Большая Ягодка для Генерала

Ольга Дашкова

Большая Ягодка для Генерала

Глава

Глава 1 Буров

Встал в пять тридцать. Разумеется.

Три подхода по сорок отжиманий. Сто приседаний. Пресс. Растяжка. Тело – это подчиненный. Чуть дашь слабину, сядет на шею и будет ехать.

Тридцать лет в погранвойсках меня этому научили. Здесь, в тихой деревне Комарово, куда меня занесло после развода, пенсии и решения «пожить, наконец, спокойно», никто не орал «Подъем!».

Значит, орал я сам. Внутри. Все шло по плану.

В шесть ноль-ноль я стоял посреди двора, вытирал пот и проводил плановый осмотр территории. Небо – чистое. Трава – скошена. Дорожка к калитке – ровная. Забор по периметру – беленый, прямой, как устав, и...

Непорядок.

Из дыры в заборе слева, у старой березы, на мой участок важно вышел гусь. Белый. Оранжевоклювый. С таким видом, словно он здесь прописан, стоит в очереди на улучшение жилплощади и вообще хотел бы поговорить о капитальном ремонте. За ним вышел второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.

Шесть штук. Строем. Без команды «вольно».

– Это что за самодеятельность... – пробормотал я и почесал затылок.

Гуси проследовали через мой двор с достоинством победившей армии, не торопясь, не оглядываясь, покачивая белыми задницами в такт каким-то своим, очевидно, очень важным гусиным мыслям. И скрылись в противоположной дыре забора в сторону пруда.

Я смотрел им вслед.

Значит, это был регулярный маршрут. Значит, не первый день. Значит, пока я тут планировал «покой и тишину», у меня на участке функционировал несанкционированный гусиный транзитный коридор.

Без моего ведома. Без согласования. Без единого рапорта.

Вернулся в дом, налил воды, выпил, стоя у окна и рассматривая дыру в заборе. Дыра смотрела в ответ с наглостью опытного нарушителя. Таких я навидался, за тридцать лет службы через мою границу пытались пройти всякие. Но чтобы гуси – это было что-то новое.

Допил воду, убрал стакан, надел старую форменную рубашку. В сарае нашел доски, молоток и гвозди, все еще годное, в отличие от кое-кого из бывших сослуживцев. Через восемь минут я уже стоял у забора и методично забивал первую доску. Каждый удар был четкий, выверенный. Непорядок будет ликвидирован.

– Эй! Вы там что творите?

Звонкий голос ударил неожиданно, он был с напором и легкой насмешкой в конце, как предупредительный выстрел, но без намерения промахнуться.

Я повернулся.

Облокотившись на доски так, будто это ее любимый подоконник, за забором стояла женщина. Возраст, наверное, около сорока, плюс-минус, классификация «гражданский персонал в расцвете лет и сил».

Пышная – это было мягко сказано, но не полная, имелась талия. Но сарафан в красный горошек обтягивал формы с таким упорством, что я мысленно представил, как он может треснуть по швам, и все ее «добро» покажется на белый свет.

Распущенные черные как смола волосы. Взгляд зеленых глаз насмешливый и совершенно не испуганный, что было уже сигналом тревоги.

– Забор ремонтирую, – ответил и вернулся к гвоздю.

– Мой забор? Он вас просил?

– Это дыры в нем – ваши, а забор мой. Гуси, которые через них ходят на мою территорию, мне подсказывает логика, что ваши, да?

Она наклонила голову, в глазах явно происходило что-то веселое.

– Иван Миронович Буров, – сказал я, поскольку ситуация требовала официального представления. – Генерал в отставке, и прошу учесть, что я не люблю нарушения режима и территориальной неприкосновенности.

– Генерал? О как. На пенсии, значит?

– В отставке.

– Ну-ну.

– Прошу не путать.

– Ра-и-са, – произнесла она, явно получая удовольствие от каждого слога. – Захаровна. И я тоже кое-чего не люблю: когда незнакомый мужчина в шесть утра молотком лупит по моему имуществу, не спросив разрешения.

– Ваше имущество систематически нарушает государственную, – я кивнул на забор, – то есть мою границу.

– Гусям нет дела до границ. Они – птицы свободные.

– Свободные птицы летают в небе. Эти ходят по моей земле и считают ее проходным двором.

