Динь-День

От июньских воспоминаний я окончательно замерзла, повернула в сторону дома, но передумала и… Господи, ну зачем?! Зачем мне понадобилось сделать крюк по Прогонной улице и прогуляться к Усадьбе бюргера?

Это особенно романтичное и знаменитое здание Выборга, неизменно притягивающее меня. Издревле красуется оно в Старом городе между Прогонной улицей и улицей Водной Заставы. Три этажа сложенные из камней, под крутой скатной крышей из красной черепицы – ожившая сказка шестнадцатого столетия, личный маленький замок средневекового богатого горожанина.

«Наверное, его жена гордилась: “Мой дом – моя крепость. Я замужем - за мужем, как за каменной стеной”, - мнилось мне. - А я? А я оскверненная, надруганная, преданная. Почему такое горе? За что такая грязь? Горько, больно и мерзко. Ненавижу Николая, презираю его и сама себе противна. Возможно ли пережить случившееся и не разойтись? Нет, я не выдержу подобную пытку. Ни за какие коврижки».

Опять душили слезы, я разрыдалась, пряча лицо в ладони, заледеневшие от нервозного озноба. Полезла в карман за платком и вновь наткнулась на Динкино курево. Не знаю, какой бес вселился в меня в тот момент, но я решила закурить – назло всему и всем, дабы показать, насколько я независима от них и их козней, отомстить обидчикам-обманщикам: мужу, судьбе, социуму, добропорядочным и законопослушным гражданам, идиотам, сочетающимся браком.

Я шла с сигаретой, вдыхая и выдыхая горечь едкого дыма, от непривычки чувствуя головокружение и тошноту, ведь всерьез никогда не курила, так, баловалась, причем в последний раз это происходило аж на первых курсах института.

От Дома бюргера к Дому на скале, шаг за шагом поднималась я по роковым ступеням, прочь от чужого очага и счастья, за пределы собственного разоренного гнезда, от беды и предательства, сбежать из Старого города, куда глаза глядят, например, на Смоляной мыс – полюбоваться на ледоход.

Не понимаю, что затем произошло. Добравшись до вершины лестницы, я засмотрелась на странный огонек в окне Костела Святого Гиацинта, и то ли поскользнулась, то ли оступилась, а может быть просто упала - внезапно, после очередной затяжки, мир перевернулся, и чья-то огромная, словно вовсе не моя тень опрометью кинулась мне под ноги… Больше я ничего не помню.

Так никотин убил лучшего из всех ангелов, самого красивого, милого и доброго, не успевшего родиться ребенка.

Глава 8

АД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Спасительное забытье опрокидывается, разбивается, сокрушенное изнурительным сновидением. Я с трудом размежаю веки, и тут же моя голова наполняется бредовыми мыслями, они жужжат так назойливо, что не слышишь ничего кроме них. Кружат, кишат, копошатся, словно пчелы в улье, жалятся. Грузные мысли, прелые, затекшие от сумбурной дремы, они порождение недуга, терзающего тело и опустошающего душу.

Отчаяние сменяется безразличием, я отбрасываю мечты о выздоровлении и сплю бездумно, не видя снов, не замечая их. И спала бы сутки напролет, кабы меня не будили. Врачи, медсестры, муж, Динь-Дени, что им всем от меня нужно? Кого они ищут во мне, кого призывают? Той, знакомой и близкой им, больше нет, она погибла, и мне жаль ее, славную, светлую, радостную и бесконечно глупую своими надеждами и верой в лучшее. Она инородна для этого организма, исторгнута из него, не ждите ее возвращения. Я – отрешенный слизень, склизкий, дряблый, проткнутый бесчисленными капельницами и катетерами, распластанный на промокшей от пота простыне.

Я равнодушна ко всему, за исключением болезни, мы с ней - единое целое, она – моя новая действительность с иными физическими и метафизическими законами, я вынуждена подчиняться им. Я умираю? О, как же нестерпимо больно умирать, оно не стоит жизни! Теперь ясно, что испытывал перед смертью папа, из-за чего сделался пугающе непонятен и отчужден.

Запах спирта, холодок на коже, пронзительное проникновение жала иглы, и меня охватывает блаженная нега покоя и уюта, становится настолько легко и приятно, что мои пересохшие, до крови растрескавшиеся губы невольно расплываются в улыбке и причмокивают, как у младенца, предвкушающего сладость материнского молока. Младенец? Но ведь его и не было вовсе, а значит и бог с ним, так надо и хорошо. В данный момент я имею право запереть двери памяти и обходить их стороной.

