Развод в 65: От Любви осталась лишь Тень...

Мой сын Володя тоже смотрел на меня исключительно как на функциональный предмет. Когда предмет перестал бесперебойно выдавать заботу и посмел заявить о своей боли, Володя разозлился. Он потребовал, чтобы я немедленно склеилась обратно, замолчала и продолжила обеспечивать ему комфорт. Ни одному из этих мужчин не была нужна Клавдия. Им была нужна целая, исправная, удобная функция.

Я сжала фарфоровые половинки в руках так крепко, что острые края больно впились в ладони.

Но я больше не была функцией. Я была живой женщиной, которая сегодня утром швырнула в мусоропровод кусок дорогого сыра, а час назад своей собственной кровью доказала, что не вписываюсь в хирургическую стерильность этой квартиры.

Суть искусства Кинцуги заключается в абсолютном, безоговорочном принятии недостатков. Испорченная вещь не выбрасывается на помойку. Ее раны не пытаются трусливо замаскировать прозрачным клеем, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло. Трещины скрепляют специальным лаком, смешанным с пудрой из настоящего золота. Мастер подчеркивает разлом, делая шрамы главным украшением предмета. Разбитая чашка становится в сотни раз ценнее, уникальнее и прекраснее именно потому, что у нее есть история. У нее есть задокументированный опыт боли и возрождения.

Я отложила пиалу на плед и торопливо потянулась к меньшей обувной коробке. В ней хранились мои рабочие материалы.

Открыв крышку, я достала стеклянную баночку со специальным японским лаком уруси. Попыталась открутить металлическую крышку. Пальцы скользнули. Я обхватила крышку краем домашней футболки и с силой провернула. Ничего. За десять лет моего добровольного заточения лак намертво присох к резьбе, превратившись в камень. Старые колонковые кисти, лежащие рядом, стали жесткими, как проволока. Крошечные пробирки с золотой пудрой помутнели от сырости.

Старые материалы больше не годились для работы. Точно так же, как старые, заученные методы покорности и жертвенности больше не годились для моей новой жизни. Я не могла склеить себя тусклыми остатками прошлого, пропитанными ожиданием Лени с работы. Мне нужны были совершенно новые инструменты.

Я бережно соединила две половинки фарфоровой пиалы. Они идеально, без зазоров состыковались друг с другом, образуя целую форму. Я чувствовала приятную тяжесть этого предмета в своих руках. Внутри меня больше не было ни паники, ни желания звонить адвокату посреди ночи, ни потребности в громких клятвах о грядущей мести.

Там, где еще несколько часов назад была зияющая пустота и удушливый страх одиночества, теперь пульсировало холодное, профессиональное спокойствие мастера, оценивающего масштаб предстоящей работы. Мой семейный фундамент рухнул, но мои руки все еще были при мне. И они помнили свое ремесло.

Я аккуратно уложила пиалу обратно в бумагу. Закрыла коробки, но не стала перевязывать их бечевкой. Они понадобятся мне очень скоро.

Поднявшись с колен, я отряхнула пыль с брюк. Вышла из кладовки в темный коридор и нажала на тугой выключатель. Желтый свет погас, но тьма больше меня не пугала.

Завтра рано утром я не буду проверять телефон в ожидании сообщений от сына. Я не стану прислушиваться к звукам электронного замка, надеясь, что муж вернулся. Завтра утром я поеду в исторический центр города, в антикварную лавку к старому знакомому. Я куплю свежий, тягучий лак уруси, новые мягкие кисти и настоящую золотую пудру мелкого помола.

Мне предстояло проделать огромную работу. Сначала мне нужно было вылечить эту старую фарфоровую пиалу. А потом, шаг за шагом, заливая трещины чистым золотом, собрать из осколков саму себя.

Глава 10. Лавка древностей

Пневматические двери автобуса с шумным выдохом разъехались в стороны. Я ступила на неровную, выщербленную брусчатку исторического центра. Влага от вчерашнего дождя еще пряталась в глубоких швах между камнями.

Здесь город дышал совершенно иначе. Воздух не был пропущен через многоуровневые системы очистки, как в моем спальном районе новостроек. Он пах терпко и густо: прелой прошлогодней листвой, которую дворники сметали в кучи у чугунных оград, влажной кирпичной крошкой от старых фасадов и сладковатым, теплым духом свежих дрожжей из угловой пекарни. Это был живой, нестерильный запах настоящего времени.