– Ну так накажите их, – она пожала плечом и улыбнулась совершенно безмятежно. – Вы же военный. Должны уметь работать с нарушителями.

Я посмотрел на женщину. Женщина смотрела на меня. В воздухе между нами повисло то, что в тактических сводках называется «патовая ситуация», а в мирной жизни – начало войны.

– Гражданочка, – сказал тоном, которым когда-то строил роту, – предлагаю цивилизованный порядок действий. Я закрываю дыры. Вы фиксируете поголовье. Все расходятся при своих интересах.

– Не пойдет, – она покачала пальцем. – Во-первых, прекратите называть меня гражданочкой – я вам не протокол. Во-вторых, вы чините мой забор без согласования. В-третьих, гуси ходят к пруду – это их законный маршрут, они там купаются.

– У них есть свое корыто.

– Они предпочитают пруд. У гусей тоже бывают предпочтения, пенсионер.

Пенсионер?

Медленно опустил молоток, соседка не отвела взгляд ни на миллиметр, ни на полмиллиметра. Стояла и смотрела с легким прищуром человека, который точно знает, куда попал.

За тридцать лет службы на меня так смотрели ровно два раза: командующий округом и один очень спокойный контрабандист, перед тем как оказалось, что у него в кармане еще один козырь.

Оба раза я проигрывал раунд.

– Значит, договариваться не намерены, – констатировал.

– Отчего же? Намерена. Только на равных, а не в режиме «смирно», – она снова улыбнулась – не уступчиво, не кокетливо, а именно так, будто уже знала счет в этой игре, и он был не в мою пользу. – Вот когда придете ко мне с нормальным разговором, тогда и поговорим. Чай поставлю, у меня варенье из черной смородины, домашнее.

– Я не хожу в гости к соседям.

– Значит, будем разговаривать через забор, – она развела руками. – Ваш выбор, товарищ пенсионер. Тогда стучите потише, у меня гуси с нестабильной нервной системой.

– У ваших гусей нервная система?

– У всех живых существ нервная система. Или вас этому не учили?

Она произнесла это без злости, спокойно, почти дружелюбно, как объясняют вещи совершенно очевидные. Именно это и было невыносимо. К злости у меня есть протокол. К насмешке – тоже.

Но вот к этому спокойному, чуть снисходительному тону, с которым она стояла и смотрела на меня, как на явление природы занятное, но не опасное, протокола не было.

– Если у них нервная система, пусть нервничают на своей территории.

– Буду иметь в виду, – она кивнула с серьезным видом, который был явно ненастоящим. – Обязательно им передам, как они вернутся с пруда. Ах, да, они не вернутся, проход закрыт.

Она плавно отошла от забора, без спешки, покачивая бедрами с той естественной уверенностью, которую нельзя ни сымитировать, ни приказать. Сарафан колыхнулся, черные волосы поймали утренний свет.

Я поймал себя на том, что смотрю. Прекратил. Посмотрел на молоток. Молоток молчал – и правильно делал.

В кармане у нее была победа. Я это чувствовал, как чувствуешь чужую засаду, когда уже вошел, и отступать некуда, и остается только двигаться вперед. А самое скверное было то, что она сама об этом, кажется, прекрасно знала. И не торопилась. Зачем торопиться, когда противник уже на твоей позиции и делает вид, что просто ремонтирует забор?

Посмотрел на дыру, потом на пруд, на шесть белых пятен, спокойно плавающих в тридцати метрах от меня. Гуси купались. Один нырнул, встряхнулся, посмотрел в мою сторону с таким видом, что я едва не скомандовал «разойдись».

Тридцать лет на границе. Ни одного серьезного прорыва. Ни одного нарушителя, которого бы не взяли. Ни одного участка, который не удалось удержать.

И вот – деревня Комарово. Шесть гусей и соседка с зелеными глазами, вареньем из черной смородины, которая смотрит на боевого офицера как на забавный экспонат провинциального музея.

Пенсионер, серьезно?

Поднял молоток и добил гвоздь. Дыра в заборе была закрыта. Маршрут перекрыт. Задача выполнена. Пусть эти наглые пернатые по воздуху возвращаются к своей дерзкой хозяйке.

Глава 2 Рая

Кашу гусям я варю в старой эмалированной кастрюле, которую мама привезла еще в девяносто втором и которая пережила два переезда, один развод и бесчисленное количество семейных ужинов.

