Бывшие. Дать шанс

- Поехали, - сказал я, принимая решение. - Снимем номер. На пару часов.

Она не стала спрашивать «зачем». Она просто кивнула, медленно, с понимающей улыбкой.

В такси мы целовались. Жадно, нетерпеливо, взахлеб, будто пытались наглотаться воздуха перед тем, как нырнуть в воду. Ее руки блуждали по моему телу, расстегивали пуговицы пальто, забирались под свитер. Мои руки шарили по ее спине, по бедрам, сжимали упругую плоть. Водитель, мужик лет пятидесяти с усталыми глазами, косился в зеркало заднего вида, но нам было плевать. Весь мир сузился до размеров салона автомобиля, до жара наших тел, до этого безумного, пьянящего ощущения запретного.

В гостинице - первой попавшейся, с безликим номером и огромной кроватью, застеленной безликим бельем, - мы едва дождались, пока за нами закроется дверь.

- Раздевайся, - скомандовал я, уже срывая с себя пальто и бросая его прямо на пол.

Она не заставила себя упрашивать. Плавным движением стянула платье через голову и осталась передо мной в кружевном белье. Черном, почти прозрачном, которое не скрывало, а подчеркивало. Тело у нее было идеальное - спортивное, подтянутое, с плоским, как доска, животом и высокой, упругой грудью. Все то, чего не было у Ирины. Все то, по чему я, оказывается, так отчаянно соскучился.

Я подошел к ней, развернул спиной, прижал к стене, обитой дешевыми обоями. Она выгнулась, подставила шею для поцелуев. Я впился губами в ее кожу, кусал, проводил языком, спускался ниже, к плечам, к лопаткам. Она пахла потом и духами, и этот запах, смешанный, резкий, пьянил сильнее вина.

- Быстрее, - выдохнула она хрипло, запрокидывая голову. - Я хочу тебя. Сейчас же.

Я расстегнул брюки, отбросил их в сторону. Она мгновенно опустилась на колени.

Ее рот - горячий, влажный, невероятно умелый. Она знала, что делает, и делала это так, что у меня темнело в глазах. Я зарылся пальцами в ее волосы, зажмурился. Наслаждение накатывало мощными, обжигающими волнами, смывая все мысли, все сомнения. Я пытался представить, что это Ирина. В моих фантазиях у нее была такая же тонкая талия, длинные ноги, идеальные скулы. Но перед внутренним взором стояла другая. Чужая, почти незнакомая женщина. И почему-то от этого осознания острота ощущений становилась только невыносимее.

- Хватит, - выдохнул я, рывком поднимая ее с колен.

Я повалил ее на диван, входя резко, без предисловий, без нежности. Она вскрикнула - то ли от боли, то ли от удовольствия, - и тут же застонала, впиваясь ногтями в мою спину, царапая кожу. Мы двигались жестко, быстро, почти агрессивно, как звери. Никаких чувств, никакой нежности. Только тела, сплетенные в диком танце. Только страсть, вырвавшаяся на свободу. Только разрядка, в которой я отчаянно нуждался.

Она кончила быстро - слишком быстро, выгнувшись дугой и закричав. Я продолжал двигаться, чувствуя, как сжимаются вокруг меня ее мышцы, и через минуту кончил сам, уткнувшись лицом в ее грудь, тяжело дыша.

В голове - звенящая, ватная пустота. Только где-то на задворках сознания, в самом темном, самом дальнем углу, шевельнулось что-то липкое и холодное. Чувство вины. Ирина сейчас дома. Лежит одна в пустой квартире, боясь пошевелиться. Ждет меня. Верит. А я... я здесь, с чужой женщиной, в дешевом номере, предаю ее надежду.

Глава 3

Ирина

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я считала. Потому что больше считать было нечего. Время превратилось в вязкую субстанцию, которая тянулась бесконечно, как жевательная резинка, прилипшая к подошве. Каждое утро начиналось одинаково: я открывала глаза и первым делом прислушивалась к себе. Замирала, затаив дыхание, пытаясь уловить малейший сигнал из глубины тела. Не тянет ли низ живота? Нет ли противных, ноющих ощущений? Нет ли выделений - тех самых, коричневых, которые означают конец надежды? Все ли в порядке там, внутри, где сейчас, возможно, зарождается новая жизнь?