Одеяло, которое давило непомерной тяжестью и душило, превращается в пух лебяжий, я совью из него кокон, усну и растворюсь в райских грезах, а потом проснусь прекрасной бабочкой и улечу туда, где голубое небо и синее море, луга с травой по пояс и звенящие птицами леса, где во всей красе своей распускаются цветы, неумолчно бежит хрустальный ручей и сверкают капли росы. Где солнечные дни, медовые рассветы и малиновые закаты, и соловей воспевает полную луну. Ах, как чудесно!

Но просыпаюсь я не бабочкой и даже не гусеницей, а все тем же растекшимся по больничной постели слизнем.

Через несколько дней адская боль, лишавшая рассудка, заслонявшая собой весь мир, не позволявшая думать ни о чем, лишь о невыносимости каждого вздоха, проходит. Сил нет - жалкие силенки, но я дышу свободно и понемногу пробую шевелиться. Вместе с вернувшимся сознанием появляется тоска о потерянном ребенке. Но я не способна сполна прочувствовать утрату, вызвать в себе эмпатию к нерожденному, а тем более горевать о нем - страдания плоти приучили меня к эгоизму и оберегают от душевных тревог.

Мучился ли он? Если и да, то недолго. Мне не до него, я нянчу свое беспомощное и невероятно требовательное тело – странная штука жизнь, безумная, непредсказуемая, такая сволочь и стерва, что убил бы, кабы не ценил ее превыше всего на свете.

Малыша нет и не будет, и окружающим не остается ничего другого, как возиться и сюсюкаться со мной. Но одна медсестра не участвует в общем ритуале. Дородная, басистая, могучая, баба-богатырша, она играючи поднимала меня, сотрясая, таская и тиская, словно кошка бестолкового котенка, и всерьез полагала, будто я не смогу выздороветь без ежедневных клизм, отвратного больничного супа, который «раз в сутки должен быть в желудке» и ее громогласных наставлений. Чего только я не наслушалась от проклятой тетки! «Не скули и не ври, не больно тебе! Не рожала, так почем знаешь про боль? Впрочем, нет. Родить, наверное, попроще: родил и дальше пошел. А ты эвона, девчуля, неизвестно когда и как ходить-то сможешь, калека, инвалидка. Богатые, они, взаправду говорится, тоже плачут. Но тебе с лица воду не пить, чай не балерина, подумаешь, что хромая. Ах, да, ты ж бесплодная теперича. Поломана вся, изрезана и шита-перешита. Фу-фу-фу! Бррр! Ажно мне тебя голую видеть тошно. Посему держи мужа на коротком поводке и спуску не давай! А то, не сумневайся, найдет себе здоровую, молодую и красивую, чтобы все при всем, а главное - титьки. Ты-то плоскодонка, доска два соска. Но, если поразмыслить, нафига мужику лишние хлопоты? Ведь ежели жена модель, то непременно дрянь, лучше уж со своей законной, какая она есть, век вековать. Нет, авось обойдется, небось любит тебя, глянь, экий букетище притащил, целый куст!», - зычно веселилась она и колола мне баралгин вместо опиоидных анальгетиков, удивляясь, отчего я продолжаю стонать.

Еще тетке нравилось морозить меня, нараспашку открывая окно, потому что иначе «ты тут от духоты окончательно издохнешь», такая форма садизма называлась «проветриванием». Как сейчас помню ее на фоне метели, рвущейся в палату. Притом сама она, заходясь в хриплом кашле, декламировала рецепты народных средств, способствующих отхаркиванию мокроты, с подробным описанием их действия.

Я никому не жаловалась на нее, рассуждая, что черт с ней, с противной бабой, пусть хотя бы ей живется хорошо, спокойно и радостно, а в придачу здоровья всяческого. Раз в три дня ее можно перетерпеть.

Помимо массы прочих недостатков, моя истязательница оказалась жуткой сплетницей и, невзирая на выражаемые мной протесты, считала своим долгом пересказывать истории болезни и жизни всех подведомственных ей пациентов. Это походило на акты дефекации речью, смрадные слова валились из бабьего рта, ее распирало и пучило от собственной осведомленности и значимости.

Общаясь с благодатными людьми, мы, сами того не замечая, волей-неволей впитываем в себя ароматы их душ, благодатные одаривают нас благополучием. Но аналогично происходит и со злом.

