Развод в 60: Дальше я как-нибудь Сама!

На кухне я машинально чиркнула спичкой и поставила свой пузатый чайник на газовую плиту. Достала из шкафчика любимую глиняную кружку, бросила на дно щедрую щепотку сушеной мелиссы и веточку горного чабреца. Когда вода зашумела, я залила травы крутым кипятком, накрыла кружку блюдцем и стала терпеливо ждать, пока эфирные масла отдадут воде свой цвет и вкус.

Свинцовая усталость накатывала волнами, но ложиться спать я не собиралась. Я налила настоявшийся чай, обхватила обжигающую кружку озябшими ладонями и села на жесткий стул у окна, выходящего прямо на улицу.

Холодные сентябрьские сумерки быстро и безжалостно съедали яркие краски Заповедного Лога. В соседних домах один за другим загорались уютные желтые квадраты окон. Воздух за стеклом стремительно остывал, гарантируя те самые коварные заморозки до плюс пяти градусов, о которых так радостно вещало утреннее радио.

Я пила терпкий, обжигающий язык чай маленькими глотками, смотрела на ровный строй пухлых черных мешков за забором и просто ждала. До асфальтированной трассы от лесосеки было двадцать километров. Даже если Миша чудом поймал попутный лесовоз, остаток пути от поворота до нашего дома ему придется преодолевать на своих двоих. А ходить пешком мой муж с его больными, стертыми коленями и лишним весом очень не любил.

Скоро, совсем скоро на этой темнеющей дороге должен был показаться очень уставший, очень замерзший и невероятно злой пешеход. И я ни за что на свете не хотела пропустить момент его триумфального возвращения в лоно семьи.

Глава 3. Развод в 60

Старый амбарный замок принял удар сорок пятого размера с достоинством настоящего английского дворецкого. Он лишь сухо, почти интеллигентно лязгнул толстой чугунной дужкой о кованые проушины с внутренней стороны двора, но не поддался ни на миллиметр.

За массивными досками ворот кто-то тяжело, с присвистом выдохнул, а затем грязно и витиевато выругался.

Я стояла в темноте на веранде, плотно запахнув на груди толстую пуховую шаль, и слушала. Мой муж всегда открывал эту калитку именно так - пинком. С размаху, не утруждая себя поиском ключей по карманам. Ему нравилось заходить во двор шумно, заявляя о своем присутствии так, чтобы куры в курятнике приседали от страха, а я мгновенно бросала все свои дела и бежала разогревать ужин. Он был хозяином. Альфа-самцом на своей огороженной территории.

Но сегодня алгоритм дал сбой.

Сентябрьский туман уже начал ползти от кромки Заповедного Лога к нашему поселку. Густой, сизый, пробирающий до самых костей, он пах прелой листвой, мокрым асфальтом и теми самыми заморозками, которые синоптики радостно обещали нам еще утром. Температура стремительно падала, и я почти физически чувствовала, как ледяной воздух кусает Мишу за небритые щеки там, по ту сторону высокого деревянного забора.

- Вера! - рявкнул знакомый баритон. Голос сорвался на хрип. Двадцать километров по раскисшей глине лесовозной колеи явно не пошли на пользу его вокальным данным. - Какого черта тут заперто? Открывай немедленно!

Я не шелохнулась. Мне было тепло. Пахло сушеной мелиссой, чистым деревом и легкой ноткой дорогой голубой плесени, которая едва уловимо поднималась из вентиляционной трубы моего подвала. Это был запах моего личного, безопасного мира. Мира, в котором больше не было места чужим чистым кроссовкам с розовыми шнурками.

За забором послышалась тяжелая возня. Миша, судя по звукам, попытался навалиться на створку плечом. Снова лязгнул металл внутреннего замка. Отступив на шаг в кромешной темноте, муж глухо чертыхнулся - он споткнулся о шеренгу пухлых черных мешков, выстроенных мной вдоль забора на пыльной обочине.

- Что за хлам... - пробормотал он и, судя по резкому звуку, пнул один из пакетов.

Плотный глянцевый пластик, рассчитанный на строительный мусор, жалобно треснул. И в ту же секунду ночной влажный воздух взорвался.

Густой, удушливо-горький, по-настоящему ведьминский дух сушеной полыни взмыл над забором, сметая на своем пути запахи тумана и леса. Трава вдов и одиноких женщин сработала как химическое оружие. Я стояла на веранде и почти видела, как мелкая серебристая пыль оседает на его перепачканной куртке, забивается в нос, оседает горечью на языке.