Макс уезжал на работу рано. Я слышала, как он тихо, стараясь не шуметь, собирается в ванной, как жужжит его электробритва, как шуршит одежда. Он подходил к кровати, осторожно, чтобы не разбудить, целовал меня в лоб и шептал: «Лежи. Я позвоню». Я притворялась спящей. Не потому, что хотела спать, а потому что боялась открыть глаза и увидеть в его взгляде что-то, чего видеть не хотелось. Раздражение? Усталость? Разочарование? После его ухода я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Бесконечный, белый, равнодушный.

День начинался. Солнце медленно ползло по комнате, меняя тени, высвечивая пылинки в воздухе. Я смотрела в окно, в телефон, в одну точку на стене. Отвечала на сообщения Кати, которая волновалась и обещала приехать, но все никак не могла вырваться с работы. Листала ленту в соцсетях, где все вокруг жили обычной, нормальной, живой жизнью. Люди работали, гуляли с детьми, смеялись в кафе, пили кофе, занимались спортом, путешествовали. А я лежала пластом в кровати, боялась чихнуть, боялась кашлянуть, боялась лишний раз повернуться на бок. Я превратилась в овощ. В дорогой, тепличный овощ, который выращивают для единственной цели - дать плод.

Врач сказала: две недели строжайшего постельного режима. Никаких нагрузок, никаких стрессов, только положительные эмоции. Легко сказать. Легко давать советы, когда ты не лежишь пластом в четырех стенах, когда у тебя есть работа, общение, движение. На третий день я начала сходить с ума. Медленно, но верно. Голова шла кругом от безделья, мысли становились липкими, тягучими, как патока. Они заползали в мозг и начинали там хозяйничать, рисуя самые мрачные сценарии.

- Макс, - позвонила я ему в обед, когда тишина в квартире стала совсем невыносимой. - Поговори со мной. Пожалуйста. Я тут одна, и мне кажется, я начинаю слышать голоса.

- Ир, я на совещании, - ответил он шепотом, напряженным, чужим. - Тут серьезные люди, инвесторы. Не могу. Перезвоню.

Он перезвонил через три часа, когда я уже успела представить себе все возможные катастрофы - от его измены до ядерной войны.

- Как ты? - спросил он. Голос уставший, рассеянный, будто он думает о чем-то другом, более важном.

- Нормально, - ответила я, хотя нормально не было. - Скучаю. Очень.

- Я тоже, - ответил он, но в голосе не было скуки. Была усталость. - Слушай, у меня тут запарка полная. Проект горит, сроки поджимают. Я сегодня, скорее всего, поздно. Очень поздно.

- Опять? - вырвалось у меня. Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрек, но прозвучало.

- Ир, ну что я могу сделать? - в его голосе появились металлические нотки. - Работа. Ты же знаешь, стройка не ждет. Люди работают, я должен контролировать.

- Я понимаю, - ответила я, проглатывая комок в горле.

- Ты лежи. Я позвоню вечером, как освобожусь.

Он позвонил в одиннадцать вечера, когда я уже выучила все трещины на потолке наизусть. Мы поговорили минут пять. Он сказал, что устал как собака, что останется ночевать в офисе, потому что завтра с утра на объект, и что будет заниматься проектом всю ночь - сроки горят, отец наседает. Я слушала его голос и чувствовала, как между нами вырастает стена.

Я лежала в темноте, и думала: так будет всегда? Если у нас получится, если появится ребенок, он тоже будет пропадать на работе? Я буду одна с малышом на руках, буду ждать его, надеяться, что сегодня он придет пораньше? Буду кормить, укачивать, менять подгузники, пока он будет строить свою империю? Я гнала эти мысли прочь, как назойливых мух. Сейчас главное - выносить. Сохранить. Удержать эту хрупкую жизнь, которая, может быть, уже зародилась во мне. Остальное - потом.