Обнаружив, что начала использовать в мышлении пару богатыршиных вульгаризмов, я, наконец-то, опомнилась и попросила мужа избавить меня от ее дежурств.

- Нет, она неплохая. Не имею к ней никаких претензий. Мне жаль, что она недоумевает и огорчается, но наплевать. Как тебе объяснить? У меня на нее аллергическая реакция нервов. Почему? Ума не приложу. Неужели сложно прикрепить ее к кому-нибудь другому? Я вполне оклемалась и не нуждаюсь в ее помощи, - так звучали мои робкие доводы.

- Но тебе и я, и Денис, и даже Дина без надобности. И врачи подмечают, как ты тяготишься посетителями. Смотришь мимо собеседника, не воспринимаешь и половины информации. Допустим, я – отдельный разговор, но Динь-Дени-то и все остальные чем твоему величеству не угодили? Ты меня удручаешь, Светик-Светлячок, - грустно констатировал Николай.

Он не ошибся, я быстро утомлялась от любого общества и мечтала об одиночестве. Дайте мне спокойно лежать, разглядывать скрытые импульсы неподвижных стен, изучать каждую черточку на их, казалось бы, гладкой поверхности. Позвольте внимать тишине и вдумчиво дышать, наблюдая за своим, ставшим чужим, телом, мне необходимо познакомиться с ним ненавязчиво, бестревожно, так, чтобы никто не мешал. Вам не понять, что ваш мир здоровых и самоуверенных кажется мне угнетающе-шумным, суетным, нелепым. Новые правила жизни – новые правила игры. Счастливые забывают, что жизнь – это игра, а потому обречены на поражение, выигрывает тот, кто не ждет ничего хорошего.

Мужниными стараниями медсестру перевели с глаз моих долой в смежный корпус, но мерзкая тетка и оттуда сумела мне нагадить. Изощренной была ее месть, и не говорите, что виновата случайность или простота, которая хуже воровства.

Тот поздний вечер выдался без боли, тихий, уютный, он ласково окутывал меня матовым свечением ночника, желал сладких снов и обещал их. Я погружалась в дрему, но дверь в палату медленно отворилась, впустив резкий свет коридора. Потянуло сквозняком и страхом, мрачный силуэт заполнил дверной проем, и огромная черная тень, как в ту судьбоносную мартовскую ночь, залила пол и двинулась в мою сторону. Я чуть не закричала, но онемела от ужаса.

Поганая баба-медсестра, кто еще посмел бы явиться к пациенту без стука и так перепугать? Жуликовато прикрыв дверь, она исполинской мышью прошмыгнула ко мне и уселась прямо на постель, едва не передавив выходившие из меня дренажные трубки. От азарта брызжа слюной и вращая очами, то громко шепча, то приглушенно взвизгивая, она сообщила, что в ожоговое отделение клиники привезли пятнадцатилетнюю умирающую…

Я не хочу, чтобы вас коснулся яд, влитый ею в мои уши, и не стремлюсь к тому, чтобы вы прочувствовали хоть часть того кошмара, что ощутила я, но как иначе вы сможете вникнуть в мое состояние? Ведь описал же Данте девять кругов ада, да так, что уже семь веков все человечество содрогается, читая «Божественную комедию», но никто и не собирается обвинять его.

Баба рассказала мне о девочке, которую изнасиловали и подожгли, вставив пропитанные горючим фитили в рот и в половые органы. Это сделал не маньяк-убийца, а ее одноклассники, обычные детишки из обычных, добропорядочных семей.

Я не верю Данте с его «Божественной комедией», не верю Падмасамбхаве с его «Бардо Тхёдол – Тибетской книгой мертвых». Однако, как два разных человека, находившиеся в противоположных концах света и ничего не знавшие о философиях друг друга, умудрились практически одинаково все изложить? Да, непостижимо, и сверхъестественные совпадения запечатленных ими адов заставляют задуматься об их реальности, но я не верю.

Безусловно, ад есть – он здесь, на земле, и грозит нам не после смерти, а подстерегает при жизни. За что? За грехи? Вовсе нет. Ни за что, за волю рокового случая, за страшный жребий и несчастную долю. О каких богах всемогущих бредят люди? Либо их боги чудовищное зло, либо до абсурдного бессильны и безразличны.