Я сунула руки в глубокие карманы своего бежевого плаща. Ткань стала чуть жесткой и помятой после того, как я вчера насквозь промокла в ней на уличной скамейке, но мне было абсолютно все равно. Указательный палец на правой руке, туго замотанный белым аптечным бинтом, дергало ритмичной, тупой болью. Каждый удар сердца отдавался пульсацией под марлей. И эта простая, понятная физическая боль сейчас парадоксальным образом помогала мне не сойти с ума. Она работала как якорь, не давая мыслям снова сорваться в липкое, темное болото утренних воспоминаний об идеальном кожаном чемодане Лени и жующем сырник сыне.

До нужного адреса было минут десять пешком. Я шла мимо старых доходных домов, глядя на их облупившуюся лепнину. Раньше, гуляя здесь с мужем, я всегда смотрела на эти здания его глазами: Леня возмущался устаревшими коммуникациями, торчащими проводами и кривыми стенами. Ему везде виделся хаос, требующий немедленного хирургического вмешательства перфоратором. Сегодня я смотрела на эти дома и видела в них просто жизнь. Со всеми ее трещинами и шероховатостями.

Антикварная лавка "Эхо" пряталась в цокольном этаже здания с почерневшими от времени атлантами. Тяжелая дубовая дверь с облупившейся зеленой краской поддалась не сразу. Мне пришлось навалиться на нее плечом.

Над головой резко, с переливами ударил настоящий медный колокольчик. Его звон был глубоким, с долгим послевкусием - абсолютная противоположность вежливому, мертвому писку электронных замков в моей квартире.

Внутри стоял полумрак. Косые, пыльные лучи утреннего солнца с трудом пробивались сквозь узкие окна под потолком, выхватывая из темноты нагромождения чужих эпох. Здесь пахло так, как пахнет остановленное, но бережно хранимое время. Густой аромат пчелиного воска смешивался с резкой нотой скипидара, сухой книжной пылью и терпким духом крепко заваренного черного чая.

За массивным прилавком, больше похожим на старинное бюро, сидел Варлам Скороходов.

Варлам был из той породы людей, чей возраст определить невозможно. Сухопарый, с седыми волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке, в потертом кожаном жилете поверх фланелевой рубашки. На носу сидели маленькие круглые очки в роговой оправе, прикрепленные к шее потемневшей серебряной цепочкой. Он знал меня еще с тех далеких времен, когда я работала реставратором в городском библиотечном архиве, а он приходил туда оценивать редкие фолианты.

Сейчас он методично, с нажимом полировал куском жесткой фланели старинный латунный подстаканник. Металл тихо поскрипывал под его пальцами.

- Кого я вижу, - произнес Варлам не поднимая головы. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверная петля. - Сама идеальная жена инженера Вострикова спустилась в наше пыльное подземелье. Что, Ольгина, у вас там на двадцать пятом этаже отключили вакуум?

Он называл меня по девичьей фамилии. Всегда. Леню он откровенно недолюбливал за его технократический снобизм, а меня - за то, что я добровольно зарыла свой талант в землю ради чужих кастрюль.

Я молча подошла к прилавку. Вытащила руки из карманов плаща, положив их на прохладное, исцарапанное дерево. Варлам наконец поднял взгляд. Его прозрачные, выцветшие глаза цвета старого стекла прошлись по моему бледному лицу, задержались на воспаленных веках и безошибочно зацепились за толстый слой белого бинта на пальце.

Полировка подстаканника прекратилась. Варлам молча отложил фланель. Он не стал охать, не стал расспрашивать, где я так порезалась, и уж тем более не предложил мне накапать валерьянки.

Он просто повернулся к маленькому электрическому чайнику в углу бюро, плеснул кипятка в пузатый заварочный чайник и через пару минут придвинул ко мне разномастную, тяжелую фаянсовую чашку с отбитым краем.

- Пей, - коротко бросил он.

Я обхватила чашку обеими руками. Тепло пошло по озябшим ладоням. Чай был обжигающим, черным, почти дегтярным, с сильной горечью бергамота. Эта вязкая горечь показалась мне самым вкусным из того, что я пробовала за последние пустые дни.

- Леня ушел, - сказала я сухим, ровным голосом. Я смотрела прямо в чашку, на темную гладь чая, не пытаясь искать сочувствия в его глазах. - Собрал чемодан и переехал к женщине, которой чуть за сорок. Сказал, что задыхается рядом со мной. Устал от идеального покоя.

