямолинейный, смотрит как на рапорт. Скучный, в общем.

– Высокий?

– Ника.

– Ну мам.

– Высокий, – сказала, потому что врать дочери было как-то неловко. – Со шрамом. Волосы темные с сединой. В старой форменной рубашке цвета хаки. Короче, солдафон до мозга костей. Довольна?

– Очень, – сказала Вероника. Голос у нее стал таким, какой бывает у людей, которые уже сделали вывод, но просто вежливо о нем умалчивают. – Слушай, а ты меня в гости не позовешь?

– Приезжай! – я обрадовалась больше, чем рассчитывала. – Смородина уже созрела, будем варить варенье. И вообще – я соскучилась.

– Я тоже соскучилась. Постараюсь вырваться, мам. Обещать не буду, но очень хочу.

– Приезжай, Никуша. Здесь хорошо, тихо.

– Тихо? – в ее голосе явно слышалась ирония. – С генералом за забором?

– Относительно тихо, – поправилась я. – По деревенским меркам.

Мы еще немного поговорили о ее работе, о городе, о том, что лето пролетает быстро. Потом попрощались, и я убрала телефон. Посидела минуту с пустой чашкой.

Потом встала, потому что нужно было заварить что-нибудь успокаивающее. Мята с мелиссой, у меня с прошлого года был запас, пучок висел в сенях. Я заварила, налила в большую кружку, взяла ее обеими руками и вернулась к окну.

Замерла.

Буров был на участке. В этом не было бы ничего примечательного, он всегда на участке, он там живет. Но сейчас он не чинил забор, не сидел на лавке и не смотрел на пруд с видом стратега.

Он мерил участок шагами. Методично, от угла к углу, что-то считал, губы едва шевелились, потом останавливался, делал пометки в блокноте. Снова шел, снова считал. Рядом у забора стояла лопата.

Я медленно отпила мятный чай.

Лопата – это уже не проволока. Лопата – это серьезно. Лопата означала, что он собирается выкопать, закопать, перекопать или обозначить. Вариантов было несколько, и ни один из них мне не понравился.

Устроилась на подоконнике поудобнее.

Буров закончил измерения, сверился с блокнотом, кивнул, видимо, самому себе и, взяв лопату, воткнул ее в землю ровно в метре от нашего забора. Потом отошел, посмотрел, чуть сдвинул. Снова посмотрел, удовлетворенно кивнул.

Он точно что-то задумал.

Отпила еще мятного чая, но мята не успокаивала. Мята знала, что успокаиваться тут не от чего. За забором Буров взял лопату и начал копать. Ровно, мощно, без лишних движений, как и все, что он делал. Одна лопата земли. Вторая. Третья.

– Антон, – прошептала я в сторону загона, – он копает.

Антон промолчал. Антон был занят. Я смотрела в окно, держала в руках кружку и думала, что жизнь в деревне, которую я выбрала шесть лет назад именно за ее предсказуемость, за последние три дня стала катастрофически непредсказуема.

С соседом надо было что-то делать.

Глава 7 Буров

Вырыл яму под пруд.

Собственный. Небольшой. Три на четыре метра, глубиной около метра – по всем расчетам этого достаточно, чтобы разместить декоративных карпов, кувшинки и не пускать чужих гусей. Идея пришла ночью, как и все хорошие идеи, в тот момент, когда лежишь и смотришь в потолок вместо того, чтобы спать.

Логика была безупречной. Раз гуси ходят к пруду через мой участок, я дам им пруд на своем участке, собственный. С другой стороны. Пусть ходят туда, маршрут изменится, моя территория останется нетронутой, все при своих интересах.

Это был не компромисс. Это была военная хитрость.

Перечитал записи в блокноте, скорректировал глубину, наметил периметр и приступил к работе. Копал методично: воткнул штык в землю, повернул, бросил. Земля была хорошая, влажная, без крупных камней. Работа была простая и правильная, из тех, что не требуют думать о постороннем.

Не думал ни о чем постороннем. Я не думал о том, что сказала Раиса Захаровна в магазине. И о том, как она уезжала не оглядываясь, и сарафан летел за ней. Я об этом вообще не думал. Штык в землю. Поворот. Бросок.

– Иван Миронович!

Голос донесся от калитки. Баба Клава. Я узнал ее по особому сочетанию звонкости и праздного любопытства, которое ни с чем не спутаешь.

– Здоровались уже, Клавдия Петровна, – сказал, не останавливаясь.

Она вошла на участок, подошла ближе, встала. Посмотрела на яму, я уже углубился примерно на полметра. Потом на меня, потом снова посмотрела на яму. Помолчала.

– Иван Миронович, – осторожно спросила она, – а это вы... для чего?

– Копаю.

– Вижу, что копаете. А... зачем?

– По необходимости.

Она снова замолчала, я бросил еще одну лопату земли. Яма уже была приличная – метр в длину, хороший прямоугольник, ровные стенки. Я всегда копал аккуратно, это привычка.

– Иван Миронович, – еще осторожнее произнесла баба Клава, и в ее голосе появилась какая-то новая нотка, – она... большая будет?

– Три на четыре.

Тишина.

– Глубокая?

– Около метра.

Молчание стало напряженным, я поднял глаза. Баба Клава смотрела на яму, потом на меня, потом снова на яму, и на ее лице отражалась какая-то сложная гамма чувств.

– А вы... хорошо себя чувствуете? – спросила наконец. – Голова не болит? Давление не скачет?

– В порядке.

– Просто... – она перекрестилась. Быстро, почти незаметно, но я заметил. – Просто сегодня жарко. Голова может закружиться с непривычки.

–