Миша раскатисто чихнул. Потом еще раз.

- Вера! Ты совсем из ума выжила? - Он замолотил кулаками по доскам калитки так, что затряслись верхние перекладины. - Машину служебную угнала! Оставила меня в лесу без связи! Я на попутке с лесорубами трясся, потом пешком от поворота перся по грязи! А ну открывай, я замерз как собака!

Его голос дрожал от праведного гнева. Он искренне чувствовал себя жертвой. Ни капли раскаяния, ни тени сомнения в собственной правоте. Он просто испытывал чудовищное раздражение от того, что его привычный, комфортный сервис был внезапно нарушен. Словно он пришел в любимый мишленовский ресторан, а там вдруг поменяли меню, убрали его любимый стейк и заставили мыть за собой посуду.

Я медленно выдохнула, нащупала на стене выключатель и с щелчком перевела его в верхнее положение.

Мощный пятисотваттный галогеновый прожектор, висящий под козырьком крыльца, вспыхнул с легким гудением. Ослепительно белый, безжалостный свет залил двор и ударил прямо поверх забора, выхватив из темноты фигуру моего мужа.

Я неспешно вышла из тени веранды на верхнюю ступеньку крыльца.

С высоты моего положения Миша выглядел поразительно жалким. Куда девалась его медвежья грация и стать хозяина тайги? У ворот стоял грузный, сутулый пожилой мужчина. Его хваленые непромокаемые штаны были забрызганы рыжей глиной по самые колени. На лбу и щеках краснели огромные, вздувшиеся укусы таежного гнуса - сентябрьские комары не щадят тех, кто гуляет по лесу без репеллентов. А в руках, вытащенное за хвост из прорванного пакета, он нелепо сжимал жутковатое чучело куницы со стеклянными желтыми глазами. Полынная труха густо усыпала его плечи, делая похожим на обильно припорошенный пеплом вулкан.

Он прищурился от яркого света, поднял свободную руку, закрывая глаза, и наконец разглядел меня на крыльце.

- Верка... - выдохнул он, и в его голосе промелькнуло мимолетное облегчение. Он нашел свою прислугу. Сейчас все вернется на круги своя. - Ты чего устроила? Что это за пакеты на улице? Ты генеральную уборку на ночь глядя затеяла?

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри меня работает мой старый, надежный бухгалтерский счетчик. Я всю жизнь сводила чужие балансы, выискивая потерянные копейки в бесконечных колонках цифр. Но только сейчас я впервые проводила аудит собственной жизни. Сорок лет брака. Сорок лет идеальных отчетов перед обществом: сыты, обуты, дом полная чаша. И вот он - мой главный неликвидный актив. Стоит за забором в облаке полыни и держит мертвую куницу за хвост.

- Это не мусор, Миша, - мой голос прозвучал ровно, без истерических ноток и надрывов. Слова падали в холодный воздух как тяжелые, гладкие морские камушки. - Это твоя жизнь. Аккуратно упакованная. Я пересыпала твои свитеры полынью, чтобы моль не съела на новом месте. Я же хорошая жена, я всегда забочусь о твоих вещах.

Он замер. Чучело куницы безвольно повисло в его руке. До него начало доходить. Медленно, со скрипом, как доходит сигнал до старого телевизора с плохой антенной.

- Ты... из-за домика, что ли? - Он нервно дернул щекой, отбрасывая куницу обратно в порванный мешок. - Вера, кончай дурить! Подумаешь, интрижка! Я мужик, мне по статусу положено! Седина в бороду, бес в ребро, сама понимать должна. Что ты трагедию на пустом месте разводишь? Я же деньги в дом приношу! Я семью содержу!

Он включил свою любимую пластинку. Газлайтинг чистой воды, хотя Миша, конечно, таких умных столичных слов не знал. В его картине мира все было просто и логично: он добытчик, а значит, имеет право на маленькие слабости вроде молоденькой аспирантки на служебном кордоне. А жена должна проявить мудрость, поплакать в подушку, умыться холодной водой и пойти лепить пельмени.

- Ты ничего не разводишь, Миша, - спокойно ответила я, сильнее кутаясь в шаль. Запах моей чистой шерсти успокаивал. - И трагедий я не устраиваю. Трагедия - это когда тесто оседает. А у нас с тобой простая инвентаризация. И по ее итогам ты списан.

