Развод в 65: От Любви осталась лишь Тень...

Затем я вернулась к столу и выключила настольную лампу. Щелчок пластикового тумблера показался очень громким в утренней тишине.

В прохладном, отрезвляющем естественном свете на измятой крафтовой бумаге стояла огромная изумрудная ваза. Она была изрезана золотыми молниями вдоль и поперек. Я положила здоровую ладонь на ее холодный, выпуклый бок. Провела пальцами по глазури, спускаясь к тяжелому основанию.

Она была массивной. Она была несовершенной. И она была живой.

Трещины никуда не исчезли. Ничто в мире не могло сделать ее снова гладкой фабричной штамповкой без изъянов. Но теперь эти золотые швы держали форму надежнее любой брони. Я оставила вазу сохнуть на столе, точно зная, что когда я проснусь вечером, смола окончательно затвердеет, навсегда превратив разрозненные осколки в монолит.

Глава 12. Конец света

Натужный, вибрирующий гул изменил тональность пространства. Я стояла у кухонного острова, методично счищая канцелярским ножом липкие, уже затвердевшие капли смолы с деревянного черенка кисти. В этот момент дорогой немецкий холодильник вдруг завыл. Это был не ровный, сытый звук компрессора, к которому я привыкла за последние годы, а тонкий, болезненный скулеж захлебывающегося механизма.

Воздух в кухне, до этого густо пахший скипидаром и терпким лаком уруси, внезапно прорезала острая, кислая нота. Так пахнет гроза, если запереть ее в жестяной банке. Запах перегретой меди и агрессивного озона.

Диодная лента под навесными шкафами судорожно мигнула. Свет стал неестественно белым, режущим глаза, затем потускнел до грязной желтизны и снова вспыхнул. Система умного дома билась в электрической лихорадке. Напряжение в сети прыгало, заставляя сложные, дорогие приборы жалобно щелкать внутренними реле.

Хлопок раздался из коридора. Сухой, резкий звук, похожий на хлесткий удар толстой палкой по туго натянутому брезенту. Свет умер мгновенно, во всей квартире сразу.

Спустя секунду наступившую тишину разорвал тяжелый механический стон. Автоматические рулонные шторы на окнах, подчиняясь заложенному аварийному протоколу, начали опускаться. Леонид сам прописывал этот сценарий: при критическом сбое питания дом должен был «закуклиться», защищая внутренний контур от внешнего мира и сохраняя климат. Плотная, тяжелая ткань с шелестом поползла вниз, наглухо отрезая тусклый свет вечерних уличных фонарей. Квартира превратилась в слепой, герметичный бетонный куб.

Я не стала метаться по кухне в поисках фонарика или истошно кричать. За сорок лет брака с инженером-педантом я усвоила одно железобетонное правило: если что-то искрит, нужно немедленно обесточить щиток. Левой, здоровой рукой я выдвинула нижний ящик кухонного гарнитура. Там, в самом дальнем углу, среди запасных коробок с бумажными салфетками, всегда лежали обычные толстые хозяйственные свечи и спички. Мой личный, старомодный резерв, над которым муж всегда снисходительно посмеивался, называя его нелепым пережитком каменного века.

Серная головка сухо чиркнула о шершавый край коробка. Крошечный лепесток пламени дрогнул, выхватывая из плотного, черного мрака блестящую поверхность столешницы из искусственного камня.

Прикрывая огонек ладонью, чтобы не задуть его сквозняком, я сделала осторожный шаг в длинный коридор.

Запах стал невыносимым. Едкий, химический угар плавящейся изоляции моментально осел на языке горечью и начал царапать горло. Я подняла свечу повыше и резко остановилась, не дойдя до входной двери пары метров.

Многоуровневый распределительный щиток - технологическое сердце нашей квартиры, предмет неисчерпаемой гордости бывшего мужа - умирал. Леня монтировал его сам, потратив на это две недели своего отпуска. Он встроил его прямо в стену над массивной металлической дверью, спрятав за гладкой декоративной панелью. Я помню, как он тогда раздраженно говорил мне: "Клава, это мозг дома. Не лезь сюда со своими влажными тряпками, когда убираешься, тут все слишком сложно для женского ума".

Сейчас этот высокотехнологичный мозг плавился. Гладкая декоративная панель почернела и пошла уродливыми, маслянистыми пузырями. Из-под расплавленного пластика с агрессивным, змеиным шипением вырывались снопы оранжевых искр. Они падали вниз, на идеальный дубовый паркет и прямо на массивную хромированную ручку замка, оставляя после себя дымящиеся черные точки.