Кастрюля была крепче большинства людей из моего прошлого. Я ее уважала. Пшено булькало, гуси топтались у крыльца и негромко, деловито, как мужики на планерке перед выходом в поле, переговаривались между собой.

Они у меня не дураки, они нашли дорогу домой, они знали все дыры в заборе. Я помешивала кашу и думала о том, что утро все-таки удалось. Несмотря ни на что. Или благодаря. Хорошее вышло утро.

Калитка скрипнула ровно так, как скрипит только в одном случае.

– Раечка! Ты дома?

Баба Клава входила на участок с видом человека, у которого новостей столько, что они уже не помещаются и слегка выпирают наружу. Семьдесят четыре года, платок в мелкий цветочек, авоська с тремя огурцами, чисто для вида, и глаза, в которых горело что-то сенсационное.

– Дома, на летней кухне, баб Клав. Заходите.

– Да я на минуточку, – сказала женщина, устраиваясь на лавочке у крыльца с видом человека, который пришел на весь день.

Я помешала кашу.

– Ты знаешь, – начала баба Клава задумчиво, глядя в небо, – я давеча мимо Чугуновского дома шла.

– Угу.

– Ну того, который Чугуновы продали. После того, как Варвара Семеновна-то... Царство ей небесное, хорошая была женщина, хоть и крапиву на меже не убирала никогда, но это уже не нам судить. Так вот, дом-то они продали. Дети-то у нее, у Варвары Семеновны, все в городе давно. Зятек старший в Твери, дочка средняя – вообще, говорят, в Краснодаре. Ну и решили: зачем им дом, только налог плати. Продали.

– Продали, – согласилась.

– Прошлой осенью еще. Или зимой. Нет, осенью. Точно осенью, потому что я еще кабачки закрывала и слышала, как машина останавливалась.

Гуси закончили совещание и выстроились у кастрюли в очередь. Самый крупный – Антон, я всем дала имена, это упрощает коммуникацию, занял место первым, как обычно.

– И купил, говорят, – баба Клава чуть понизила голос, хотя вокруг не было ни души, – военный.

– Да что вы говорите?

– Вот именно. Военный. Большой чин. Говорят, генерал.

Я сняла кастрюлю с огня.

– Ничего себе. И каких это таких войск генерал?

– Этого не говорили.

Баба Клава замолчала, но пауза была многозначительная.

– Раечка, – произнесла женщина с расстановкой, – ты уже познакомилась? Уже успела?

– Успела. Утром. Он забор чинил.

– Какой забор? – баба Клава моргнула.

– Мой. Без спроса. Чтоб гуси не ходили.

Баба Клава посмотрела на гусей. Гуси делали вид, что ждут кашу и ни в чем не виноваты.

– И как он?

Поставила кастрюлю на крыльцо, вытерла руки о полотенце и пошла в дом ставить кофе. Баба Клава, разумеется, двинулась следом с проворством человека, которому вдруг срочно захотелось в помещение.

– Жесткий, – сказала, насыпая молотый кофе в турку. – Говорит «гражданочка». Смотрит как на нарушителя государственной границы. Молотком стучал в шесть утра.

– Ой, – баба Клава прижала руки к груди. – Страшный?

Я подумала.

– Нет.

Это было честно. Иван Миронович Буров страшным не был. Он был таким, что хотелось посмотреть еще раз, чтоб убедиться. Высокий, плечистый, в выцветшей форменной рубашке, со шрамом через ключицу, я заметила, когда он повернулся. Волосы темные, с сединой, между бровей залегла морщина, как у человека, который много думал о неприятном. Взгляд тяжелый, прямой, привыкший к тому, что от него не уходят.

Я уходила. Это было приятно.

– Не страшный, – повторила, зажгла конфорку.

Баба Клава уселась за стол с видом человека, который получил важные данные и намерен их обработать.

– Говорят, холостой.

– Да и пусть.

– Разведенный. Детей нет. Или есть, но не при нем. Никитич говорит, что один живет, это точно. Пенсия хорошая, военная. И дом купил за наличные, это Сережа из администрации сказал, у него жена племянница Чугуновской снохи...

Кофе начал подниматься. Я сняла турку вовремя, это тоже своего рода дисциплина.

– Баб Клав, – сказала, разливая по чашкам, – вы хотите сказать мне что-то конкретное?

Баба Клава взяла чашку, отпила. И посмотрела на меня с той деревенской прямотой, которую в городе давно разучились себе позволять.