На двенадцатый день во мне наконец что-то сломалось. Какая-то пружина внутри сжалась до предела и наконец отпустила. Я села на кровати. Голова закружилась, перед глазами заплясали пятна. Осторожно встала и, прижимая руку к стене, словно столетняя старуха, мелкими шажками побрела в туалет. Включила свет. И увидела то, что не могло не привести меня в ужас. Из зеркала смотрела чужая женщина. Ее лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок. Под глазами — темные круги женщины, которая не спала неделю. Жирные, тяжелые, безжизненные волосы. Я понюхала себя и не смогла сдержать гримасу. Залежавшееся белье, грязь, пот, отчаяние. Я не мылась. Лежала. Не решалась сделать лишнее движение. Я превращалась в запущенное, грязное животное. Мне было стыдно. Жар заливал мои щеки. Стыдно перед Максом, который приходил домой и видел меня такой. Стыдно перед собой, которая всегда следила за собой. Стыдно перед той маленькой крошкой, которая, возможно, прямо сейчас прикрепляется к стенке моей матки. Неужели я могла позволить ребенку начать свое существование в этом месте, с этим запахом грязи и отчаяния? Я приняла душ. И вода, стекая по моему телу, смыла не только грязь, но и часть отчаяния. Вымыла голову — быстро и не слишком тщательно — высушила волосы феном. Надела свежую футболку, чистое белье, мягкие хлопковые домашние штаны. Я снова взглянула в зеркало. Немного лучше. Не кукла, но хотя бы нормальная женщина. Я вернулась в кровать — чуть менее жалкая.

Макс приехал вечером. Увидел меня, и в его глазах мелькнуло удивление.

- Ты мылась? - спросил он, снимая пальто.

- Да, - ответила я. - Надоело быть свиньей.

- Ир, тебе нельзя напрягаться. Врач же сказала - никакой активности.

- Я осторожно. Очень медленно. Честно.

Он сел на край кровати, взял мою руку в свои ладони. Смотрел на меня долго, изучающе. В его взгляде было что-то новое, что-то, чего я не видела уже давно.

- Ты красивая, - сказал он вдруг тихо.

Я усмехнулась, дернула уголком губ:

- Врешь. Я сейчас страшная, как смерть.

- Нет, - покачал он головой. - Правда. Даже сейчас, бледная, с этими синяками под глазами... ты красивая. Моя.

У меня защипало в носу, глаза наполнились слезами. Я отвернулась, чтобы он не видел, как по щеке покатилась предательская капля.

- Иди сюда, - прошептала я, приподнимая край одеяла.

Он разделся и лег рядом, поверх одеяла, обнял меня, прижал к себе крепко-крепко, как будто боялся, что я растворюсь, исчезну. Мы лежали молча, слушая дыхание друг друга. Его грудь вздымалась и опускалась под моей щекой, сердце билось ровно и сильно. И впервые за эти дни бесконечного одиночества я почувствовала, что я не одна. Что мы все еще вместе. Что он все еще мой.

- Макс, - прошептала я, уткнувшись носом в его плечо.

- Ммм? - отозвался он сонно.

- А если не получится?

Он молчал. Так долго, что я уже решила - не ответит. Тишина давила на уши, пульсировала в висках.

- Получится, - сказал он наконец. - Должно получиться.

Но в его голосе не было уверенности. Ни капли. Только усталость и обреченность.

Телефон стал моим единственным окном в мир, моей спасательной шлюпкой в океане одиночества. Я листала новости, переписывалась с Катей, читала форумы для беременных. Там, на этих форумах, кипела своя жизнь. Женщины обсуждали свои первые тесты, первые УЗИ, первые шевеления. Они выкладывали фото полосатых тестов, животиков на ранних сроках, счастливые селфи из кабинетов УЗИ. У всех все получалось. У всех была надежда. Они были счастливы. А я завидовала им черной, липкой завистью. Почему у них получается, а у меня нет? Чем я хуже?

Катя приехала на тринадцатый день. Ворвалась в квартиру, как ураган, с пакетами продуктов, шумная, живая, настоящая - глоток свежего воздуха в моем склепе.

- Лежи, лежи! - замахала она руками, едва я попыталась приподняться. - Даже не вздумай вставать! Я сама все сделаю, я тут главный повар-официант-уборщик.

Она гремела на кухне, и я лежала и слушала эти звуки - такие простые, такие забытые, такие родные. Ложка о кастрюлю, вода из крана, шипение сковородки, стук ножа по разделочной доске. Эти звуки были музыкой, симфонией нормальной жизни, из которой меня вырвали.

- На, - Катя принесла тарелку с дымящимся супом, уселась на край кровати. - Ешь давай. А то на себя не похожа, смотреть страшно. Кожа да кости.