Он опешил. Мой деловой, ледяной тон сбил его с толку. Он ждал слез. Ждал, что я начну кричать про то, какая молодая у него девка, ждал, что я буду бить посуду и рвать на себе волосы. Он был готов защищаться от ревнивой бабы. Но он совершенно не был готов к разговору с хладнокровным аудитором. Я намеренно даже не упомянула любовницу. Это было бы слишком большой честью для девочки с экологичным ковриком.

- Так, все, хватит этого бабского цирка, - Миша решил сменить тактику и пошел в наступление. Он выпрямился, надул грудь и попытался включить начальника. - Я устал, я промерз насквозь. Открывай калитку. Щи грей. И водки налей. Завтра поговорим, когда ты перебесишься и успокоишься.

Он ударил ладонью по запертой створке ворот, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена и пора переходить к обслуживанию.

- Щей нет, - ответила я, не двигаясь с места.

- Что значит нет? - он искренне возмутился, словно я только что нарушила какойто священный закон мироздания. - Ты борщ вчера варила, целую кастрюлю!

- Борщ я вылила поросятам Вари Ломовой. Им нужнее. А кастрюлю тщательно вымыла с содой.

Слова про свиней стали для него последней каплей. Его лицо, освещенное прожектором, пошло некрасивыми багровыми пятнами. Эго альфа-самца было уязвлено насмерть. Его идеальный борщ, символ его абсолютной власти в этом доме, скормили скотине.

- Ах ты дрянь старая! - взревел Михаил, вцепившись толстыми пальцами в край забора. Суставы побелели от напряжения. - Ты что о себе возомнила?! Да кому ты нужна на старости лет! Попсихуешь и приползешь ко мне на коленях, как миленькая!

Я молчала, позволяя ему выплеснуть весь свой страх, замаскированный под ярость.

- Ты же без меня ноль! Пустое место! - кричал он в ночную сырость, брызгая слюной. - На одну свою нищенскую пенсию сдохнешь! С голоду загнешься в этом огромном доме! Дрова кто колоть будет? Крышу кто чинить будет? Ты же только сыры свои вонючие плесневелые в подвале крутить умеешь, да полы намывать! Я тебя из грязи достал, я тебя человеком сделал, а ты мне замок на ворота вешаешь?!

Его голос эхом отскакивал от спящих домов Заповедного Лога. Где-то вдалеке тревожно забрехала соседская собака. Мне стало его почти жаль. В своей слепой, непробиваемой гордыне он даже не замечал, как смешно и нелепо звучат его слова. Дрова уже давно колол нанятый мной студент из соседнего поселка, а крышу перекрывала бригада кровельщиков, работу которых я оплатила из денег, вырученных с продажи летней партии ферментированного чая. Миша годами был лишь громким фасадом в этом доме. Декорацией хозяина, которую я старательно поддерживала, чтобы не задеть его хрупкое мужское самолюбие.

Но декорации рухнули, открыв неприглядную пустоту.

Я шагнула к самому краю крыльца и оперлась руками о холодные деревянные перила. Свет прожектора ложился на мое лицо, и я точно знала, что Миша видит в моих глазах. Ни капли страха. Ни грамма сожаления. Только ледяное, кристально чистое равнодушие.

- Ты закончил? - спросила я, дождавшись, пока он сделает паузу, чтобы набрать в легкие воздуха для новой порции проклятий.

Он тяжело задышал, глядя на меня снизу вверх. Злой, растерянный, перепачканный грязью и полынью старик.

- Развод в 60, Миша, - произнесла я четко, разделяя каждое слово так, чтобы оно навсегда впечаталось в его память. Мой голос звучал звонко в морозном воздухе. - А дальше я как-нибудь сама.

Не дожидаясь его ответа, не давая ему шанса вставить хотя бы звук, я развернулась на каблуках. Полы моей тяжелой шали взметнулись в воздухе. Я подошла к входной двери, шагнула в спасительное тепло сеней и потянула за массивную медную ручку.

Дверь закрылась мягко, но с неотвратимостью гильотины.

- Вера! Стой! Открой, кому говорю! - донесся с улицы приглушенный, полный отчаяния рык, сопровождаемый новыми ударами в забор.

Я стояла в коридоре, прислонившись затылком к прохладному, гладкому дереву дверного полотна. Подняла руку и с приятным, маслянистым щелчком задвинула тяжелый стальной засов. Звук ударов за окном мгновенно отдалился, превратившись в бессмысленный фоновый шум, который меня больше не касался.

