Динь-День

Глава 10

Я ТЕПЕРЬ ИНАЯ

Время проносится метеором, оглянуться не успели, уже макушка лета, цветут больничные липы, все залито их ароматом и июльским светом. Вы знаете, что липовый цвет источает запах счастья?

Не смолкая, жужжит пчелиная песня, прославляющая каждый цветок и листок, каждый глоток нектара и каждую крупицу пыльцы. Тиха и благодатна небесная лазурь с тонкорунными барашками редких облаков, сладок и целителен будет мед.

Мы сидим под липами, я в инвалидной коляске, а муж с Динь-Денями на скамейке. Николай неторопливо мастерит свистелку из акации, дует в нее, испуская резкие, немузыкальные звуки, но, посмотрев на мою недовольную гримасу, смущенно выбрасывает истерзанный стручок в траву.

Как раз в тот момент я совершаю открытие, что больше не люблю своего возлюбленного мужа. И причиной тому послужила не измена, не ребенок, не травма, а он сам. То, что мне казалось его плюсами, вдруг обернулось минусами. Какой же он добряк и умница? Разве он мудрец всех любящий и понимающий? Нет, он просто красивый, подтянутый, но начинающий стареть самец, убогий балагур, самоуверенный болван.

Именно тогда я впервые разлюбила Николая так, как нельзя разлюбить мужчину, особенно если этот мужчина твой муж. А еще я поняла, что он разлюбил меня гораздо раньше, чем я его, да и не любил по-настоящему вовсе.

Очень странно, но я, целиком осознавая трагичность явившихся мне прозрений, почему-то не чувствовала себя несчастной. Наоборот, все естество мое переполняло состояние ликующей вольности, беспечного обновления, животворящей легкости, хотелось воспарить и, смеясь, кружиться в воздухе.

Произошедшие метаморфозы заняли считанные мгновения, никто ничего не заметил, не догадался, что я стала необратимо другой.

Вот Денис как ни в чем не бывало сорвал одуванчик и сдувает его пух в ладошки чуть уловимого ветерка. Такой же пушинкой порхает моя вырвавшаяся из оков душа.

Дина роется в рюкзачке, и рыжий котяра из хозблока вальсирует подле нее, гладясь пушистой шерсткой об загорелые ноги благодетельницы, перебирает лапками в такт рокочущему мурлыканью, то и дело сбиваясь и издавая жалобно-требовательное «Мя! Мямя! Мямя!»

- Мама-мама, - соглашается с ним Дина. – Подожди, я корм из пакетиков на бумажку выложу и угощу тебя.

Песик, неистово тащивший за собой поводок с хромым хозяином, притормаживает возле нас, привлеченный Диниными манипуляциями, и виляет хвостом-бубликом: «А чем вы там так вкусно шуршите?»

- Пшшш-пшшш. Пшшшел вон! Паршшш-шивец! – бранится на него кот.

Пес шарахается и мчит хозяина дальше.

- Эх, искупаться бы! Занырнуть и, с час не вылезая, лежать и качаться на волнах, - мечтательно восклицаю я. – Лучшая природа - на Финском заливе. Люблю ее и вовек не разлюблю!

И представилась мне дышащая прибоем, искрящаяся солнечным блеском, бескрайняя Балтика. Дивные волны морские, прозрачные у взморья, с ребристыми, золотистыми дюнами на дне, переходящие в цвета зеленоватой стали, отражающей в себе всю синь немыслимо синего неба. На горизонте они, растворяясь в нежнейшей голубоватой дымке, сливаются с высью и образуют единую сферу над кажущейся плоской землею. Воды Финского залива, самые прекрасные, родные, благословенные, текущие вместе с кровью в жилах моих.

Воспоминания, напитанные балтийскими ветрами, овевали мое сознание, чтобы я, переродившаяся, могла взглянуть на все по-новому. Течения, вызванные в памяти, смывали с сердца копоть и ржавчину. «Я теперь иная. Неизвестно, что я стану делать с нынешней собой, но мне удивительно хорошо с ней! Не сейчас, так позже, все наладится, - беззаботно рассуждала я. - Пока ничего не понятно, придется жить обычно, как жила. Мне потребуется навык обращения с обретенной свободой».

