Измена: На обед теперь только Пельмени, Милый!

Пятнадцать граммов. Я сидела на мокрой, местами облупившейся деревянной скамейке у подъезда и бездумно, словно сломанные весы, взвешивала на ладони скомканные листы бумаги.

Ровно пятнадцать граммов весили двадцать лет моей жизни. Тысячи безупречно выглаженных рубашек, галлоны прозрачного диетического бульона, сваренного с хирургической точностью, бессонные ночи над сложнейшими формулами калийных подкормок и вся моя научная гордость - все это теперь умещалось в три листа дешевой, пористой офсетной бумаги. Адвокат Леонида умудрился спрессовать мою судьбу в сухой, безжалостный юридический абсурд.

Оказывается, то, что я годами молча обслуживала капризный желудок мужа и ходила на цыпочках, пока он спал после своих «изматывающих» смен в частной клинике, на языке юриспруденции называлось красивыми, тяжеловесными терминами. «Софинансирование совместного быта» и «создание психоэмоционального комфорта для научных изысканий ответчицы».

Я горько, надрывно усмехнулась, глядя на мокрый асфальт, усыпанный прелыми, гниющими листьями тополя. Вспомнился тот самый вечер, когда я впервые поняла, что мой гибрид «Ледяное пламя» стабилен и готов к первым заморозкам. Я тогда вернулась из лаборатории НИИ совершенно окрыленная, с горящими глазами, готовая поделиться своим триумфом. А мой «надежный семейный тыл» в бордовых очках от Гуччи встретил меня раздраженным шипением, потому что я слишком громко хлопнула входной дверью и сбила ему ауру расслабления перед телевизором. Я праздновала свой научный прорыв молча, заперевшись на кухне с чашкой остывшего чая, чтобы не тревожить его чувствительную нервную систему. И теперь он нанял стряпчего, чтобы юридически оформить эту самую тишину как свой выдающийся вклад в мировую ботанику.

Мелкий, колючий ноябрьский дождь оседал на моем бежевом плаще, накинутом в спешке прямо поверх домашней трикотажной кофты. Голые ступни в осенних полуботинках уже начали противно неметь от ползущего снизу холода, но я этого почти не замечала.

Моя знаменитая магия прагматизма, которая так безотказно хранила меня последние недели, дала катастрофический сбой. Я физически чувствовала, как этот проклятый документ отравляет воздух вокруг меня. От бумаги разило въедливой типографской краской, дешевым канцелярским клеем и той стерильной, бездушной подлостью, которая способна убить любую живую идею вернее самого жестокого ноябрьского заморозка. Этот липкий запах безжалостно вытеснял с моей кожи родные ароматы утреннего эспрессо, влажного торфа и теплого дома. Я чувствовала себя так, словно кто-то подошел сзади с огромной ржавой лопатой и перерубил мой главный стержневой корень, оставив медленно, мучительно засыхать на холодном ветру.

Тишину спального района внезапно разорвал звук, поразительно похожий на предсмертные хрипы сломанной кофемашины, в которую забыли залить воду.

Я медленно, словно сквозь толщу мутной воды, подняла голову. Из серой пелены моросящего дождя вынырнула процессия, абсолютно чужеродная для нашего потрескавшегося дворового асфальта.

Впереди, тяжело и обреченно переваливаясь на коротких кривых лапах, шел Кодекс - мопс невероятной, выдающейся степени уныния. Он был похож на пережаренную сардельку, которая всем своим видом выражала глубочайшее, философское презрение к лужам, осени и человечеству в целом. А на другом конце натянутого кожаного поводка возвышался Карл Генрихович.

Наш сосед-мизантроп даже мусорный пакет выносил так, словно направлялся на экстренное заседание Палаты Лордов. Сегодня на нем был безупречный твидовый костюм-тройка цвета темного графита и дорогое кашемировое пальто, на широком воротнике которого искрились крошечные капли дождя. Над его головой куполом раскрывался огромный черный зонт-трость с серебряным набалдашником на ручке. Старик вышагивал между лужами с грацией сапера на минном поле.