Я ела, а она рассказывала. О работе, о новых проектах, о мужиках, которые клеятся, о начальнике-идиоте, о подруге, которая выходит замуж. Травила анекдоты, громко смеялась, строила планы на Новый год. Я слушала ее щебетание и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Впервые за девять дней я улыбнулась по-настоящему.

- Ир, - спросила она вдруг, и голос ее стал серьезным, без привычной игривости. - А Макс как? Поддерживает? Не забывает про тебя?

- Да, - ответила я, может быть, слишком поспешно. - Нормально все.

- Нормально? - переспросила она, прищурившись. - Это как? Приходит вовремя? Цветы дарит? Разговаривает?

- Работает много, - уклончиво ответила я. - Приходит поздно. Устает.

Катя поджала губы. На ее лице появилось выражение, которое я знала с детства - она что-то знает, но не решается сказать.

- Слушай, - начала она осторожно, покусывая губу. - Ты только не обижайся, ладно? Я тебе как подруга, по-честному. Я видела его на прошлой неделе. С какой-то девкой.

У меня внутри все оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто-часто.

- С какой девкой? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Не знаю. Молодая, стройная, ноги от ушей. В коротком платье, несмотря на ноябрь. Они сидели в кафе на набережной, пили вино. Он ей улыбался. Не так, как коллегам, Ир. По-особенному.

Я молчала. Смотрела на Катю и не могла выдохнуть. Воздух застрял в легких колючим комком.

- Ир, может, показалось? - быстро добавила она, увидев мое лицо. - Может, это просто коллега по работе, обсуждали проект? Он же архитектор, у него там куча народу. Или клиентка. Всякое бывает.

- Может, - ответила я, но голос был чужим, механическим.

Катя задержалась еще ненадолго и вовлекала меня в пустую болтовню, прежде чем начала собирать свои вещи. Она ушла домой. Я осталась единственной обитательницей комнаты. Подошла к зеркалу. Посмотрела на то, кем я стала. Искаженная гормонами, бесформенная и мягкая, с выпирающим животом — не из-за беременности, а просто из-за вздутия от лекарств. Я вспомнила, как в последнее время Макс не мог удержать на мне взгляд, когда я раздевалась. Он перестал ласкать меня перед сном. Он начал целовать меня в лоб, а не в губы. Он проводил все вечера в офисе. Все встало на свои места. Как картинка, до ужаса четкая. Если в этот раз не получится, он уйдет от нее. Я знала это, чувствовала каждой клеткой и каждой порой своей кожи. Если не получится, он бросит меня ради той, молодой и стройной, которая сможет родить ему ребенка. Я должна дать ему наследника. Любой ценой, потому что иначе я просто не нужна. Иначе я просто отработанный ресурс, неудачный случай, как неудачный эксперимент.

Я должна сделать тест. Прямо сейчас! Я направилась в ванную. Достала маленькую коробочку, которую купила в аптеке еще до нашей операции, на все возможные случаи. Дрожа, разорвала упаковку. Выполнила все необходимые манипуляции в соответствии с инструкцией. Опустила тест в стаканчик, оставила его пропитываться, а затем положила на край раковины. Я стояла и ждала.

Три минуты. Сто восемьдесят секунд. Я считала каждую, глядя на секундную стрелку часов, висящих на стене. Секунда. Две. Десять. Пятьдесят. Сто. В голове было пусто, только стук крови в ушах. На шестидесятой секунде я не выдержала. Подошла и посмотрела.

Одна полоска. Яркая, четкая, жирная. Контрольная. Второй полоски не было. Вообще. Даже намека, даже призрака, даже бледной тени.

Я смотрела на тест, не веря своим глазам. Перевернула его, поднесла к свету, вглядывалась до рези в глазах. Может, там есть? Может, она просто очень бледная, еле заметная? Может, надо подождать еще? Нет. Одна. Чисто. Пусто.

Я вышла из ванной, как робот, механически переставляя ноги. Легла обратно в кровать. Положила тест на тумбочку, рядом с недопитой кружкой чая. Смотрела на него и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота внутри.

Макс позвонил вечером, как обычно. Голос в трубке звучал устало, но ровно.

- Как ты, моя хорошая? - спросил он дежурно.

Я молчала. Смотрела на тест и молчала.

- Ир? - в его голосе появилась тревога. - Алло? Ты меня слышишь? Что случилось?