Счастье мимолетно, спокойное бытие хрупко. Весь космос вселенский беспощаден и ужасен. Гаснут звезды, черные дыры поглощают целые галактики, когда-нибудь на Земном шаре не будет не только нас, но и того, что мы называем жизнью. И наша драгоценная планета отнюдь не так мила, радушна и добра, как нам безмятежно представляется. Землетрясения, ураганы, смерчи, цунами, наводнения и засухи, извержения вулканов, обвалы и оползни, снежные бураны и торнадо, эпидемии и пандемии - природные катастрофы из года в год доказывают, что мы не возлюбленные дети Земли, а всего лишь микробиом на ее коже.

Но вся безжалостность природы меркнет в сравнении с жестокостью Homo sapiens, история нашей цивилизации испещрена насилием, разбоем и убийствами. Сколько неисчислимых миллиардов человек погибло и пострадало от рук своих же собратьев?! Нам омерзительна кровожадность и похотливость зверей, но сами мы, как вид, куда гаже.

В каждом из нас кроется частица монстра, вожделеющего немыслимых, изуверских вещей. Мы пленяемся трагедиями, нам свойственно упиваться тошнотворными картинами, они, как и грех, неизъяснимым образом притягивают наше внимание.

В бессонную ночь после визита бабы-медсестры и несколько следующих дней, закрывая глаза, я видела ад, ощущала адский огонь телом души своей сострадающей, переживала то, что выпало испытать истерзанной и заживо сожженной девочке, забегая вперед, скажу, что она все-таки умерла.

А я жива… Отделалась сложными переломами, разрывом матки и селезенки. Соседская такса нашла меня у подножия Дома на скале, не зря я водила с ней дружбу и всегда гладила при встрече. Она разбудила хозяина, требуя немедленного выгула, и оказавшись на улице, помчалась по моему следу. Животные невероятно умнее и чувствительнее людей, и, несомненно, лучше нас.

Я жива… Три операции, хирургические пластины, гвозди, болты и винты, гипсы, инвалидная коляска и костыли – и так год и девять месяцев, пока я не начала ходить самостоятельно, вместо девяти месяцев беременности.

Я жива, а ребенок нет. Мое мировоззрение претерпело значительную трансформацию, я все думала, плакала и благодарила судьбу и всех богов за то, что он или она так не появились на свет. Действительность категорически не подходит для того, чтобы рожать детей. Говорят, что любовь означает умение отпускать. Редкая мать настолько любит свое дитя, что может его отпустить. Я смогла.

Глава 9

ТИШИНА – ЭТО ЧИСТОТА

Тишина – это чистота, душа нуждается в ней, как тело в омовении. Понемногу все, включая меня, смирились с переменами. До выписки оставалось далеко, но я значительно окрепла и всецело наслаждалась одиночеством. Приноровившись слушать безмолвие, я полюбила его, обрела в нем глубочайшее откровение, лучшего товарища и собеседника. А вернее – сомолчальника, я и тишина, мы неотрывно внимали друг другу, бездвижно плывя в течении времени.

Я научилась беззвучно молиться, созерцая тихое и бесстрастное, словно лунная дорожка на воде, сияние свечи моей молитвы. Молитвы, схожей с пленительной поэмой, вызывающей такое количество образов, чувств и впечатлений, что выразить их удастся лишь благоговением, при котором молвит и поет сердце, а уста молчат, потому как нет слов, позволяющих передать истинный смысл ощущений, не исказив их банальностью.

Ты восторгаешься закатом и восклицаешь, что он прекрасен. Отразил ли ты его суть? Конечно, нет. Ты просто сбил фокусировку божественного ви́дения, нарушил величие вечера.

Во мне обнаружилась способность понимать всех и вся, принимать, не осуждая, и прощать, а главное – отпускать. Никогда еще я не оказывалась настолько больна и беспомощна плотью, но дух мой парил - в полнейшей мере здоровый и свободный.

Почаще зажигайте в сознании своем свечи блага, взирайте на их свет и ведите молчаливую беседу с Мудростью, Истиной, Вечностью. Тогда на вас снизойдет прозрение, что любой конфликт, битва, противостояние, какими бы праведными они не представлялись, неизбежно сами порождают злобу, вражду и пороки.

Силы нужно тратить не на подавление, и тем паче не на уничтожение противника, а на созидание, взращивание и приумножение доброты ко всему живому, в том числе и к врагу. Только посредством добра можно одержать верх над злом. Поверьте, даже непреднамеренная молитва творит чудеса, освещая и малое пространство вокруг себя и всю бесконечность Вселенной.