Карл Генрихович остановился напротив моей скамейки. Он окинул меня долгим, немигающим взглядом выцветших, но по-прежнему пронзительно колючих глаз. Я была единственной жилицей в нашей серой пятиэтажке, кто никогда не сюсюкал с его задыхающейся собакой и не пытался завести с ним пустые, бессмысленные светские беседы о погоде у почтовых ящиков. Кажется, именно за этот спасительный цинизм старик меня молчаливо, по-своему уважал. И то, что я сейчас сидела в луже с потерянным видом, явно нарушало его личный эстетический баланс двора.

- Варвара Николаевна, - его голос прозвучал сухо и скрипуче, как старый пергамент, который разворачивают впервые за сто лет. - Вы выглядите как несчастный корнеплод, забытый нерадивым фермером в зоне рискованного земледелия. Что именно заставило вас удобрять эту муниципальную скамейку своим очевидным, кричащим отчаянием?

У меня совершенно не было сил язвить в ответ. Слова застряли в горле колючим, непроглатываемым комом. Я просто разжала онемевшие пальцы и молча протянула ему скомканную досудебную претензию.

Карл Генрихович брезгливо приподнял густую седую бровь. Он медленно стянул одну кожаную перчатку, взял бумаги двумя длинными, сухими пальцами, словно это была дохлая, заразная мышь, и извлек из нагрудного кармана пальто стильное пенсне на тонкой золотой цепочке.

Пока старик вчитывался в убористый текст, Кодекс подошел к облупившейся ножке моей скамейки, меланхолично обнюхал мокрое дерево и попытался на него помочиться. Но, видимо, счел это действие слишком энергозатратным для такой мерзкой погоды и просто уселся задом прямо в холодную лужу, тяжело, со свистом вздыхая.

Внезапно Карл Генрихович замер. Его острый взгляд споткнулся о какую-то строчку в самом начале документа.

- Лобов Леонид Аркадьевич... - медленно, по слогам прочитал старик, словно пробуя имя моего бывшего мужа на вкус и находя его отвратительным. Лицо соседа начало стремительно меняться, приобретая брезгливо-хищное, почти плотоядное выражение. - Тот самый Лобов? Ваш бывший супруг? Офтальмолог из частной клиники за углом?

Я непонимающе кивнула, плотнее запахивая полы тонкого плаща от очередного порыва ледяного ветра.

- Какая поразительная, кристально чистая клиническая наглость, - Карл Генрихович медленно опустил бумаги и посмотрел на меня поверх стекол пенсне. В его глазах зажегся недобрый, пугающий, почти юношеский огонь. - Пять лет назад этот ваш недоучка с манией величия выписал мне рецепт на очки для чтения. Он, видите ли, перепутал оси цилиндров для моего старческого астигматизма. В результате его, с позволения сказать, медицинского гения, я целую неделю здоровался лбом с дверными косяками в собственной квартире, пока не обратился к нормальному специалисту в столице. И этот косорукий бракодел теперь претендует на чужую интеллектуальную собственность?

Старик снова уткнулся в бумаги. Старческая сутулость, которая обычно делала его похожим на уставшего, нахохлившегося грифа, вдруг исчезла без следа. Он расправил узкие плечи, а его голос обрел стальные, лязгающие инквизиторские нотки. Передо мной стоял совершенно другой человек.

- Создание психоэмоционального комфорта... - зачитал Карл вслух и издал такой громкий, сухой лающий смех, что Кодекс испуганно хрюкнул, а с ближайшего голого тополя в панике снялась стая ворон. - Господи, какую же восхитительную, эталонную чушь пишут нынешние дипломированные юристы. Варвара Николаевна, этот документ - дырявое компостное ведро. Он угрожающе смердит на всю округу, но внутри нет абсолютно никакой структурной субстанции. Это чистый юридический вакуум, прикрытый дешевым словесным пафосом.

