Жажда. Книга 1

Александр Рэйвен подарил моей бабушке этот дом. Не продал за долги, не завещал после своей официальной кончины. Он просто отдал его ей при жизни, добровольно, будто знал наперед: сам он останется в этих стенах навечно, привязанный к своей проклятой природе, а дом однажды должен будет перейти к кому-то её крови. К кому-то, кто сможет прожить в нём обычную, теплую смертную жизнь. К такой, как я.

Я поймала себя на мысли, что внутри меня постепенно умирает страх перед тем, что я узнаю дальше. Теперь я боялась только одного — что вся эта древняя правда окажется недостаточно большой, чтобы объяснить то головокружительное, необъяснимое и пугающее притяжение к Кейну, которое продолжало прорастать во мне с каждым новым днем в Рэйвенсхолме.

Глава 11

— Записку, говоришь, нашла… — Мэйбл переставляла тяжелые фарфоровые чашки за барной стойкой чуть медленнее, чем требовалось. Она явно тянула время, избегая смотреть мне в глаза.

Я застала её в кафе почти в полном одиночестве — это было раннее, туманное утро, тот самый час, когда редкие местные завсегдатаи ещё видят сны, а туристов в Рэйвенсхолме отродясь не водилось. За окном расплывались серые контуры площади.

— Это не похоже на чью-то глупую шутку, Мэйбл. Текст… он пугает. Но в то же время этот человек пытается уберечь меня от чего-то, что бродит по коридорам третьего этажа.

Она наконец подняла на меня свой взгляд, остановив тряпку на полированном дереве стойки. И впервые за всё наше недолгое знакомство я увидела в её лице что-то, кроме привычного, безграничного тепла. Это была усталость. Древняя, застарелая, свинцовая усталость человека, который слишком много долгих лет носил в себе чужую тайну, которой он не имеет права ни с кем поделиться. Её губы горько сжались.

— Твоя покойная бабушка Элеанор тоже задавала слишком много вопросов, когда только приехала в этот город девчонкой, — сказала Мэйбл наконец. Её голос звучал тихо, почти шепотом, будто эти слова давались ей с огромным физическим трудом. — А потом… потом она просто перестала их задавать. Совсем. И знаешь что, детка? Она была самой счастливой женщиной, какую я только знала в своей жизни, до самого её последнего вздоха.

— Счастливой из-за чего? Или из-за кого? Из-за Александра Рэйвена?

Мэйбл испуганно покачала головой, её пальцы судорожно сжали фарфоровое блюдце. Она тут же отвернулась спиной ко мне, вернувшись к своим чашкам.

— Есть вещи в Рэйвенсхолме, про которые ты должна узнать абсолютно сама, раз уж упрямо решила остаться в том особняке, Нора. Я не стану красть у тебя твою судьбу, рассказывая всё раньше времени. Это твой крест. Просто… — она на секунду замялась, не оборачиваясь, — просто будь предельно осторожна, девочка. И свято слушайся того, что написано в этой записке. Кто бы её ни оставил на твоем полу, он явно желает тебе добра и жизни намного больше, чем сам, наверное, готов признать перед самим собой.

Я вышла из уютного кафе на прохладный утренний воздух с еще большим количеством жгучих вопросов, чем зашла туда. Но внутри меня укрепилось одно новое, монументальное ощущение: что бы ни происходило в моем доме на холме, вся эта мрачная история была намного старше меня. Она была старше даже моей бабушки. И весь этот город, весь этот идеально солнечный, приветливый и дружелюбный городок каким-то образом был в курсе. Город знал обо всем — и монолитно молчал.

В следующие дни я устроила проверку. Каждый раз, когда я вскользь упоминала в разговорах с местными фамилию бабушки — Эштон — или сам особняк на холме, беседа мгновенно меняла свое направление с такой потрясающей плавностью, которая была слишком отработанной, чтобы являться случайностью. Продавец в книжном магазине, стоило мне спросить про историю Улицы Ворона, внезапно вспоминал о срочной разгрузке товара и убегал в подсобку. Женщина на почте при упоминании Элеанор тут же начинала оживленно и громко обсуждать надвигающуюся перемену погоды. Даже словоохотливый заправщик, который так тепло встретил меня в первый день, мгновенно помрачнел, стоило мне спросить, как давно пустует дом номер двенадцать, и тут же перевел тему на состояние протектора моих шин.