Благословенной выдалась пора обитания в клинике, она лишила меня привычных дел, занятий и времяпрепровождения, но взамен одарила неизмеримо большим: бескрайним, непознанным, заповедным, восхитительно красочным и удивительным внутренним миром – раньше мне было недосуг путешествовать по нему.

Кто бы мог подумать, что пристанищем, где осуществятся мои самые сокровенные грезы и сбудусь я сама, где вдруг оживут и заговорят бестелесные сущности, являвшиеся мне из более реальной реальности, чем та, в которой я с рождения бестолково мучилась… Что таким уголком предстанет не земля обетованная, а больница. Одноместная палата, в шутку прозванная мной «одиночной». Моя келья, с таинственной, бархатной темнотой, по ночам ворочающейся в закутках и заползающей под мебель.

Палата дышала – я замечала это по едва уловимым колебаниям воздуха, по внезапным прыжкам сверкающих пылинок, что танцевали в пластах солнечного света и смеялись над борющимися за стерильность санитарками.

Палата, на чьих идеально гладких стенах сами собой, из невидимых глазу пор, неровностей и трещинок складывались диковинные узоры и неведомые письмена – я часами всматривалась в них, стараясь разгадать.

И тогда я впервые начала записывать мимолетные, эфемерные сюжеты и действия, оставлять заметки о прогулках по нехоженым тропам осознанности. Мне открылась тайна, известная литераторам: слова, ложащиеся на бумагу гораздо живее слов, слетающих с губ.

Начинающий писатель непременно подражает полюбившимся ему авторам. Он мечется от жанра к жанру, спотыкается, пытаясь проложить свое русло – случайный источник, мечтающий стать полноводным. Неуклюжий ручеек, подобный множеству других: весенних, сточных, звонких, мутных, но совсем непохожий на реку. Это нормально - он обучается литературной речи. Практикуйте регулярно, пишите и читайте не реже раза в сутки, возьмите за девиз латинское:

«Nulla dies sine lineā»

(Ну́лля ди́эс си́нэ ли́нэа)

«Ни дня без линии; ни дня без строчки».

Так ребенок учится говорить, слушая речь взрослых и имитируя ее, позже у него появится одному ему присущий голос. Придет время, когда вы станете писать, не задумываясь: «А мой ли это слог? Мое ли звучание? Или я копирую родителей своих?» Если вы отбросили такие рассуждения, значит сформировали личный стиль. Вопрос отпал или ответ сделался очевиден - следовательно вы нашли верное решение. Не торопите события, все образуется самостоятельно. Вы прекратите метаться в потемках, набивая шишки, и будете уверенно ступать по собственному пути. Бог и критика вам в помощь.

Дина нахваливала мое новое увлечение, Денис смотрел на него скептически, Николай снисходительно.

Досадно, что Динка крайне несерьезно относится к своим талантам, с азартом хватается за все подряд, без разбору смешивает в своей очаровательной голове бриллианты со стекляшками, и без сожаления выкидывает и то, и другое. Она органично сочетает действительность и чудо, великолепная рассказчица, излагает мысли с ходу, непринужденно, очень увлекательно следить за полетом ее фантазии – вот из кого получилась бы гениальная писательница.

Как сейчас помню начало первого лета в больнице. Колеса инвалидной коляски шуршат по песчаному гравию аллеи. Напоенный теплом и светом воздух восторженно звенит птицами, громче всех, лучше всех и триумфальнее поют соловьи. Зелень утопает в солнце, а солнце утопает в зелени, на смену терпкому аромату отцветающей сирени прорываются сладостные нотки жасмина, и король цветов - изящный ландыш источает само счастье. Я весела, ведь невозможно грустить в столь славный день. А Дина так рада моему хорошему настроению, что заливается не хуже соловья.

- Ах, Светик, хотела бы я иметь литературные способности. Исключительный, расчудесный дар - берешь и пишешь текст, будто художник картину. И вообще уметь подбирать слова – удобный навык, но мне не дано.

- Не прибедняйся, ты необычайно талантлива, только ленишься.

- Не то, чтобы мне лень, пожалуй, просто некогда и жалко расходовать себя на вымысел, пренебрегая настоящим. «Ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, мне лень! Ли-лон ли-ла, ли-лон ли-ла, мне лень, ли-лон ли-ла!», - поет Дина под стать Миледи из советских «Трех мушкетеров». При этом она дирижирует прутиком и нечаянно пугает шмеля, собирающего нектар с медвяной сурепки, растущей вдоль дорожки. Он недовольно шарахается и, прожужжав что-то неодобрительное, скрывается в зарослях одуванчиков.