- Он наложит арест на мои патенты, - мой голос дрогнул, выдав с головой весь тот животный, первобытный страх, который сковал меня изнутри. - Карл Генрихович, если будет суд, мне закроют возможность продавать семена. Мой новый контракт с рестораном рухнет в тот же день. Министерство не даст мне грант. Леня просто уничтожит дело всей моей жизни, чтобы шантажом заставить меня отдать ему половину квартиры.

Сосед сложил листы претензии втрое идеальными, выверенными движениями балаганного фокусника и невозмутимо спрятал их во внутренний карман своего роскошного кашемирового пальто.

- Никто ничего не наложит, - отрезал он тоном, не терпящим даже намека на возражения. - До того как выйти на заслуженную пенсию и заняться духовным воспитанием этой шерстяной сардельки, я тридцать лет работал адвокатом по патентному праву. В девяностые и нулевые я отбивал сложнейшие изобретения у таких прожженных рейдеров, по сравнению с которыми ваш бывший муж - просто инфузория-туфелька, страдающая хронической изжогой.

Я сидела с приоткрытым ртом, чувствуя, как ледяные капли дождя беспрепятственно скатываются по моим щекам. Сосед-мизантроп, которого весь наш панельный дом считал просто ворчливым старым сухарем, ненавидящим людей, оказался глубоководной акулой юриспруденции.

- Я беру ваше дело, Варвара, - Карл Генрихович не спрашивал, он сухо констатировал факт. - Абсолютно бесплатно. Про боно, как говорят в наших просвещенных кругах. Исключительно ради глубокого садистского удовольствия раскатать раздутое самолюбие этого офтальмолога по паркету зала суда максимально тонким, ровным слоем. Мы потребуем у его защиты поминутный график его так называемого соавторства. Пусть докажет, что он думал о калийных удобрениях, пока вы гладили ему носки. Непрофессионализм должен быть наказан, а покушение на чужой талант - показательно уничтожено.

Он сунул затянутую в кожу руку в карман, извлек оттуда крошечный, заранее нарезанный кусочек дорогого, выдержанного пармезана и скормил его Кодексу. Мопс проглотил сыр не жуя, словно это была сургучная печать на невидимом, дьявольски выгодном для меня контракте.

Затем Карл Генрихович сделал шаг ко мне. Он протянул мне свою руку.

Я неуверенно, с замиранием сердца вложила свои ледяные, перепачканные землей пальцы в его ладонь. Сквозь перчатку я почувствовала жесткую, деловую, абсолютно безжалостную хватку хищника, который наконец-то почуял запах свежей крови после долгих лет скучной, вынужденной диеты.

В этот самый момент жуткое чувство удушья, которое выгнало меня из теплой квартиры на улицу, лопнуло, как тонкий мыльный пузырь. Моя внутренняя магия прагматизма с триумфом вернулась на свое законное место, стремительно разгоняя по онемевшим венам горячую кровь. Мороз больше не имел надо мной никакой власти. Я только что, совершенно случайно, приобрела самую ядовитую, самую непробиваемую юридическую броню во всем Старо-Коренске. И эта броня носила твидовый костюм и питала слабость к пармезану.

Карл Генрихович с неожиданной для его возраста силой потянул меня вверх, заставляя подняться со скамейки.

- Поднимайтесь, Варвара. Хватит удобрять местную осеннюю флору своими слезами, это абсолютно контрпродуктивно, - старик брезгливо стряхнул невидимую пылинку с рукава пальто и коротко дернул поводок мопса. - Идемте к вам. И заварите мне вашего самого злого, самого крепкого черного чая. Нам предстоит составить подробный план вскрытия этого офтальмологического недоразумения. А правосудие, как известно, категорически не терпит слабых напитков.

Я кивнула, стряхивая лишнюю влагу с бежевого плаща, и мы вместе шагнули в темноту подъездной двери, навстречу большой юридической войне. И почему-то я была абсолютно, кристально уверена, что на этот раз смертельные заморозки ударят совсем не по моей территории.

Глава 13. Анатомия юридического крючкотворства

- Этот ваш адвокат, Варвара Николаевна, явно черпал вдохновение на дне бутылки с очень дешевым, безнадежно скисшим портвейном, - сухой, скрипучий голос Карла Генриховича разрезал кухонное пространство без всяких прелюдий.