Я инстинктивно сделала шаг назад. Мой разум, привыкший работать с сухими фактами и архивными документами, мгновенно оценил физику процесса. Тяжелая входная дверь из легированной стали. Металлическая ручка, на которую сверху непрерывным дождем сыплется пробивающий ток. Взяться за этот кусок металла сейчас, пытаясь открыть механическую задвижку изнутри, означало сыграть в глупую русскую рулетку с электричеством.

Выйти на лестничную клетку было невозможно. Идеальный дом Леонида окончательно превратился в идеальную, смертельно опасную ловушку.

Я вернулась на кухню, стараясь ступать мягко, словно резкое движение могло спровоцировать новый взрыв. Поставила парафиновую свечу на маленькое фарфоровое блюдце. Тени от пламени нервно заплясали на гладких фасадах шкафов, превращая привычную, выверенную мебель в нагромождение темных скал. Правый указательный палец, туго стянутый утренним аптечным бинтом, заныл от напряжения.

Достав из кармана домашних брюк смартфон, я нажала на боковую кнопку. Экран мигнул тусклым, больным светом. Индикатор батареи светился тревожным красным цветом - четыре процента. Из-за постоянных скачков напряжения умные розетки весь день работали с перебоями, а беспроводная зарядная станция так и не дала телефону питания. У меня было время ровно на один короткий, конкретный звонок.

Пальцы привычно, на чистом мышечном рефлексе, легли на холодное стекло экрана, чтобы открыть список контактов. Сорок лет я точно знала, кому звонить, если течет кран, глохнет мотор или искрит проводка. Буква "Л". Леонид.

Я смотрела на знакомые буквы его имени, и внутри меня разворачивалась холодная, безжалостная картина. Мой муж сейчас наверняка находился в элитном поселке. Усталый, с серой от недосыпа кожей, он монтировал чужую террасу на пронизывающем сквозняке для женщины, которая пахнет тяжелыми духами и отдает ему приказы. Если я позвоню, он, конечно, примчится. Примчится не из любви ко мне, а из ревности к своему сломанному творению. И это даст ему право снова войти в мою квартиру хозяином. Посмотреть на меня снисходительно, тяжело вздохнуть и сказать свою любимую фразу: "Клава, ну вот что бы ты без меня делала? Я же говорил, не трогай то, в чем не разбираешься".

Я сглотнула сухой, пропахший гарью воздух. Мой большой палец скользнул ниже по списку.

Володя. Сын.

Память тут же услужливо подкинула свежую, отвратительную картинку: челюсти моего взрослого мальчика, мерно пережевывающие мой творожный сырник на тесной кухне. Его отводящие взгляд глаза и раздраженный, трусливый голос: "Мам, будь мудрее, мне с отцом ссориться нельзя, он нам проводку делает бесплатно".

Во рту снова появился тот самый тошнотворный вкус сухого пепла. Если я позвоню Володе, он начнет охать, запаникует, обвинит меня в неосторожности и в итоге сам перезвонит отцу, потому что так проще и удобнее для него самого. Он снова продаст мою слабость за отцовское одобрение и денежный перевод.

Нет.

Я пролистала список до конца. Нажала на кнопку вызова.

Гудки в динамике казались неестественно громкими, они отдавались пульсацией в висках.

- Ольгина? - скрипучий, старческий голос Варлама прозвучал после пятого гудка. На заднем фоне играла какая-то старая джазовая пластинка. - Чего не спишь? Смолой надышалась над своими битыми черепками?

- Варлам, у меня горит коридор, - произнесла я абсолютно ровным, безэмоциональным голосом.

Удивительно, но внутри меня не было ни капли бабьей паники. Ни желания рыдать в трубку, ни потребности умолять о срочном спасении. Только ледяная, хирургическая сосредоточенность человека, который решает задачу.

- Точнее, распределительный электрощиток над входной дверью, - уточнила я, глядя в темноту коридора. - Автоматы, видимо, выбило, но там продолжает плавиться пластик.

В трубке повисла тишина. Музыка на фоне сухо щелкнула и стихла - видимо, старик снял иглу с винила.

- Пожарных вызывала? - голос антиквара разом потерял всю свою привычную колкую иронию, став жестким и по-мужски собранным.