- Ой, прости, дорогой! - сокрушается она ему вслед, проводив виноватым взглядом, и продолжает: - На кой оно мне надо? Фу! Сесть и сидеть, и думать-думать-думать. Нет, я не потяну. Максимум – притча или эссе.

- Ну и замечательно, пускай будут эссе и притчи. Диночка, прошу тебя, напиши хоть что-нибудь. Без пары-тройки страниц не возвращайся.

- Неее, нетушки, не больше страницы. Впрочем, знаешь, на днях у меня возникла одна идея, которую можно занятно расписать. Про грамотность: почему она с трудом достигается через зубрежку правил, и играючи дается при использовании подсознания, при наработке внутренней речи. Всякий язык имеет свою мелодичность, певучесть, и его изначальные правила строятся не на логике, а на музыкальном слухе. Итальянский, немецкий, французский, китайский, финский, да и любой другой язык, их не перепутаешь, им свойственен определенный напев. Лучшая грамотность обретается благодаря сольфеджио музыки речи, развития музыкально-речевых слуха и памяти.

- Безусловно, Дина, ты права. В каждом языке есть индивидуальная, особенная гармония, звучность. Ты затронула глубокую и красивую тему, ее обязательно стоит раскрыть.

- Да ну, брось, - она тут же теряет интерес к языкам с их мелодиями и переключается на голубей, воркующих и пытливо поглядывающих на нас в поиске пропитания, обращаясь к ним: - Господа, цыпа-цыпа-цыпа, я вас угощу. Не зря семечки куплены. Господа, цыпа-цыпа-цыпа, гули-гули-гули. Все сюда! Бон аппетит.

Что поделаешь с этой девчонкой!

И все-таки в следующий визит она принесла мне тетрадный листок, исписанный своим почерком - неразборчивым, но легким и стремительным, ассоциирующимся у меня со взмахом ласточкиного крыла. Впоследствии я поместила его за тханкой, изображающей богиню Сарасвати и бодхисаттву мудрости Манджушри, Николай подарил мне ее на вторую годовщину нашей свадьбы – бумажную. Я тогда, как и положено, вручила ему книгу, а он привез из деловой поездки в Элисту эту тханку, приняв грунтованную ткань за бумагу.

Сколько лет минуло, те дни теперь далеки, недосягаемы, будто тибетская «мать богов» - Джомолунгма (Эверест), а я и Сарасвати бережно храним Динино эссе. Привожу его текст дословно:

«Когда-то, в незапамятные времена, прекрасная, сиятельная и могущественная, но ныне многими забытая богиня Сарасвати преподнесла миру людей, манака-лока, великий дар – речь и письменность, чтобы каждый их звук, слог, слово и фраза наполнились божественным смыслом.

И стали семена звуков благодатными ростками прорастать из уст человеческих, тянуться к небесам, складываться в слоги и расцветать благоуханными словами. Пышные сады речи украшали землю, услаждали слух - уподобились люди птицам сладкоголосым.

Но недостойны оказались жители манака-локи милости Сарасвати – большинство из них суетны, слабы, глупы и ленивы, скоро прискучила им праведность мудрости. Запятнали они пожалованное лучезарной богиней сокровище нечистотами: сквернословием, злословием и пустословием, ложью и сплетнями, руганью и грубостями. Убоявшись высоты, отказались парить в свете, предпочтя ползать в грязи и тлене, сделались жадны, злы, завистливы и тратили силы не на созидание и разумение, а на разрушительные страсти и желания. Пестовали люди свои ненасытно разрастающиеся пороки, попадая к ним в рабство, и других существ заставляли служить себе и безумию своему.

Так попрало человечество законы высшие и породило страшные беззакония, не с богами, а с муравьями сровнялось и возгордилось этим.

Опечалилась богиня, разгневалась и покинула род людской, приходя с тех пор только к избранным из него, единицы становятся любимцами Сарасвати.

Тем, кто поклоняется ей, подобает следить за словами своими, не давая им измараться и обесцениться, должны они ухаживать за речью, как за самой дорогой и трепетной из своих сущностей, оберегать ее, словно зеницу ока, чтить в ней величайший и чудеснейший из даров, явленных миру людей. И тогда будет увидено в сказанном и написанном ими былое совершенство и сияние драгоценное».