– Хочу сказать, что мужик, судя по всему, правильный. Одинокий. И через забор от тебя живет.

Я посмотрела в окно. Иван Миронович как раз появился на своем участке. Деловито шел вдоль пустых грядок, с руками за спиной, как на плацу. Остановился, присел, потрогал землю, покачал головой. Видимо, земля тоже получила замечание.

– Во, смотри, – баба Клава придвинулась к окну. – Хозяйственный.

– Это он ищет, что еще не так.

– Ну и пусть ищет. Мужик при деле – это хорошо, – она помолчала. – А ты, Раечка, сколько уже одна?

– Шесть лет.

– Шесть лет, – повторила она с интонацией врача, которому озвучили неприятный симптом. – И что Гришка Соломин? Все ходит?

Вот это я не хотела обсуждать. Но баба Клава умела задавать вопросы в тот момент, когда уклониться было физически неудобно: рот занят кофе, а руки чашкой.

– Ходит, – сказала.

– С цветами?

– Иногда.

– А жена у него?

– Есть.

– Ну и что это такое, Раечка? Что это вообще такое?

Что это такое, я и сама знала. Гриша Соломин держал ферму в соседнем Лыкове, был мужчиной видным, добродушным, с руками золотыми и с совестью, которая его, судя по всему, не особо беспокоила. Приезжал с клубникой. Говорил: «Рая, ты же знаешь, как я к тебе». Я знала. И именно поэтому клубнику брала, а дверь не открывала. Шесть лет назад я уже открыла одну дверь человеку, который говорил «ты же знаешь», и потом долго закрывала за ним же, пока он выносил вещи.

Больше – не мое.

– Гриша женат, – сказала просто. – Значит, не мой вариант.

– Вот именно, – баба Клава кивнула так, будто я сама только что привела главный аргумент в пользу соседа. – А этот, – она кивнула в окно, – свободный.

– Баб Клав. Замуж я больше не собираюсь. Сходила – хватило.

Баба Клава помолчала. Отпила кофе. Посмотрела в окно на Ивана Мироновича, который теперь стоял у забора и с видом стратега изучал горизонт.

– Зря, – сказала она коротко.

Я тоже смотрела в окно.

Шесть лет назад муж сказал, что ему «тесно». Я тогда не поняла, как может быть тесно в доме, где всегда было место? Потом поняла: он имел в виду не дом. Он имел в виду меня.

Мою жизнь, моих гусей, мою кашу в эмалированной кастрюле, мой смех в шесть утра. Ему было тесно рядом с живым человеком. Он ушел к женщине, которая, судя по фотографии в соцсетях, никогда особо громко не смеялась.

Ну и пусть.

Я смеялась, варила кашу гусям, держала дом, растила смородину. И не пускала к себе тех, кому было удобно приходить, но неудобно оставаться.

За окном Иван Миронович нашел что-то в земле, вытащил, осмотрел, выбросил. Выпрямился, огляделся. И вдруг коротко, почти незаметно, посмотрел в сторону моего дома.

Я не отодвинулась от окна. Буров сделал вид, что смотрел на березу. Береза была в другой стороне, вот же незадача.

– Баб Клав, – сказала, не отрываясь от окна, – допивайте кофе. Я вам огурцов с грядки дам.

– Огурцов – это хорошо, – согласилась баба Клава. – Только ты подумай, Раечка. Просто подумай.

Я думала. Правда, совсем не о том, о чем она просила. Я думала о том, что человек, который смотрит на твой дом и делает вид, что смотрит на березу, это уже не просто сосед с молотком.

Это уже немного интереснее.

Глава 3 Буров

Дыра появилась ночью.

Не сама по себе, разумеется. Доски не расходятся самостоятельно, для этого нужна либо физическая сила, либо целенаправленное нежелание, чтобы они держались. Судя по аккуратности, с которой была отжата крайняя планка, здесь имело место второе.

Я стоял у забора в пять пятьдесят утра с кружкой кофе и смотрел на результат чьей-то ночной диверсии. На пруду уже плескались шесть белых силуэтов. Они успели. Пока я спал, они провели операцию, просочились через периметр и захватили водоем.

Без шума. Без потерь. Я отпил кофе. Надо было признать: с тактической точки зрения – грамотно.