Дом окутала звенящая, глубокая тишина. В ней слышалось только мое собственное, ровное дыхание. Пахло мелиссой, сушеными яблоками и свободой. Я стянула с плеч шаль, повесила ее на деревянный крючок и впервые за этот бесконечный, сумасшедший день позволила себе просто закрыть глаза и сделать долгий, глубокий вдох.

Мост был сожжен. Пепел развеян. Впереди была только темнота новой, пугающей, но абсолютно моей жизни. И эту ночь мне предстояло пережить в одиночестве. Единственное, что связывало меня с прошлым - это мои дети. Мальчики, которых я любила больше жизни. Я открыла глаза, посмотрела на лежащий на тумбочке телефон и подумала, что завтра все станет проще, когда я услышу их голоса.

Они ведь мои сыновья. Они обязательно поймут. И поддержат.

В этой своей наивной, материнской уверенности я ошибалась так же сильно, как Миша ошибался в своей безнаказанности. Но этот счет мне предстояло оплатить только через несколько часов. А пока я просто пошла на кухню, чтобы заварить себе свежую кружку горячего чая.

Глава 4. Иллюзия материнства

- Мам, ты вообще на часы смотрела? Половина второго!

Голос моего старшего сына, сорокалетнего Евгения, звучал из динамика телефона сухо, с той знакомой смесью раздражения и снисходительности, которую обычно приберегают для бестолковых, медлительных подчиненных.

На заднем фоне тут же раздалось недовольное шуршание дорогого шелкового постельного белья и сонный, капризный голос моей невестки Алены: «Господи, Женя, ну что там опять у твоей матери? Завтра сложный день, мне в салон рано ехать…»

Я сидела за большим дубовым столом на своей кухне. В воздухе все еще висел легкий, успокаивающий аромат заваренной с вечера мелиссы, но внутри меня росла ледяная пустота. Остывшая кружка неприятно холодила ладони.

- Твой отец спит с аспиранткой на служебном кордоне, Женя, - произнесла я ровно. Я не собиралась смягчать углы. Свою порцию шока я сегодня уже получила, пришло время делиться. - Я собрала все его вещи, выставила за калитку и повесила амбарный замок. Я подаю на развод.

На том конце провода повисла тяжелая, густая тишина. Я почти физически видела, как Женя резко садится в постели, сбрасывая с себя остатки сна. Я ждала реакции. Ждала вопроса: «Мам, как ты?». Ждала праведного гнева в адрес отца. Инстинкт матери подсказывал, что сейчас взрослый, сильный сын, которого я вырастила, встанет на мою защиту.

- Ты что, с ума сошла? - наконец выдохнул Евгений. В его голосе не было ни капли сочувствия. Там плескалась откровенная паника. - Мам, тебе шестьдесят лет! Какой развод? Ты вообще понимаешь, какие репутационные проблемы ты мне сейчас создаешь?

Я моргнула, глядя на темное окно, за которым шумел ночной сентябрьский ветер.

- Репутационные проблемы? - тихо переспросила я.

- Именно! - Женя окончательно перешел на свой любимый корпоративный тон, которым он обычно распекал нерадивых поставщиков. - У меня на носу два крупных муниципальных тендера на лесозаготовку! Ты прекрасно знаешь, что без подписи и связей отца в районе мою фирму даже к конкурсу не допустят. А ты устраиваешь этот бабский цирк с замками на воротах!

- Бабский цирк? Женя, твой отец предал меня. Предал нашу семью.

- Мам, давай без лишней драмы, - перебил он жестко. - Отец - мужик. У него статус, должность, деньги. Седина в бороду, бес в ребро, это сплошь и рядом бывает. Погуляет и вернется. А ты будь мудрее. Закрой глаза, пусти его домой и не позорь нас на весь Заповедный Лог. Мне этот скандал сейчас поперек горла. Завтра же утром сними замок и извинись перед ним.

Щелчок. В моей голове словно сработал невидимый тумблер.

Я слушала сына и слышала точную, идеальную копию Михаила. Женя только что положил на одни весы сорок лет моей преданности, мою растоптанную гордость и мои бессонные ночи у его детской кроватки. А на другие весы он положил тендер на лесозаготовку.

И моя жизнь оказалась неликвидным активом.

- Спокойной ночи, Евгений, - ответила я совершенно чужим, металлическим голосом и сбросила вызов.

Не давая себе времени на жалость к самой себе, я тут же открыла список контактов и нажала на номер младшего.