- Не понимаю наших туристов, грезящих о тридевятых государствах, - поддержала меня Дина, игравшая прутиком с насытившимся котом. - Люди, живущие в Ингерманландии и не путешествующие по ней, воспринимаются мной словно библиотекари, не читающие книг. Имея под рукой необъятный доступ к замечательнейшим впечатлениям и интереснейшей информации, не пользоваться ими – уму непостижимо! Я из тех, кому «не нужен нам берег турецкий», не из патриотизма, элементарно времени на чужеземные достопримечательности нет, попробуй-ка исходить все здешние красоты, всей жизни не хватит.

- Наши песчаные побережья с соснами… Дюны с ракушками питерских «мидий» - беззубок и перловиц. Перл – это жемчуг. Сколько же я их в детстве переловил в поиске жемчужин, целые тонны, наверное! Не ведал тогда, что они названы так только за перламутровость раковины, - сообщил Николай и в ответ на Динино осуждающее фырканье сконфуженно сник. - Ну да, каюсь, жалко зверюшек, в смысле моллюсков.

«Живодер, - молча возмущаюсь я, - душегуб. Оказывается, он, еще будучи дитем, ни во что не ставил чужие страдания».

- Дюны, сосны… Да, там, где солнце пахнет соснами, а сосны пахнут солнцем, - Денис повторил мою излюбленную фразу и, поковырявшись в мобильнике, продекламировал:

«Я говорю: “Кедр”, - и передаю тебе ощущение его величия. Я окликнул кедр в тебе, и он встрепенулся смолистой хвоей. Заставляя тебя служить любви, я окликаю в тебе любовь - иного средства я не знаю».

- Экзюпери, - улыбнулась Дина и отчего-то стушевалась. – Ты милый, мой Дэн, потому я тебя и люблю.

- Милый Дэн, - Николай приобнял его за плечи и потряс, - наш милый Дэн, тихий, не обуреваемый страстями и пороками. Милей мне север благородный, что с буйством красок не спешит, холодно-царственный и гордый, он никогда не согрешит.

- Но и юг красив, - возражаю я несколько заносчиво, мне претит принимать сторону мужа. - Юг похож на королеву – независимую, раскрепощенную, пылкую, танцующую регги.

- Скорее чунга-чанга – лето круглый год, - Коля приплясывает, изображая папуаса, раньше бы меня это позабавило, а нынче вызывает отвращение.

- Нет, Светик, не скажи, истинно страстен именно север, он знает толк в любви, а не юг. Ни при каких обстоятельствах не прискучит северная романтика с ее сменой времен года, круг за кругом, друг за другом, вот так, поглядите, - Дина вскочила и принялась танцевать вокруг нас. – Я вам все покажу и распишу, я обращу вас в веру свою. Вот менуэты льда и снега, вот озорная полька капели и талых вод, безудержный вальс юных цветов под аккомпанемент посвистов скворца и соловьиных трелей. А теперь головокружительное танго изнывающей от чувственности земли, в объятиях солнца, млеющей под его знойными ласками. И, наконец, полонез раскрашенных в золото и рубины листьев, летящих наперегонки с тончайшими нитями паутинок, и обворожительные грустью своей баллады дождей. Вот каков наш север! Что в сравнении с ним однообразное регги юга?

- Браво! – вскричали мы остановившейся и замершей в поклоне Дине. - Бис! Бис! Бис!

- Нет, жарко, я устала, - она возвратилась на скамейку и обмахивалась соломенной шляпкой-канотье, позаимствованной из моего летнего гардероба.

Динино выступление увлекло меня и вынудило забыть обо всем: и о новой себе, и о разлюбленном мной Николае, и о моей злости на него. Счастливо улыбаясь, я повернулась к мужу, желая вместе с ним, наперебой, похвалить танцовщицу. И осеклась… Боже, как он на нее смотрел! Не восторженно, не радостно, не с любовью или нежностью. То был взгляд… Нет, даже не вожделения, а омерзительной, властной похоти.

Но через долю секунды я могла поклясться, что мне все показалось. Подвох света, тени и воображения, не более того, привидится же такое. Я едва успела разлюбить его, а уже столь предвзято отношусь. Как же мы будем жить дальше? Он бесит меня… Не по силам мне… Брошу… Бросить? Но как? Потом… Потом, когда выздоровею…

Чудовищно! Бросить означает причинить ужасную боль, нанести удар в самое сердце. О, боги, я вижу какой он сделается. Понуривший голову, насупленный, неловкий, жалостный, несчастный! Я хочу взять в ладони его сосредоточенное лицо, с припухшими глазами и скорбными морщинами, и, прося прощения, осыпать его поцелуями. А он не выдержит и расплачется, пряча слезы и шмыгая носом, будто разобиженный мальчишка. Бедный мой муж, родной мой, драгоценный, ты не виноват, что перестал быть любовью моей и страстью бесконечной. Я не посмею обрушить на тебя горе, мне этого не вынести. А может стерпится, а может слюбится? Да, стерпится – слюбится. Или нет?