Телефон завибрировал в кармане. Я посмотрел на экран: «Димка». Сын. Капитан Буров Дмитрий Иванович, двадцать восемь лет, служит на Дальнем Востоке, позвонить может в любое время суток и считает, что это нормально, потому что «ты же все равно не спишь, пап».

– Слушаю.

– Батя, привет. Как деревня?

– Нормально.

– Освоился?

– Осваиваюсь.

– Это значит «нет», – Димка хмыкнул. Голос у него был мой, низкий, но смеялся он всегда легче, чем я. Это от матери. – Что случилось?

Я посмотрел на пруд.

– Гуси.

– Что?

– Гуси, Дмитрий. Птицы такие. Белые, с оранжевыми клювами, передвигаются строем и не реагируют на команды.

Пауза.

– Пап, ты в порядке?

– В полном. Соседские гуси ходят через мой участок к пруду. Я заколотил дыру в заборе. За ночь дыра появилась снова.

– Сами заколотили?

– Я заколотил. Они – разобрали.

– Кто «они»?

– Гуси. Или соседка. Предполагаю – соседка, гусям не хватило бы силы для крайней доски.

Димка засмеялся. Засмеялся нехорошо, с той интонацией, которая означала, что сейчас скажет что-то, от чего я пожалею, что он позвонил.

– Подожди. У тебя есть соседка?

– Есть. Раиса Захаровна. Как в кино, помнишь?

– Молодая?

– Не старая.

– Красивая?

Я помолчал секунду, всего одну. Но Димка эту секунду поймал, он был хорошим офицером, реакция отличная.

– Красивая, – сказал он утвердительно, без вопроса. – Значит, она разобрала забор.

– Я не утверждаю. Я предполагаю.

– И что ты с этим делаешь?

– Стою. Смотрю. Думаю о мерах.

– Батя, – Димка снова засмеялся, – это называется не «меры». Это называется – судьба.

– Отставить, капитан.

– Нет, серьезно. Ты всю жизнь прослужил. Уехал в деревню один. И в первый же день появляется соседка с гусями, которая, судя по всему, тебя не боится. Это, батя, судьба.

– Это нарушение границы.

– Пап. Тебе шестьдесят лет.

– Пятьдесят три.

– Тебе нужен деревенский роман.

Я посмотрел на кружку. Кофе остывал. Если бы кофе мог сочувствовать, он бы сочувствовал.

– Дмитрий Иванович, – сказал тоном, который тридцать лет работал безотказно, – доложи обстановку по службе.

– Обстановка нормальная. Сходи к соседке в гости на чай.

– Ты звонил по делу?

– По делу. Хотел узнать, как ты. Теперь знаю – влюбился в соседку и делаешь вид, что это пограничный конфликт.

– Я не влюбился.

– Конечно-конечно.

– Капитан Буров.

– Есть, товарищ генерал. Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Она хоть симпатичная?

Я убрал телефон. Не попрощавшись. Это было невежливо, но зато честно.

Допил кофе, вернулся в дом, поставил кружку. Взял молоток, подумал, убрал молоток обратно. Потому что забивать ту же доску во второй раз – это уже не тактика, это упрямство. А упрямство и упорство – разные вещи, это я усвоил еще на первом курсе.

Нужно было другое решение.

Сел на лавку у крыльца, без молотка, без плана и устава. Утро было тихим, настоящим деревенским утром, каких я не видел лет двадцать: туман над прудом, трава еще в росе, откуда-то пахло дымом и чем-то печеным. Над забором торчали верхушки яблонь с соседского участка.

Интересно, она встает раньше меня или позже? Я поймал эту мысль. Рассмотрел. Выбросил.

Гуси появились минут через сорок из дыры в заборе, строем, с видом делегации, успешно завершившей международный визит. Шли важно. Главный, тот, что шел впереди, покосился на меня одним глазом, я покосился в ответ. Мы помолчали, как два командира, которые уважают противника, но сдаваться не намерены.

Гусь первый отвел взгляд. Небольшая, но победа.

– Здравствуйте, сосед!

Голос прилетел от калитки, не звонкий, как у Раисы Захаровны, а такой... скрипучий и бодрый одновременно, как несмазанная петля, которой все равно нравится открываться.

У калитки стояла старушка. Некрупная, в платке с мелкими незабудками, с авоськой, в которой лежало что-то зеленое. Глаза маленькие, живые, с таким прицельным прищуром, что я непроизвольно проверил, застегнута ли рубашка.