- Нет открытого огня. Просто тление и искры. Но щиток висит прямо над металлической дверью. Искры падают на ручку замка. Я не могу выйти, дверь под напряжением. ЖЭК не отвечает, у них в аварийке вечно линия занята.

Варлам тяжело, с хриплым присвистом выдохнул в динамик.

- А где твой гениальный электрик? Муж который. Или сынуля твой где? Звони им, Ольгина, пусть летят спасать свое золотое имущество.

Я смотрела на подрагивающее пламя хозяйственной свечи. Воск медленно плавился, стекая прозрачной, горячей каплей на белый фарфор блюдца.

- Их здесь больше нет, Варлам. И никогда не будет. У меня больше нет своих мужиков.

Короткая пауза на том конце провода была красноречивее любых сочувственных речей. Старик все понял. В его возрасте люди уже не задают глупых вопросов и не читают нотаций, они просто констатируют факты.

- Понял тебя, Клава, - впервые он назвал меня по имени, а не по девичьей фамилии. - У меня тут в соседнем с тобой квартале живет один человек. Архитектор, но руки у него откуда надо растут. Он мне должен большую услугу за сложную реставрацию старого портсигара. Я ему сейчас наберу, он придет быстрее любой вашей аварийки. Ключ от общего тамбура на этаже у кого? У Петровой из двести пятнадцатой квартиры?

- Да, она старшая по этажу.

- Жди. В дверь не лезь руками, убьет. И это... дыши через мокрое полотенце, если совсем чадить начнет.

Телефон в моей руке издал короткий, жалобный писк. Экран моргнул красным светом и погас окончательно. Черный, мертвый прямоугольник холодного стекла. Связь с внешним миром была отрезана.

Я положила бесполезный аппарат на столешницу. На кухне было тихо. Слишком тихо. Часы на дорогой духовой печи не светились, электронные таймеры умерли. Только из коридора доносилось слабое, потрескивающее шипение остывающего пластика.

Запах гари становился гуще, он уже начал щипать глаза. Я взяла чистое кухонное вафельное полотенце, намочила его остатками питьевой воды из стеклянного графина и положила на колени, чтобы приложить к лицу, если едкий дым пойдет на кухню.

В тусклом, колеблющемся свете парафиновой свечи на измятой крафтовой бумаге стояла огромная изумрудная ваза. Та самая коллекционная майолика эпохи модерна, которую Варлам дал мне утром в виде жесткого вызова.

Я придвинула ее ближе к себе. Осторожно провела подушечками здоровых пальцев левой руки по холодной, глянцевой поверхности керамики. Пальцы наткнулись на шершавый, выпуклый рубец. Японский лак уруси, который я всю ночь кропотливо смешивала с мельчайшей золотой пудрой, уже схватился, превратившись в монолитный камень. Золотые швы, пересекающие вазу вдоль и поперек сложной геометрической паутиной, тускло, но благородно мерцали в желтом свете пламени.

Я смотрела на эту вазу, обхватив ее тяжелые, массивные бока ладонями, и вдруг отчетливо, до звона в ушах поняла одну невероятно простую вещь.

Каких-то пару дней назад, в этой же самой кухне, я сидела на полу, скорчившись у нижних ящиков, и выла от отчаяния из-за перегоревшей умной лампочки. Я захлебывалась слезами, размазывая кровь по руке, чувствуя себя выброшенной на обочину, старой и абсолютно беспомощной деталью чужого интерьера. Уход Леонида выбил из-под меня опору, заставив поверить в собственную тотальную никчемность.

А сейчас я сидела запертая в обесточенной квартире на двадцать пятом этаже, задыхаясь от запаха жженой резины. Мой идеальный высокотехнологичный мир искрил, вонял и разваливался на куски. Жизнь, которую Леня выстраивал сорок лет, отторгала меня самым физическим образом.

Но я больше не плакала.

Внутри меня стояла звенящая, холодная тишина. Я чувствовала себя точно так же, как эта старинная майолика. Разбитой вдребезги из-за чужой банальной небрежности, но собранной заново моими собственными руками. Леонид оставил мне пустую коробку с хитроумными долгами и умными датчиками, которые оказались не способны пережить скачок напряжения в городской сети. Его сложные, хваленые системы сгорели при первой же серьезной нагрузке.

А мои золотые швы держали форму.