Варлам не перебил. Только тихо звякнул чайной ложечкой о блюдце.

- А вчера утром я ездила к Володе, - продолжила я, и голос предательски дрогнул, но я тут же взяла его под контроль. - Думала, сын поможет. Обопрет, так сказать, старую мать в трудный час. А Володя попросил меня не нагнетать и потерпеть. Ему с отцом ссориться невыгодно, отец ему проводку на даче бесплатно делает и ипотеку гасить помогает. Такие дела, Варлам.

Я сделала еще один медленный глоток. Я ждала чего угодно. Тяжелых вздохов. Дежурных фраз о том, что все мужчины одинаковы, а дети часто бывают эгоистичными. Утешительных похлопываний по плечу.

Но Варлам Скороходов не терпел банальностей. Он оперся локтями о прилавок, сцепил узловатые пальцы в замок и посмотрел на меня с холодным, жестким прищуром.

- И что ты от меня сейчас хочешь услышать, Ольгина? - его голос лязгнул сухим металлом. - Чтобы я погладил тебя по головке и сказал, какие они оба негодяи? Не дождешься.

Я удивленно вскинула глаза.

- Ты из кусков библиотечной пыли и битой глины шедевры делала, - чеканя каждое слово, произнес старик. - У тебя руки чувствуют материал так, как ни один лазерный сканер не распознает. А ты что с собой сотворила? Ты сидишь передо мной, как молью побитый ковер, только потому, что твой мужик решил поменять диван в гостиной.

Он ткнул сухим, кривым пальцем в сторону моей чашки.

- Ты же сама себя отменила сорок лет назад. Ты сама добровольно выписала себе должность бесплатной кухарки и поломойки при гениальном инженере. А теперь сидишь и жалуешься, что он с твоей должностной инструкцией согласился и уволил тебя за ненадобностью. С сыном то же самое. Ты его как банкомат с функцией выдачи заботы воспитала. Чего ты теперь ждешь? Что банкомат тебя обнимет и пожалеет?

Слова Варлама били наотмашь. Жестоко, без малейшей анестезии. Если бы мне сказали это вчера на грязной кухне у сына, я бы, наверное, сломалась окончательно. Но сейчас, в этом пропахшем воском полумраке, я чувствовала не обиду, а странное, обжигающее облегчение.

Варлам обращался не к брошенной, жалкой жене. Он обращался к мастеру, которого он во мне помнил. Он счищал с меня эту липкую коросту многолетней жертвенности жесткой щеткой, прямо до крови.

- Ты прав, - тихо, но твердо сказала я. - Я сама себя задвинула в угол. Но я пришла сюда не за сочувствием.

Я отодвинула пустую чашку на край деревянного стола. Расправила плечи, чувствуя, как натягивается ткань плаща.

- Мне нужен лак уруси. Свежий, тягучий, не пересохший. Две мягкие колонковые кисти нулевого размера. И золотая пудра. Самого мелкого помола, который у тебя только есть. Мои старые материалы за десять лет в кладовке превратились в камень.

Варлам долго смотрел на меня. В его прозрачных глазах что-то едва уловимо дрогнуло. Легкая, почти незаметная усмешка тронула уголки тонких губ. Он медленно кивнул, словно подтверждая какие-то свои внутренние мысли, и, кряхтя, поднялся со стула.

- Подожди здесь, - бросил он и скрылся в темноте подсобного помещения.

Я осталась одна в тишине лавки. С улицы доносился приглушенный толстыми стенами гул машин, но здесь время текло по своим законам. Я провела здоровой левой рукой по краю прилавка. Дерево было прохладным, шершавым, абсолютно живым. Оно видело сотни чужих драм, потерь и находок. Моя история была лишь одной из многих. Эта простая мысль неожиданно успокаивала. Моя личная катастрофа не была концом света. Это был просто конец определенного, затянувшегося этапа.

Варлам вернулся минут через десять. В руках он нес не только небольшие стеклянные баночки с лаком и бумажные пакетики с материалами, но и довольно объемную, тяжелую коробку из плотного серого картона.

Он со стуком поставил коробку на прилавок, прямо передо мной. Рядом аккуратно выложил флакон с густым, черным японским лаком, тончайшие кисти в прозрачных пластиковых футлярах и крошечную пробирку, в которой мягко мерцал настоящий золотой порошок.