Застегнута. Уже хорошо.

– Здравствуйте, – ответил, вставая. Воспитание – оно и в деревне воспитание.

– Клавдия Петровна, можно просто баба Клава, – представилась она, входя на участок с такой уверенностью, будто ее приглашали. – Живу вон там, через два дома. Вы, значит, Чугуновский дом купили?

– Купил.

– На лето или насовсем?

– Пока не решил.

– Один?

– Один.

– Из Москвы?

– Из Пскова.

– А, – сказала она, как будто это что-то объясняло. – Военный, говорят?

– Говорят правильно.

– Генерал?

– Генерал.

Баба Клава кивнула, оглядела участок с видом инспектора, прибывшего с проверкой. Посмотрела на дыру в заборе, на пруд. На гусей, которые уже добрели до соседского двора и скрылись за летней кухней.

– С Раечкой познакомились?

– Познакомился.

– Ну и как?

Я посмотрел на старушку, она смотрела на меня. Точь-в-точь как Раиса Захаровна – без малейшего намерения отводить взгляд. Что-то подсказывало мне, что это не случайное совпадение, что старушка не просто так зашла. Это разведка.

– Клавдия Петровна, – сказал ровно, – вы по делу или просто познакомиться?

Она широко, без смущения улыбнулась.

– А разве это не одно и то же, сосед?

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. Где-то за забором степенно гоготали гуси. Деревня Комарово набирала обороты. Занятная здесь публика, только дисциплины им не хватает. С этим надо что-то делать. Ходят, вопросы задают, странно, очень все странно.

Глава 4 Рая

Доски я убрала в половине первого ночи.

Фонарик, стамеска, десять минут аккуратной работы – и маршрут восстановлен. Гуси, конечно, спали и ничего не видели, но утром разберутся. Они у меня сообразительные. Антон однажды сам открыл щеколду на калитке, просто смотрел, смотрел, а потом взял и открыл. С таким личным составом тактические задачи решаются быстро.

Вернулась в дом, вымыла руки и легла спать с чувством человека, восстановившего справедливость. Утром встала рано, сварила кофе и заняла позицию у окна. Ждать пришлось недолго.

Сосед генерал появился через пять минут, все в той же рубашке, с кружкой в руке и с таким лицом, каким встречают не рассвет, а оперативную сводку. Он сделал три шага от крыльца, остановился и посмотрел на забор.

На дыру в заборе, потом обернулся, посмотрел на пруд, гуси уже были там и занимались своими гусиными делами. Я прижала кружку к губам, чтобы не смеяться вслух.

Буров смотрел на гусей, гуси не смотрели на Бурова, им было некогда, у них был пруд и вся жизнь впереди. Он медленно отпил из кружки. Потом еще раз. Потом поднял взгляд на небо – как человек, который ищет там если не ответа, то хотя бы сочувствия.

Небо было безоблачным и сочувствовать явно не собиралось. Я отставила кофе и пошла во двор. Гуси вернулись обратно по своему обычному маршруту, встретили меня у крыльца, мокрые, довольные, пахнущие прудом и приключениями.

– Молодцы, – сказала я им вполне искренне.

– Раиса Захаровна.

Голос прилетел через забор. Он был ровный, сдержанный, с такой выдержкой, что было понятно: выдержка дается усилием. Я обернулась, Иван Миронович стоял у забора, руки за спиной, подбородок чуть приподнят, смотрит.

– Доброе утро, – сказала приветливо.

– Доброе. Вы ночью разобрали доски.

– С чего вы взяли?

– Потому что они сами не разбираются.

– Ветер был.

– Ветра не было.

– Я крепко сплю, может, и не заметила.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Антон между делом прошел у меня за спиной с таким независимым видом, что мог бы в этот момент дать показания в суде, и его бы оправдали.

– Гражданочка, – сказал Буров.

– Рая, – поправила я. – Или Раиса. Или Раиса Захаровна. Выбор богатый.

– Раиса Захаровна. Ваши гуси ходят по чужой территории.

– Ваша территория у них на пути. Это не нарушение, это география.

– География не отменяет права собственности.

– А право собственности не отменяет здравый смысл, – я облокотилась на забор в той же точке, что и вчера. Удобная точка, хороший обзор. – Они ходили здесь до того, как вы купили этот дом. И до того, как Чугуновы его продали.