Моя боль от измены, мое унижение от предательства единственного ребенка, мои растоптанные годы покорности - все это было моим личным золотом. Оно въелось в трещины, застыло и сделало меня монолитной. Я больше не боялась ни темноты, ни замкнутого пространства, ни одиночества. Я впервые за шестьдесят пять лет была абсолютно уверена в том, что справлюсь сама. Даже если мне придется сидеть при свечах до самого утра, закрывая лицо мокрой тканью. Я не пропаду.

Я прижалась щекой к прохладному, неровному боку изумрудной керамики, закрыв воспаленные глаза.

Сквозь глухую тишину обесточенного дома, сквозь толстые бетонные перекрытия вдруг пробился низкий, утробный гул. Лифт. Он двигался по старой шахте, тяжело постукивая натянутыми тросами.

Гул плавно стих. Двери лифта с характерным металлическим лязгом разъехались в стороны на моем этаже.

По кафельной плитке лестничной клетки раздались шаги. Твердые, размеренные мужские шаги. Человек шел без суетливой спешки, но и без колебаний, точно зная, куда именно направляется в этой темноте.

Шаги остановились у двери нашего общего тамбура. В замочной скважине сухо, с легким скрежетом провернулся чужой ключ - видимо, Варлам действительно успел дозвониться до соседки.

Кто-то вошел в общий коридор. Тяжелые шаги прозвучали совсем близко и замерли прямо перед моей искрящей, пахнущей гарью и горелым пластиком металлической дверью.

Глава 13. Искра

Металл скрежетал по металлу мучительно долго. Звук неподатливого механизма эхом отскакивал от бетонных стен коридора, ввинчиваясь прямо в барабанные перепонки. Соседский аварийный ключ, который антиквар Варлам успел раздобыть у старшей по этажу, явно не желал входить в запасную скважину. Этим резервным, старомодным замком мы не пользовались с того самого дня, как Леонид установил на нашу дверь свою хваленую электронную систему с биометрическим сканером и плавными доводчиками. Умная система, которая должна была защищать наш покой и демонстрировать статус мужа, при первом же серьезном сбое сети превратилась в глухую, обесточенную ловушку.

- Давай же, - глухо донеслось с лестничной клетки.

Мужской голос прозвучал без раздражения, скорее с холодным, методичным упрямством человека, привыкшего доводить дело до конца. Еще один резкий поворот, сухой хруст ссохшейся внутри личинки заводской смазки, и тяжелая стальная створка наконец поддалась. Она с протяжным, низким стоном отошла внутрь.

Никакого картинного рева ветра, естественно, не случилось - лоджия в моей квартире была надежно застеклена, а тяжелые рулонные шторы намертво опущены аварийной автоматикой. Но в душную, пропитанную ядовитым озоном и едким горелым пластиком прихожую тут же хлынул плотный, отрезвляющий сквозняк подъезда. Он пах сырой хлоркой от утреннего мытья полов, холодной цементной пылью и простым человеческим спасением. Воздух, которым можно было дышать, не обжигая легкие.

Тьму прихожей разрезал плотный, ослепительно белый луч мощного диодного фонаря. Я рефлекторно прищурилась, прикрывая воспаленные глаза здоровой левой рукой.

- Клавдия Ивановна? - луч тут же вежливо скользнул вниз, выхватывая из темноты кромку моего идеального дубового паркета, на котором теперь чернели уродливые, маслянистые капли расплавленной пластмассы.

На пороге стоял высокий, чуть сутулый мужчина. Я сразу поняла, что это тот самый архитектор-реставратор, о котором по телефону говорил Варлам. В его появлении не было ни капли суетливого пафоса или позы героя, явившегося спасать слабую, беспомощную женщину. На нем была распахнутая темно-синяя демисезонная куртка, под которой виднелся потертый, но добротный вельветовый пиджак цвета мокрого асфальта. Вместе с ним в мой обесточенный, мертвый дом шагнул совершенно живой, густой запах. Запах влажной шерсти, прохладного вечернего города и качественного, чуть сладковатого трубочного табака. Эта терпкая, почти уютная базовая нота мгновенно вытеснила тошнотворную химическую вонь лениных проводов.

- Да, это я, - мой голос прозвучал сухо и на удивление ровно. Никаких слез, никаких дрожащих интонаций или жалоб. Я давно выплакала весь свой запас жалости к себе, сидя на полу в этой самой кухне пару дней назад.