Я потянулась к сумке за кошельком.

- Убери деньги, Ольгина, - резко осадил меня антиквар. Он положил свою морщинистую ладонь поверх картонной крышки. - Я не продам тебе эти материалы.

Я непонимающе нахмурилась.

- В смысле не продашь? Варлам, я могу заплатить. У меня есть с собой...

- Я дам их тебе бесплатно, - перебил он, и его глаза сузились. - Но при одном жестком условии. Открой коробку.

Я послушно потянула крышку вверх. Запахло старым картоном и сухой бумажной пылью. Внутри, переложенные толстыми слоями старой газетной бумаги и древесной стружки, лежали крупные, тяжелые керамические осколки.

Это была потрясающая, сложная майолика эпохи модерна. Огромная напольная ваза глубокого, насыщенного изумрудного цвета, с рельефным цветочным орнаментом. Судя по толщине черепка и характеру плотной глазури, вещь была редкой, тяжелой и невероятно дорогой. Но сейчас она представляла собой лишь горстку живописного мусора. Ваза была расколота на множество фрагментов самого разного размера. Некоторые края были неровными, выщербленными, с отколотыми кусками эмали. Это не простой прямой разлом, как на моей домашней пиале. Это была работа высочайшего уровня сложности. Настоящий вызов для рук реставратора.

- Это принесли на прошлой неделе, - буднично пояснил Варлам, внимательно наблюдая за тем, как мои пальцы инстинктивно, профессиональным жестом ощупывают острые края изумрудных осколков. - Выпала из рук у одной слишком нервной дамочки при переезде в новый дом. Вещь коллекционная. Я собирался отдать ее на серьезную реставрацию в столицу.

Он замолчал, выдерживая паузу. Воздух в лавке стал густым.

- Ты заберешь эти осколки себе, Клава. И мои материалы. Ты склеишь эту вазу. И сделаешь это так, чтобы я посмотрел на нее и ахнул.

Я подняла на него глаза. Мое сердце начало биться ровнее, но гораздо сильнее, отзываясь тупой болью в порезанном пальце.

- Ты хочешь, чтобы я сделала Кинцуги на фактурной майолике? Варлам, я десять лет не брала в руки инструмент. А это сложный материал, здесь толстый слой глазури, нужно выводить уровень...

- Ты из этого битого мусора сделаешь золото, - жестко припечатал Варлам, безжалостно отрезая все мои сомнения. - Ты вылечишь эту вещь. И если ты справишься... Если твои руки все еще помнят то, что давно должна была забыть твоя голова, вот тогда мы с тобой и поговорим о том, как тебе жить дальше. А пока - забирай и иди работай. Хватит жевать воспоминания.

Он сгреб баночки с лаком и пудрой, сунул их в плотный крафтовый пакет и положил поверх коробки.

Я смотрела на этого ворчливого старика и чувствовала, как внутри меня, сквозь глухое оцепенение и боль последних дней, начинает пробиваться острый, горячий росток профессионального голода. Варлам не давал мне милостыню. Он давал мне настоящую работу. Он возвращал мне меня саму.

Я не стала спорить. Молча кивнула, взяла пакет с лаком, затем аккуратно подхватила тяжелую картонную коробку, перенеся основной вес на ладони и предплечья, чтобы не тревожить пульсирующий под бинтом палец.

- Спасибо, Варлам, - только и сказала я.

- Дверь за собой прикрой поплотнее, сквозняк тянет, - буркнул он, снова берясь за свою фланелевую тряпку и тусклый латунный подстаканник.

Я вышла из лавки на шумную улицу. Медный колокольчик ударил вдогонку долгим, чистым звуком, который затерялся в шуме проезжающих машин.

Весеннее солнце окончательно пробилось сквозь серые тучи, осветив мокрые крыши старого города. Влажный ветер забрался под воротник плаща. Коробка в руках была тяжелой. Осколки внутри тихо, глухо постукивали друг о друга при каждом моем шаге по брусчатке.

Но в отличие от невидимых, грязных долгов и кредитов, которыми Леонид хитроумно обложил мою жизнь, вес этой картонной коробки казался мне абсолютно правильным. Осязаемым. Честным.

Я шла к автобусной остановке, бережно прижимая к груди чужой разбитый фарфор. И впервые за трое суток я не думала о коньячном чемодане мужа, о пустой квартире или предательстве сына. Мой мозг, привыкший во всем искать алгоритмы и решения, уже выстраивал сложную, многоуровневую технологию реставрации. Я представляла, как буду очищать края от пыли, как буду разводить вязкий лак, как тончайшая кисть ляжет на холодную керамику.