Рэйвенсхолм умел виртуозно хранить свои секреты. Он делал это с той же слаженностью, с какой умел встречать новоприбывших гостей бесплатным лимонадом и открытками.

Тогда я решила попробовать другой, более хитрый подход — перестать спрашивать напрямую, а начать внимательно слушать. В следующие несколько вечеров я намеренно задерживалась допоздна на площади, устраиваясь на скамейке у фонтана с раскрытой книгой, которую я почти не читала. Я просто сидела и, как губка, впитывала случайные обрывки чужих разговоров, доносившихся до меня прохладным ветром.

Именно там, на исходе одного особенно теплого, багрового заката, я разговорилась со стариком, которого весь город ласково звал Дедом Финчем. Это был сухонький, согнутый временем мужчина с пышной копной абсолютно седых волос и массивной тростью с костяным набалдашником. Судя по его бодрой, быстрой походке, он носил её скорее для солидности, чем по реальной необходимости.

— А-а, так ты та самая внучка Элеанор, — проскрипел он, бесцеремонно усаживаясь на мою скамейку без приглашения, с той непосредственностью, что свойственна лишь очень пожилым людям в очень маленьких городах. Он подмигнул мне слезящимся глазом. — Помню, отлично помню твою бабушку. Невероятной красоты была женщина, Нора. И знаешь, она всегда ходила по этим улицам с такой странной, загадочной улыбкой на губах… Будто знала какую-то великую тайну мира, о которой все остальные даже не догадывались.

— Вы близко дружили с ней? — спросила я, осторожно закрывая книгу на коленях.

— Ну, дружили — это слишком громко сказано, детка. Но всегда вежливо здоровались, перекидывались парой слов о погоде или цветах. Она была из тех редких людей, кто держится со всеми подчеркнуто вежливо, но всегда… на расстоянии вытянутой руки. Никого не подпускала к своей душе. — Он надолго замолчал, задумчиво разглядывая струи воды в фонтане. — Странное это было дело, знаешь ли. Она приехала в наш Рэйвенсхолм совсем молодой девчонкой, лет двадцати пяти, кажется. А умерла здесь же глубокой, столетней старухой. И всё это долгое время её огромный особняк на холме выглядел абсолютно одинаково. Понимаешь? За все эти годы ни одна деревянная доска на его фасаде не покосилась, ни одна черепица с крыши не съехала от урагана. Мы в городе в свое время даже шутили, что этот дом заботится о себе сам гораздо лучше, чем живые люди о своих жилищах.

Дед Финч коротко, сухо рассмеялся собственной шутке, но по тому, как на секунду сузились его глаза, я поняла: его внутренний голос в эту шутку не верил. Он знал, что дом не просто «заботится о себе».

— А вы… вы никогда не задумывались, почему так происходило? — максимально тихо и аккуратно спросила я, затаив дыхание. — Кто ухаживал за домом все эти сто лет, пока её не было?

Дед Финч повернул ко мне голову и посмотрел на меня долгим, тяжелым и испытующим взглядом. Это был тот самый взгляд, которым награждали меня все жители Рэйвенсхолма, стоило разговору подобраться слишком близко к запретной черте. Затем он протянул свою сухую, покрытую пигментными пятнами руку и похлопал меня по ладони точно так же, как это делала Мэйбл в кафе.

— В моем почтенном возрасте, детка, задумываешься очень о многом, но напрочь перестаешь задавать эти вопросы вслух. Это полезная привычка, которая приходит только с годами и, поверь моему старому опыту, очень сильно продлевает человеку жизнь.