- Андрей. Варлам просил зайти и посмотреть, что тут у вас искрит, - он перешагнул порог и аккуратно, без лишнего стука прикрыл за собой тяжелую дверь, чтобы не выстуживать квартиру окончательно и не пускать дым на лестничную клетку.

Он не стал метаться по коридору или задавать нелепые вопросы о моем самочувствии. Поставил на пол тяжелый кожаный саквояж, заметно потершийся на углах от частого использования. Затем поднял фонарь, направляя ровный круг света на стену над входной дверью. Туда, где чернели и еще слабо дымились остатки сложного многоуровневого распределительного щитка.

Я продолжала стоять у кухонного острова, опираясь о гладкую поверхность столешницы из искусственного камня. В моей правой руке, туго стянутой свежим марлевым бинтом, ритмично пульсировала тупая, горячая боль. Левую руку я инстинктивно, защитным жестом положила на прохладный, тяжелый край изумрудной вазы. На столе слабо подрагивало пламя хозяйственной свечи, установленной в белое фарфоровое блюдце. Тени от огня плясали на гладких фасадах шкафов, превращая мою стерильную кухню в декорации старого театра.

Андрей молча изучал масштабы катастрофы. Я смотрела на его профиль в отраженном свете фонаря. Жесткая линия челюсти, строгие очки в роговой оправе, спокойный, оценивающий взгляд человека, который привык работать с неподатливым материальным миром, а не с абстрактными теориями.

Мой бывший муж в такой ситуации уже прочитал бы мне часовую нотацию. Леня обязательно закатил бы глаза, тяжело вздохнул и обвинил меня в том, что я наверняка включила слишком много приборов одновременно, нарушив его гениальный баланс фаз. Он всегда искал виноватых, если его безупречная система давала сбой, и виноватой по умолчанию всегда оказывалась я.

Андрей же просто делал свою работу.

- Жить будете, - наконец резюмировал он, выключая агрессивный основной режим фонаря и переводя его на мягкий, рассеянный свет. Он закрепил прибор на верхней полке стеклянной обувницы. - Классическая физика, Клавдия Ивановна. И излишняя самоуверенность того, кто это проектировал. Вся эта дорогая электронная надстройка не выдержала банального скачка напряжения в городской сети. Эти новомодные реле слишком чувствительны к суровой реальности, они начали плавиться от нагрузки.

- Я могла сгореть? - прямо спросила я, глядя на почерневший фасад.

- Нет, - Андрей покачал головой, расстегивая тугие кожаные ремни своего саквояжа. Внутри мягко, глухо звякнул инструмент. - Умные датчики сгорели к чертям, но глубоко внутри, за декоративной панелью, стоит старый добрый механический автомат. Вводной рубильник. Он отсек питание до того, как огонь пошел по внутренним кабелям в стены. Топорно, но надежно. Ваш дом сейчас мертв, но абсолютно безопасен.

Его спокойный, деловой тон действовал на мою расшатанную нервную систему лучше любых успокоительных капель. Он не обращался со мной как с полоумной старушкой, которая боится темноты и нуждается в поглаживаниях по плечу. Он констатировал сухие технические факты, оставляя мне мое взрослое достоинство.

Я чуть расслабила напряженные плечи. Глубоко выдохнула.

Андрей, уже доставший из сумки шлицевую отвертку с массивной прорезиненной ручкой, обернулся на звук моего выдоха.

- Отойдите немного в сторону, я сейчас сниму оплавленную крышку, может посыпаться горячая сажа, - сказал он, делая шаг в направлении кухни.

Он протянул руку, чтобы поправить висящий на полке фонарь и направить луч прямо на себя, но свет скользнул по стене, мазнул по хромированной дверце холодильника и ударил прямо в центр моего кухонного стола.

Архитектор замер.

Отвертка в его руке так и осталась висеть в воздухе, не донесенная до щитка. Вся его дежурная, собранная соседская отстраненность испарилась в одну секунду, словно ее смыло ледяной водой. Луч фонаря, усиленный мягким, теплым мерцанием парафиновой свечи, упал точно на гигантскую изумрудную майолику эпохи модерна. Напольная ваза, которая еще сегодня утром лежала в картонной коробке Варлама грудой безнадежного, мертвого мусора, теперь стояла во всем своем тяжелом, монументальном великолепии. А по ее темно-зеленым, рельефным бокам, вдоль и поперек сложного растительного орнамента, бежали выпуклые, сияющие молнии.