Глава 11. Золотые швы

В реставрации самое сложное - не склеить края, а заставить себя коснуться самого острого скола голыми руками.

Я сидела за кухонным столом. Умная диодная лента под навесным шкафчиком, которая вчера с таким сухим электрическим треском перегорела и оставила меня в темноте, по-прежнему была мертва. Я не собиралась звонить Леониду с просьбами о помощи. И искать электрика на ночь глядя в интернете тоже не стала. Вместо этого я просто принесла из нашей - теперь уже только моей - спальни старую настольную лампу с плотным бежевым тканевым абажуром. Включила вилку в уцелевшую розетку у холодильника.

Желтый, теплый, глубоко аналоговый свет выхватил из полумрака гладкую столешницу из идеального искусственного камня. На этом камне еще недавно остывал мой яблочный пирог. Теперь здесь лежала расстеленная плотная крафтовая бумага. Ее шершавая фактура приятно контрастировала с мертвенной холодностью кухонного гарнитура.

Передо мной стояла картонная коробка из лавки Варлама. Я осторожно сняла крышку и вытащила первый осколок изумрудной майолики. Он был тяжелым, холодным и массивным. Это не тонкий костяной фарфор, который крошится в пыль от одного неловкого движения или дуновения сквозняка. Это была основательная, монументальная вещь, созданная на века, но разбившаяся от чужой банальной небрежности. Искореженный край обожженной глины неприятно царапал кожу.

Указательный палец на правой руке, туго замотанный свежим аптечным бинтом, дергало ритмичной, тупой болью. Вчерашняя рана от лопнувшего плафона давала о себе знать с каждым ударом сердца. Мне пришлось адаптироваться: я крепко держала тяжелый осколок левой рукой, а кисть взяла правой, зажав тонкий деревянный черенок между большим и средним пальцами. Я старалась держать кисть так, чтобы не задевать пульсирующую повязку на указательном. Это было страшно неудобно. Это замедляло привычный ритм работы, кисть подрагивала, что немного злило. Но эта простая, понятная физическая боль удивительным образом заземляла меня, не давая мыслям снова сорваться в липкое болото тоски.

Я открыла стеклянную баночку со свежим японским лаком уруси. Воздух на кухне тут же наполнился резким, смолистым запахом древесного сока, влажной земли и терпкого скипидара. Этот густой, настоящий запах ремесла мгновенно вытеснил из квартиры въевшийся аромат лениного кедрового лосьона и сухой озон от его бесчисленных приборов. Квартира, лишенная хозяина, казалась сейчас притихшей, словно настороженно наблюдала за мной из темных углов длинного коридора.

Обмакнув кисть нулевого размера в черную массу, я поднесла ее к излому. Лак уруси был вязким, неподатливым, почти живым. Он не прощал суеты. Миллиметр за миллиметром я начала наносить состав на пористую, светлую сердцевину керамики. Затем отложила кисть на край крафтовой бумаги, взяла второй осколок и плотно прижала фрагменты друг к другу.

Раздался тихий, глухой щелчок состыковавшейся формы. Идеальное совпадение.

Детали были крупными. Мне приходилось с силой сдавливать их ладонями, удерживая вес на весу, пока густая смола не начнет схватываться. Мышцы предплечий напряглись, под мягкой тканью домашней кофты на спине выступила легкая испарина.

Пока руки совершали эту монотонную, физически тяжелую работу, мои мысли текли на удивление ясно и холодно. Я смотрела на черную полоску лака, выступившую на стыке, и препарировала свой собственный брак.

Мой муж всегда был перфекционистом. Он терпеть не мог изъянов, кривых линий и непредсказуемости. Если бы Леонид разбил такую вазу, он бы немедленно, брезгливо собрал осколки в совок и вынес на помойку, чтобы они не портили его идеальный интерьер.

Сорок лет я использовала в своей жизни совершенно другой клей - прозрачный клей женских уступок. Я годами замазывала невидимые трещины в нашей семье, чтобы никто, даже мы сами, их не заметил. Я сглаживала глухое раздражение Леонида по вечерам. Я оправдывала бытовой эгоизм Володи, когда сын воспринимал мою безотказную помощь как бесплатное приложение к своему комфорту. Я послушно закрашивала появляющуюся седину, чтобы не смотреться старухой рядом с подтянутым мужем, и добровольно спрятала свои карьерные амбиции в темную кладовку. Все ради того, чтобы фасад казался безупречным.