Тридцатипятелетний Артур ответил после первого же гудка. Геймеры и непризнанные домашние гении в два часа ночи не спят. В трубке оглушительно щелкала механическая клавиатура, а на фоне кто-то истерично орал: «Куда ты хилишь, идиот, мы фланг сдали!».

- Да, мам, слушаю, только быстро, у меня катка сложная, - пробормотал Артур, явно жуя что-то на ходу.

- Я развожусь с отцом, Артур. Он мне изменил. Я выгнала его из дома.

Клавиатура смолкла. Раздался звук торопливого сглатывания. Если предательство старшего сына было циничным и расчетливым, то реакция младшего оказалась липкой и паразитической. Артур не стал на меня кричать. Он начал откровенно ныть.

- Мамочка… ну зачем ты туда поехала? - заскулил он обиженным тоном детсадовца, у которого отобрали любимую машинку. - Ну зачем ты лезешь в папины дела? Тебе дома не сидится?

- Я повезла ему пирог ко дню рождения.

- Блин, мам! Ты же все испортила! - голос Артура сорвался на визг. - Мы же с папой договорились! Он обещал мне через неделю, сразу после премии, перевести деньги на первый взнос за студию в городе! Я уже вариант нашел! А если вы сейчас начнете разводиться, имущество делить, он же мне ни копейки не даст! Он из принципа счет закроет!

Я сидела в полутемной кухне, одетая в старый шерстяной свитер, и смотрела на свои руки с коротко остриженными ногтями. Руки женщины, которая всю жизнь создавала уют для других.

- Значит, студию придется покупать самому, сынок. Устроиться на работу, например, - произнесла я.

- Мам, ну ты чего начинаешь? - заканючил Артур. - Мне для стартапа нужно правильное пространство, я не могу в офисе сидеть! Мамуль, ну пожалуйста. Потерпи. Сделай вид, что ничего не было. Ну поскандалили и хватит. Верни папу домой, подожди хотя бы годик ради меня, а? Я куплю квартиру, а потом делайте что хотите.

Они даже не спросили. Ни один из них.

Ни Женя, ни Артур не задали мне тот единственный, простой человеческий вопрос: «Мама, как ты себя чувствуешь?».

Для своих собственных мальчиков я была не живым человеком с разбитым сердцем. Я была удобным обслуживающим персоналом, который вдруг решил уволиться по собственному желанию и испортил всем комфортную жизнь. Угроза тендеру. Угроза новой квартире. Кто угодно, только не мать.

- Твой отец ночует на улице. Я его не пущу. И терпеть ничего не буду, - отрезала я и нажала красную кнопку отбоя.

Экран смартфона погас, погрузив стол во мрак. В усадьбе стояла такая глубокая, звенящая тишина, что было слышно, как в подполе с глухим стуком упало на земляной пол перезревшее яблоко.

Как пишут в дешевых мелодрамах, в этот момент героиня должна была зарыдать в голос, проклиная неблагодарных детей и жестокую судьбу. Но слез по-прежнему не было. Вместо них в груди разрасталось холодное, упрямое чувство правильности происходящего. Гнойник, зревший годами, наконец-то лопнул.

Мой личный, проверенный годами механизм борьбы с паникой снова требовал действий. Порядка. Стерильности.

Я встала из-за стола, подошла к стене и включила яркий верхний свет. Кухня мгновенно преобразилась, хирургически четко обрисовав мою новую реальность. Я целенаправленно подошла к огромной двухдверной морозильной камере, занимавшей почти половину пространства у окна. Это был настоящий алтарь моего материнства.

Я потянула за массивную ручку. На меня пахнуло ледяным, сухим холодом.

Внутри морозилки, отсортированные с бухгалтерской дотошностью, лежали десятки плотных пластиковых контейнеров. На каждом был аккуратно наклеен бумажный стикер с датой и названием.

«Пельмени для Жени. Много перца». Он любил только домашние, слепленные моими руками, покупные его нежный желудок не принимал.

«Блинчики с мясом для Артура».

«Сырники домашние. Ваниль».

Сотни часов моей жизни. Килограммы лучшего фермерского мяса, отборная мука, стертые в кровь пальцы на терке. Моя замороженная, законсервированная, никому не нужная любовь в чистом виде.

Я выдвинула нижний ящик шкафа и достала оттуда еще один стодвадцатилитровый черный мешок для строительного мусора - точно такой же, в какие я сегодня вечером паковала пропахшие табаком свитеры мужа. С сухим треском развернула плотный глянцевый пластик.