Он тяжело поднялся со скамейки, опираясь на свою трость уже без всякого напускного эффекта, а по-настоящему, навалившись на неё всем телом. Прежде чем уйти в сумерки площади, он обернулся ко мне еще раз. Его силуэт казался совсем крошечным на фоне ратуши.

— Ты чертовски на неё похожа, Нора. Не только своими чертами лица. В тебе горит точно такой же упрямый, дикий огонек в глазах. Элеанор тоже, я помню, всё выспрашивала и вынюхивала в первые месяцы своего приезда. А потом… потом в один день просто перестала. Будто нашла то, что искала. — Он грустно, едва заметно улыбнулся. — Береги себя, мисс Эштон. У нас в городе, конечно, все свои, но далеко не все местные тайны стоят того, чтобы их раскапывали из земли. Некоторые лучше оставить мертвыми.

Глава 12

— Тебе нужно срочно, слышишь меня, просто жизненно необходимо выбраться из этого чертова города хотя бы на один единственный день! — категорично заявила Хейли в среду после занятий. Она с размаху шлепнула передо мной на парту распечатанный на цветном принтере список магазинов и кинотеатров ближайшего крупного города, до которого было около сорока минут быстрой езды по шоссе. — Серьёзно, Нора, без обид, но ты в последнее время стала смотреть на каждую случайную тень в коридоре так, будто она вот-вот прыгнет и перегрызет тебе горло. Нам обеим нужен нормальный, примитивный девчачий шопинг, куча вредной еды и разговоры, которые не пахнут старыми книгами, корицей и полынью одновременно.

Я не стала с ней спорить. Отчасти потому, что сама прекрасно чувствовала, до какой опасной степени истончились мои нервы за последние безумные недели в особняке, а отчасти потому, что сама мысль провести целый день за пределами невидимой границы Рэйвенсхолма, вне зоны досягаемости леденящих взглядов из темноты леса, показалась мне физически облегчающей. Мне нужен был глоток нормальности.

Мы поехали втроём — Хейли, Оливия и я. Мы забрались в раздолбанную, но невероятно живописную жёлтую машину Хейли, включили старую магнитолу на полную мощность и всю дорогу громко распевали поп-хиты. Половину слов я даже не знала, но подхватывала их с той же беззаботной, отчаянной готовностью, что и мои подруги. Это был мой бунт против мистики.

Город, который встретил нас в конце шоссе, оказался самым обычным, шумным, безликим американским мегаполисом. Огромный стеклянный торговый центр, многозальный кинотеатр, неоновые вывески сетевых ресторанов на каждом углу и сотни спешащих куда-то людей, которым не было до нас никакого дела. И именно эта безликость, эта абсолютная, серая нормальность подействовала на меня лучше любого успокоительного. Здесь не было тайн. Здесь был просто асфальт и бетон.

Мы провели там весь день. Мы перемерили, наверное, десятки дурацких нарядов в примерочных, которые ни одна из нас не собиралась покупать, хохоча во весь голос и делая глупые селфи. Мы наелись картошки фри и бургеров до легкой тошноты и посмотрели предсказуемую романтическую комедию в почти пустом прохладном зале кинотеатра, искренне смеясь над самыми банальными поворотами сюжета.

И это сработало. Впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что не думала о Кейне вообще — ни разу, на протяжении шести или семи часов подряд. И это полное отсутствие мыслей о его бледном лице и глазах-колодцах оказалось настолько непривычным, что я почувствовала лёгкое, почти виноватое головокружение. Словно мой организм за эти недели напрочь отвык дышать без постоянного фонового напряжения и страха. Я словно вынырнула из глубокой воды на поверхность.

— Ну что, видела? — торжествующе сказала Хейли на обратном пути, уверенно крутя руль своей раздолбанной машины. На её коленях стоял стакан с недопитой газировкой, а лицо светилось искренней гордостью за свой план. — Иногда лучшее, проверенное веками лекарство от загадочных, мрачных мужчин и домашних призраков — это ведро картошки фри, куча шмоток и плохое кино с попкорном. Запиши это в свой знаменитый дневник, детка. Это настоящая университетская мудрость, передающаяся из поколения в поколение!