Я старалась сделать швы невидимыми. Леня просто привык к этой монолитной, удобной, обслуживающей функции. А когда иллюзия треснула от времени и моей собственной человеческой усталости, мой муж поступил так же, как поступил бы с битой вазой. Зачем возиться с ремонтом? Зачем принимать возраст и проблемы жены? Он просто перешагнул через осколки, аккуратно уложил свои кашемировые пуловеры в кожаный чемодан и пошел искать себе новую, неповрежденную вещь с плейлистом "Vanessa".

Прозрачный клей покорности больше не работал. Он рассохся и осыпался пылью.

Ночь перевалила за экватор. Огромный город за окном спал глухим, тяжелым сном. Тишину на моей кухне нарушало только мое собственное ритмичное дыхание да изредка гудящий компрессор холодильника.

Спина затекла от долгого сидения на жестком стуле. Шейные позвонки отозвались неприятным сухим хрустом, когда я попыталась повернуть голову. В шестьдесят пять лет ночные бдения над рабочим столом даются совсем не так легко. Тело требовало покоя. Я отложила в сторону кисть и помассировала левой рукой ноющий затылок, разгоняя застоявшуюся кровь.

На бумаге стояла почти полностью собранная ваза. Она была покрыта густой паутиной грубых, выступающих черных шрамов. Наступил главный, завершающий этап.

Я открыла крошечную стеклянную пробирку, которую днем дал мне антиквар. Внутри перекатывалась невесомая, бархатистая пудра самого мелкого помола. Настоящее чистое золото. Я набрала немного мерцающей пыльцы на сухую кисть с коротким ворсом и стала осторожно, круговыми движениями втирать ее в еще липкие, вязкие швы смолы.

Черные, уродливые трещины прямо на моих глазах начали меняться. Золото намертво въедалось в лак, вспыхивая в свете настольной лампы яркими, драгоценными венами на фоне глубокой, темной изумрудной глазури.

Легкая пудра слегка оседала на фалангах моих пальцев, пачкая загрубевшую кожу теплым, почти внутренним свечением. Я провела подушечкой большого пальца по готовому длинному шву. Он был слегка выпуклым, шершавым на ощупь, но невероятно, железобетонно прочным.

В искусстве Кинцуги изъян никогда не маскируют. Его намеренно подчеркивают, выводят на первый план, возводя в ранг главного достоинства предмета. Наблюдая за тем, как преображается расколотая майолика, я вдруг физически ощутила, как меняется структура внутри меня самой.

Моя потерянная из-за чужих амбиций карьера. Отложенные на потом поездки к морю, которые я променяла на новые перфораторы для мужа. Его циничное предательство. Бессердечный прагматизм моего собственного сына, пережевывающего утренний сырник на своей тесной кухне. Все это - мои личные сколы. Мне не нужно их прятать. Не нужно стыдиться того, что меня оставили, или делать вид перед соседями, что все в порядке. Моя боль, мое одиночество и мой долгий опыт - это мое золото. Они делают меня уникальной. Настоящей.

Леонид панически боялся стареть, поэтому сбежал в стеклянную новостройку к молодой женщине, пытаясь обмануть время. А я больше не собиралась ничего обманывать.

Свет за окном начал неуловимо меняться. Густая, непроницаемая чернота ночи медленно разбавлялась пыльным, серым предрассветным сумраком. Очертания голых веток старой липы во дворе становились четче, а воздух, тянущийся из приоткрытой на микропроветривание створки окна, стал пронзительно колючим и влажным.

Я вытерла излишки золотой пудры с керамики мягкой безворсовой тканью. Работа была завершена.

Я чувствовала навалившуюся всем весом усталость. Поясница ныла так, словно я разгрузила телегу с цементом, а глаза нещадно слезились от мелкой, ювелирной работы при тусклом направленном свете.

Медленно, опираясь левой рукой о столешницу, я поднялась со стула. Колени слабо дрожали. Я подошла к раковине. Осторожно, следя за тем, чтобы вода ни в коем случае не попала на плотный белый бинт, вымыла левую руку и кончики пальцев правой с жидким мылом, смывая въедливую пыльцу в металлический слив. Тщательно промокнула кожу бумажным полотенцем.