- Вы просили меня быть мудрее, мальчики, - произнесла я вслух, и мой голос эхом отскочил от кафельных стен. - Я стала очень мудрой. Прямо с этой секунды.

Я взяла первый контейнер с пельменями и безжалостно швырнула его на дно черного мешка. За ним полетел второй. Третий. Пакеты с замороженными блинчиками падали вниз с глухим, тяжелым стуком. Я работала быстро, методично, словно робот на конвейере. Мои руки замерзли, покраснели от льда, но я не останавливалась до тех пор, пока огромное нутро морозильной камеры не засверкало пугающей, стерильной пустотой.

Завязав горловину неподъемного мешка на крепкий двойной узел, я поволокла его по полу в сени, чтобы завтра утром отдать содержимое соседским дворовым собакам. Пусть едят. Им нужнее.

Пуповина была перерезана. Окончательно и бесповоротно.

Вернувшись на кухню, я закрыла дверцу пустой морозилки. Мотор агрегата тихо гудел, работая вхолостую. Я прислонилась лбом к холодному белому металлу и закрыла глаза. Выбросив эти запасы, я выбросила свое прошлое. Но вместе с ним я уничтожила и свою еду. Завтра утром мне предстоит сесть за этот дубовый стол с тетрадью и калькулятором, чтобы попытаться понять самую главную вещь: как свободной, но совершенно нищей женщине в шестьдесят лет выжить на одну пенсию.

Глава 5. Инвентаризация жизни

Минус восемнадцать тысяч четыреста рублей.

Я с такой силой вдавила кнопку с пометкой «равно» на старом пластиковом калькуляторе, что она жалобно хрустнула и на секунду залипла в сером корпусе.

Экранчик мигнул, но цифра никуда не исчезла. Она смотрела на меня с мутного дисплея, пульсируя в такт глухим ударам моего сердца.

Я сидела за большим дубовым столом на кухне. На мне все еще был вчерашний колючий шерстяной свитер и потертые джинсы. Я так и не смогла заставить себя переодеться ко сну, проведя остаток этой бесконечной ночи в скрипучем кресле-качалке без сна. За окном серебрилась густая сентябрьская изморозь. Синоптики не обманули - ночью действительно ударил первый таежный заморозок. Тонкий, колючий слой инея покрыл черные строительные мешки, сиротливо жмущиеся к забору с уличной стороны.

Михаила там не было. Ушел. Растворился в холодном тумане Заповедного Лога, спасаясь от холода. Двор за окном выглядел пугающе чистым, пустым и каким-то звонким.

А вот моя рабочая тетрадь в мелкую клеточку пустой не была. Весь этот ранний утренний час я занималась тем, что умела делать лучше всего в своей прошлой, дозамужней жизни - сводила дебет с кредитом.

В левую колонку я аккуратно, своим выверенным бухгалтерским почерком, вписала размер пенсии. Куцая, насмешливая цифра, похожая на издевательскую государственную подачку. А в правую колонку ложилась суровая, неотвратимая реальность моего нового статуса свободной женщины.

Счет за электричество - он всегда был огромным, потому что в моем подвале круглосуточно работают промышленная вытяжка и увлажнители воздуха для сыров. Налог на землю. Оплата плановой откачки септика.

Но главной, самой прожорливой статьей расходов были дрова. Сруб, в котором мы прожили сорок лет, жрал березовые чурки с аппетитом голодного дракона. Раньше Миша просто делал один звонок в контору, и казенный лесовоз вываливал нам отборный сухой кругляк прямо к воротам. По служебной квоте лесничего. За сущие копейки, а иногда и вовсе за бутылку хорошей наливки. Теперь за два грузовика дров местный частник сдерет с меня полную коммерческую цену. Плюс оплата студенту Владу из соседнего поселка за колку.

Я подперла щеку холодной ладонью и усмехнулась. Лишенная малейшего намека на веселье улыбка болезненно растянула сухие губы.

Как же виртуозно, как технично мой муж выстроил эту финансовую западню. Годами он капля за каплей вливал в мои уши сладкий яд патриархальной заботы.

- Зачем тебе возвращаться в свою бухгалтерию, Верочка? - говорил он снисходительно, поглаживая меня по плечу после рождения второго сына. - Копейки эти казенные считать? Сплетни в конторе собирать? Я добытчик. Моя жена горбатиться на чужого дядю не будет. Сиди дома, создавай уют, вари свое варенье. Дом должен дышать выпечкой, а не твоими квартальными отчетами.