Я стянула мокрый бежевый плащ, повесив его на крючок в прихожей, и поежилась, обхватив себя руками поверх мягкой домашней кофты. Ледяной уличный озноб, пробравшийся через голые ступни, засунутые в осенние ботинки в спешке, постепенно отступал. На моей светлой кухне, где два десятилетия кряду сервировалась пугливая, диетическая еда для Лениного нежного желудка, теперь вершилось безжалостное правосудие.

Карл Генрихович сидел за моим столом в своем безупречном графитовом костюме-тройке, словно лорд-канцлер на выездном заседании. Рядом с ним стояла чашка того самого «злого» черного чая, который я заварила ему минуту назад. Под столом, издавая ритмичные звуки неисправного кузнечного меха, устроился мопс Кодекс. Воздух в квартире, еще недавно пахнувший паникой и дешевой типографской краской дурацкого иска, стремительно менял плотность. Теперь здесь витал терпкий аромат дорогого мужского парфюма с нотками сандала, крепкой заварки и въедливого, спасительного цинизма.

- Он пишет про «надежный семейный тыл», - старик брезгливо подцепил тремя пальцами скомканные листы претензии, словно это была зачумленная крыса. - Юридическая поэзия для бедных умом. В патентном праве, деточка, ваши безупречно выглаженные рубашки и паровые котлеты не имеют абсолютно никакого веса. Чтобы претендовать на урожай интеллектуальной собственности, нужно держать в руках метафорическую тяпку, а не просто лежать бревном возле теплицы, периодически жалуясь на метеоризм.

Дверь в коридор тихонько скрипнула. На пороге возникла Инна. На одном ее плече криво висел тяжелый школьный рюкзак, а кислотно-зеленый пучок на макушке выражал крайнюю степень удивления. Она переводила округлившиеся глаза с меня на соседа-мизантропа, который невозмутимо делал крошечный глоток из керамической кружки.

- Ого, - выдала дочь, вынимая из уха один белый наушник. - У нас утреннее заседание тайного ордена инквизиторов? Папе уже начали шить куклу вуду из старых носков?

- Мы препарируем иск твоего отца, Иннусь, - я устало опустилась на стул напротив Карла Генриховича, чувствуя, как внутри медленно разжимается тугая, холодная пружина страха. - Карл Генрихович любезно согласился нам помочь. На безвозмездной основе.

- Приветствую, юная леди, - старик чуть склонил голову, блеснув стеклами пенсне на тонкой золотой цепочке. - Ваша матушка сегодня утром едва не удобрила своими слезами муниципальную скамейку из-за вопиющей юридической безграмотности одного заносчивого офтальмолога. Пришлось срочно вмешаться ради сохранения эстетического баланса нашего двора.

Инна фыркнула, одобрительно подняла большой палец вверх и направилась к входной двери, на ходу застегивая куртку.

- Раскатайте его там в тонкий блин, Карл Генрихович! А то он вчера в трансляции Пипетки снова ныл, что мама лишила его зоны комфорта. Хорошего дня, инквизиция! - звонко хлопнула дверь.

Сосед проводил подростка долгим, нечитаемым взглядом и снова вернулся к бумагам.

- Вернемся к нашим сорнякам, - он требовательно постучал сухим костяшком пальца по столешнице. - Слова к делу не пришьешь, Варвара. Адвокат вашего мужа рассчитывает исключительно на психологический испуг. Следующим шагом они подадут ходатайство об обеспечительном аресте патента. Судья, не имея ни малейшего желания вникать в ботанические тонкости на этапе подготовки, может его легко удовлетворить до конца разбирательств. Арест означает, что вы не сможете продавать семена, заключать контракты и, что самое болезненное, получать ваши драгоценные государственные гранты. Нам нужно убить этот иск на подлете. Разрубить больной корень одним ударом.

Магия прагматизма внутри меня окончательно проснулась, безжалостно вытесняя жалкие остатки жертвенности.