Глава 11

ЯСНЫЙ СВЕТ И ПОКОЙ

«Стерпится-слюбится», - отвечала я себе на бесчисленные «как же дальше?» и «что же делать?». Лишь время может мне помочь, оно расставит все на свои места и устроит идеальным образом. Пусть мудрое время принимает решения за меня, предаюсь его течению и на него уповаю, ибо я грешна, глупа и, пути не разбирая, опасаюсь бурь и омутов.

Как не потерпеть крушение и без ущерба перебраться на берега будущего? Не сесть на мель, не затонуть, не напороться на подводные камни, не сбиться с курса, ведь я не одна на корабле под названием «брак», а с мужем своим разлюбленным, с моим Колей-Колей-Николаем. И не виноват он, что перестал быть сердцем моим, душой моей, любовью и страстью неиссякающей. Я предала супруга, но не имею права отнимать у него иллюзию благополучия, я не прощу себе его разочарования и печали.

Пускай все само, как-нибудь… Подумаешь, множество семейных пар обходятся без любви, главное – уважение и понимание, а еще… сострадание. О боже праведный, сострадательное супружество - какой абсурд! Оставаться вдвоем, прозябать в тюрьме общего быта, чтобы вместе маяться, терзаться и томиться, не давая друг другу ни жить, ни мыслить, не дышать свободно. Расставание крайне тягостно, но необходимо переболеть им, если хочешь надеяться на счастье. Как же поступить?

Не знаю, насколько время толковый советчик, судья, учитель, и в какой мере оно компетентно, как лекарь. Но оно точно лучший специалист по обезболиванию. Ломки от непривычной для меня ипостаси нелюбящей жены и коварной лгуньи спустя неделю прошли. Что же, новые правила жизни – новые правила игры.

А через месяц моему изувеченному телу понадобилось очередное оперативное вмешательство, самое тяжелое и столь проблематичное, что все прочие заботы показались суетой сует. Так нужно и должно, я покорна и несчастна, обречена и… рада. Да, я чувствовала вдохновение, поскольку простила себя. Мученичество придает ореол благородства любому человеку, не только в представлении окружающих, но и в собственной самооценке.

Грядущая операция преобразилась в некую высшую цель, священнодейственный ритуал, в котором мне отводилась роль верховной жрицы, а остальные поклонялись моему культу, воздавая мне помощь и почести. Я вновь направлялась в непостижимый для них мир, кровавый и хирургически стерильный, звенящий тишиной и медицинской сталью, с обнаженным телом и внутренностями. Я – посол между жизнью и смертью.

И вот мои близкие, словно тихие ангелы, врачующие милосердием своим. Они нарочито веселы и беспечны, а в глазах у них - тоскливый страх. Я безропотна, благодарна и довольна, потому что отпускаю им любые грехи и огрехи. Доброта, признательность и нежность, прошедшие через меня в те дни, до сих пор способны сгладить какие угодно острые углы, смягчить самые сокрушительные удары судьбы, уменьшить боль даже неизлечимых душевных ран. Это не высокопарность, а правда.

Я многое поняла из-за той операции, сложнейшей, тянувшейся более шести часов. Легкий укол в плечо, спокойное, ласковое лицо женщины-анестезиолога, склонившееся надо мной. Ее черты скрыты маской, но очевидно, что они тонки и изящны, матовая кожа озарена свежестью и чистотой, дыхание теплое, благоуханное, и голос бархатный, с приятной хрипотцой. Она велит не волноваться, расслабиться, ни о чем не тревожиться, уснуть, отдыхать и набираться сил для выздоровления, заверяет, что все пройдет хорошо. Мне безразличны ее слова, но очень нравится она сама, я спрашиваю, как ее зовут. «Маргарита», - царственно сообщает дама, будто доверяя мне сакральный термин, несомненно она гордится своим именем. «Да, оно прекрасно и исключительно подходит ей», - решаю я и на том засыпаю.