Золотые швы. Настоящее, чистое золото мельчайшего помола, намертво въевшееся в черную, уже затвердевшую японскую смолу.

Андрей медленно опустил инструмент на край стеклянной тумбочки. Его шаги по паркету стали почти неслышными. Он подошел к кухонному острову так осторожно, словно боялся, что от лишнего колебания воздуха это потрясающее видение рассыплется в пыль.

Я не шевелилась. Моя спина выпрямилась сама собой. Я наблюдала за тем, как мужчина, чья профессия заключается в спасении исторического наследия, сталкивается с моим личным, выстраданным в бессонную ночь шедевром. Андрей остановился в полуметре от стола. Он не стал фамильярно хватать вазу руками или крутить ее за горлышко. Настоящие мастера, знающие цену чужому хрупкому труду, так никогда не делают. Он просто склонился над ней, жадно, профессионально впитывая детали.

- Толщина черепка больше сантиметра, - пробормотал он себе под нос, словно окончательно забыв о моем присутствии. - Глазурь невероятно фактурная. Свести такие выщербленные края без зазоров на неровной поверхности... Это адский, ювелирный труд.

Он перевел взгляд на стыки. В перекрестном свете диода и свечи золото казалось абсолютно живым, оно словно пульсировало внутри керамики, превращая бывшие уродливые трещины в драгоценные артерии, несущие новую жизнь.

- Уруси, - тихо, с глубоким выдохом произнес Андрей, и в его голосе прозвучало несомненное, стопроцентное уважение. - Настоящий японский древесный лак. Не дешевая синтетическая эпоксидка, которую сейчас льют в поточных мастерских. Вы не стали прятать изъян. Вы его подчеркнули и возвели в абсолют.

Он наконец оторвал взгляд от майолики и посмотрел на меня. В полумраке пропахшей гарью кухни наши глаза встретились.

Я прекрасно знала, что выгляжу сейчас совершенно нелепо и непрезентабельно. На мне был измятый домашний хлопковый костюм, пропитанный запахами холодного пота, едкого скипидара и липкого ночного страха. Мои волосы, которые я когда-то старательно, строго по расписанию закрашивала в каштан ради Лени, чтобы не казаться слишком старой, сейчас были просто стянуты в небрежный пучок на затылке. Я была немолодой, бесконечно уставшей женщиной в разрушенной, пропахшей дымом квартире.

Но Андрей опустил глаза на мои руки. На въевшуюся в кутикулу левой руки золотую пыльцу, которую не смогла вымыть ни одна жесткая щетка. На черные, смолистые пятна, намертво прилипшие к подушечкам пальцев. На плотный, белый бинт на правой руке. Варлам наверняка сказал ему по телефону какую-нибудь едкую глупость в своем фирменном репертуаре. Что-то вроде: "Иди спаси пенсионерку, которая надышалась клеем над своими битыми горшками".

Только вот Андрей больше не видел во мне брошенную жену-домохозяйку, не способную поменять перегоревшую лампочку. Я физически ощутила, как изменился вес его взгляда. Это был взгляд эксперта, который случайно нашел подлинник великого художника на пыльном, забытом всеми чердаке.

- Это ваша работа, - он произнес это не вопросительно, а утвердительно.

- Моя, - сухо ответила я. Я потерла чистой стороной ладони ноющее от напряжения запястье. - Варлам отдал мне эти осколки утром. Сказал, что вещь редкая, коллекционная, но ее уронили при переезде в новый дом. Хотел отдать в столицу на реставрацию, но решил проверить меня.

- Уронили, - невесело усмехнулся Андрей, и в его усмешке не было ни грамма иронии надо мной. - Такую тяжелую вещь после падения на бетон обычно списывают в тотал. Выбрасывают на свалку и забывают, потому что ремонт обойдется дороже покупки новой. А вы вернули ей форму за одну ночь. Практически в темноте.

Он выпрямился. Его широкие плечи в вельветовом пиджаке перекрыли часть холодного сквозняка из коридора. Запах трубочного табака окончательно смешался с ароматом расплавленного парафина, создавая в кухне странную, густую атмосферу старинного кабинета алхимика.

- Клавдия Ивановна, - Андрей сделал небольшую паузу, тщательно подбирая слова. В нем больше не было той торопливой готовности быстро починить чужой щиток и уйти домой к своим делам. - Я руковожу реставрацией усадьбы Строгановых в старом центре. Вы, наверное, слышали об этом проекте из городских новостей.