- Тест отрицательный, - сказала я, и мой голос прозвучал как у робота - ровно, безжизненно, мертво. - Сделала сегодня.

Пауза. Длинная, тяжелая, наполненная статикой и моим дыханием.

- Может, рано еще? - спросил он наконец, но в голосе не было надежды, только отчаяние. - Врач же говорила ждать две недели, ровно две недели. Гормональный фон еще не восстановился.

- Я не выдержала. Сделала сегодня. Одна полоска.

Он молчал. Я слышала в трубке его дыхание - тяжелое, прерывистое, как после долгого бега. Он молчал так долго, что я начала считать гудки в голове.

- Завтра сдашь кровь на ХГЧ, - сказал он наконец, и голос его звучал глухо, как из подземелья. - Это самый точный анализ. Узнаем точно.

- Хорошо, - ответила я.

- Ир... - начал он и замолчал.

- Что?

- Ничего. Скоро приеду. Ты ложись. Отдыхай. Я позвоню, как освобожусь.

Он отключился. Я осталась одна с тестом на тумбочке, с пустотой внутри и с этим проклятым потолком над головой.

Одна полоска. Одна. Как я.

Глава 4

Максим

Я пришел домой во втором часу ночи. Время было уже не просто поздним - оно было запредельным. Ключи в руках вели себя как живые - выскальзывали, звенели, никак не хотели попадать в замочную скважину. Проклятая мелкая моторика. В голове шумело, но не так чтобы сильно, не до потери пульса. Тот самый опасный градус, когда мысли уже путаются, тормозят, натыкаются друг на друга, но язык слушается почти идеально. Со стороны, наверное, и не скажешь, что пьян. Почти.

Дверь наконец поддалась, щелкнув замком громче обычного. Я ввалился в прихожую, вдохнул родной, знакомый до каждого атома запах дома. Включил свет, прищурился от резкого света лампочки и замер.

Ирина стояла в дверях спальни. Она была похожа на привидение. Бледная, с красными, опухшими от слез глазами, в старой, вытянутой футболке, которая висела на ней мешком. Стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня. Молчала. В этой тишине было что-то тяжелое, давящее, как перед грозой.

- Ты чего не спишь? - спросил я, старательно контролируя голос, чтобы слова звучали ровно и четко. Вроде получилось.

- Тебя жду, - ответила она. Голос тихий, почти шепот, но в нем звенело что-то такое, отчего внутри сразу зашевелилось глухое раздражение.

- Я на работе задержался, - сказал я, снимая пальто и вешая его на вешалку. - Говорил же.

- До двух ночи? - спросила она, и в этом вопросе было все: и обида, и недоверие, и страх.

Я прошел в гостиную, не оборачиваясь, бросил портфель на диван. Слышал, как она идет за мной - шаркающие шаги, осторожные, будто она боится упасть. Или будто боится меня.

- Макс, - голос за спиной, тихий, но настойчивый. - Я тебе звонила. Раз пять. Ты не брал трубку.

- Телефон сел, - соврал я, не глядя на нее. Телефон лежал в кармане пальто, заряженный почти полностью. Я специально выключил звук, когда мы с Анной выходили из такси.

- Я волновалась, - сказала она, и голос дрогнул, поплыл. - Я тут лежу целыми днями одна, не знаю, что думать. Мало ли что случилось. Авария, сердце, еще что…

- Со мной все в порядке, как видишь, - ответил я, все еще стоя к ней спиной.

- Вижу, - помолчав, сказала она. - Ты пьян.

- Немного. Выпил с партнерами. Обмывали сделку.

- От тебя пахнет духами.

Я замер. Внутри все похолодело и тут же вспыхнуло. Вот черт. Анна висела на мне весь вечер, терлась, как кошка, целовала в шею прямо в лифте ресторана. Наверное, запах въелся в кожу, в одежду, в волосы. Я думал, что выветрится на морозе, пока шел от такси до подъезда. Не выветрилось.

- Ир, не выдумывай, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. - Просто ресторан, много людей. Там все друг об друга трутся, особенно когда выпьют. Нацеплял всякого.

- Катя видела тебя в кафе на набережной, - сказала она, и голос ее стал тише. - С девушкой. Молодой, красивой.

Я выдохнул, медленно, через нос. Катя. Вечно эта Катя лезет не в свое дело. Сидит в своем офисе, пьет чай и считает чужие измены.

- Это архитектор из проектной группы, - сказал я, поворачиваясь к ней. - Мы обсуждали проект. Рабочий вопрос. Она наш подрядчик по фасадам.

- В одиннадцать вечера? - спросила она, и в глазах блеснули слезы. - Вы обсуждали фасады в одиннадцать вечера в кафе?

- Ир, хватит! - рявкнул я, и мой голос эхом заметался по комнате. - Я устал, у меня был тяжелый день, я пришел домой, чтобы хоть немного отдохнуть, а ты встречаешь меня допросом с пристрастием!

Она вздрогнула, отшатнулась, будто я ударил ее. В глазах, и так влажных, блеснули новые слезы, потекли по щекам.

- Я не допрашиваю, - сказала она тихо, почти неслышно. - Я просто… я боюсь, Макс. Очень боюсь.

- Чего ты боишься? - спросил я, уже спокойнее.

- Тебя потерять.

Я посмотрел на нее. Стоит посередине гостиной, маленькая, жалкая, сгорбленная, в этой дурацкой футболке, которая когда-то была моей. Располневшая на гормонах, заплаканная, несчастная, с синяками под глазами и тусклыми волосами. И ничего, абсолютно ничего не осталось от той Ирины, на которой я женился три года назад. От той яркой, смешливой девчонки с искрами в глазах, от которой у меня захватывало дух.

- Ир, - сказал я устало. - Иди ложись. Мне завтра рано вставать, на объект с утра.

- Макс, поговори со мной, - попросила она, делая шаг ко мне. - Пожалуйста. Не отмахивайся.

- О чем? - спросил я, глядя на нее.

- О нас. О том, что с нами происходит. Я же чувствую, что-то не так.

- Ничего не происходит, - отрезал я, отворачиваясь к окну. - Все нормально.

- Не нормально. - Она подошла ближе, я слышал ее дыхание за спиной. - Ты приходишь поздно, почти не разговариваешь со мной, не прикасаешься… Я чувствую, что ты отдаляешься. Ты становишься чужим.

- Ир, ты сейчас на постельном режиме, - сказал я, не оборачиваясь. - Врач сказал - никаких нагрузок, никаких стрессов. Тебе нельзя. Я просто стараюсь не провоцировать, не создавать лишнего напряжения.

- Дело не в сексе, - покачала она головой, и я услышал, как дрожит ее голос. - Дело в том, что ты перестал меня замечать. Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня нет.

- Глупости, - бросил я.

- Не глупости. - Она сглотнула, помолчала, собираясь с силами. - Я знаю, что изменилась. Что стала толстой, страшной, некрасивой. Я вижу себя в зеркале. Но я стараюсь, Макс. Честно, стараюсь. Ради нас. Ради ребенка, который, может быть… если повезет. Ты можешь хоть немного меня поддержать?

Я смотрел на ее отражение в темном стекле. На эту сгорбленную фигурку, на эти трясущиеся плечи. И чувствовал, как внутри закипает злость. Не на нее. На себя. На ситуацию. На этот бесконечный, замкнутый круг, из которого нет выхода.

- Поддержать? - переспросил я, поворачиваясь к ней. - Я тебя поддерживаю каждый день, Ира. Я оплачиваю эти бесконечные клиники, лучших врачей, все процедуры. Я терплю твое настроение, твои слезы, твои истерики. Я прихожу домой после пятнадцатичасового рабочего дня и делаю вид, что все хорошо, что я счастлив, хотя сам уже на стенку лезу от этого всего!

- Терпишь? - переспросила она, и в ее глазах мелькнуло что-то страшное. - Ты меня терпишь?

- А ты думала, мне легко? - Я уже не мог, не хотел останавливаться. Слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины. - Четыре попытки, Ира. Четыре! Каждый раз надежда, каждый раз мы верим, молимся, ждем. И каждый раз - пусто. Разочарование. Я устал. Я просто устал надеяться.

- Я тоже устала, - прошептала она, и слезы хлынули сильнее. - Очень устала.

- Так что ты хочешь от меня? - спросил я, и голос мой звучал жестко, почти жестоко. - Чтобы я врал тебе, что все хорошо? Чтобы улыбался, когда внутри пустота?

- Чтобы ты был рядом, - сказала она сквозь слезы. - Чтобы любил меня. Чтобы не смотрел на других.