- Что для этого нужно? - мой голос зазвучал ровно и по-деловому. Я спрятала заледеневшие ступни под теплый край домашнего пледа, брошенного на стул.

- Железобетонная, осязаемая фактура, - отрезал старик. - Журналы лабораторных исследований. Даты скрещиваний. Графики мутаций вашего перца. Нам нужно доказать суду непрерывный, самостоятельный, сугубо научный процесс, в котором присутствие вашего мужа ограничивалось исключительно поглощением кислорода в соседней комнате.

Я не стала терять ни секунды. Вытащила телефон и набрала номер Матрены Кормановны. Услышав слова «обеспечительный арест патента» и «угроза гранту», директриса НИИ выдала в трубку такую многоэтажную, витиеватую конструкцию из агрономических терминов и ненормативной лексики, что даже Кодекс под столом уважительно крякнул.

Ровно через сорок минут в мою дверь позвонили так, словно за ней стоял отряд быстрого реагирования.

Матрена влетела в прихожую подобно разгневанному советскому ледоколу, не знающему преград. На ней был ее неизменный строгий костюм мышиного цвета, на широких плечах блестели капли ноябрьского дождя, а в руках она сжимала тяжелую, необъятную брезентовую сумку. Вместе с ней в квартиру ворвался плотный запах озона, мокрого асфальта и монументальной административной ярости.

- Где этот иск?! - рявкнула она с порога, не тратя время на снятие обуви и прямиком маршируя на мою светлую кухню. - Если этот близорукий моллюск думает, что может безнаказанно наложить свои потные лапки на мой государственный миллионный грант, я его лично закопаю в четвертом парнике! Как фосфорное удобрение он принесет отечественной науке куда больше пользы!

Она резко затормозила у стола, наткнувшись на немигающий взгляд выцветших глаз Карла Генриховича.

Столкновение двух стихий было почти физически осязаемым. Изысканный аристократ-мизантроп в графитовом твиде и суровая хозяйка агро-института изучали друг друга в звенящей тишине.

- Матрена Кормановна, мой бессменный директор, - поспешно представила я, переводя дух. - А это Карл Генрихович. В прошлом - один из лучших специалистов столицы по патентному праву. Он наш адвокат.

Матрена прищурилась, профессионально оценивая идеальную осанку соседа, его надменный подбородок и золотую цепочку пенсне. Затем она с тяжелым, внушительным грохотом опустила брезентовую сумку прямо на мой обеденный стол.

- Если вы пустите этого урода по миру без штанов, Карл Генрихович, - густым басом произнесла директриса, нависая над столом, - я лично буду поставлять вам лучшие фермерские огурцы и отборный редис до конца ваших дней.

- Предпочитаю хороший выдержанный пармезан, сударыня, - сухо парировал старик, но уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии одобрительной улыбки. Альянс хищников был официально заключен. - Извлекайте ваши архивы. Посмотрим, из чего состоит этот ваш гений.

Из недр сумки на свет божий появились они. Толстые, потрепанные общие тетради на девяносто шесть листов. Журналы учета из личного несгораемого сейфа Матрены.

Они пахли так, как пахнет настоящая, невыдуманная жизнь. Застоявшимся лабораторным кофе, въедливым запахом аммиачной селитры, сухим торфом и тысячами часов моего кропотливого, методичного труда. На плотных страницах, исписанных моим убористым, мелким почерком, хранилась вся сложная родословная «Ледяного пламени». Засушенные листья-образцы, заложенные между страниц, тихо зашуршали.

Троица склонилась над столом. Я осторожно переворачивала страницы, чувствуя под подушечками пальцев шершавую фактуру бумаги.

- Так, - Карл Генрихович медленно водил по строчкам золотым пером своей дорогой ручки. - Смотрим ключевые фазы. Варвара, когда произошел первый значимый прорыв? Когда геном вашего распрекрасного перца приобрел ту самую генетическую устойчивость к заморозкам?

- Три года назад, - я уверенно ткнула пальцем в пожелтевшую страницу с графиками. - Вот записи. Ноябрь. Я тогда провела в лаборатории шестнадцать смен подряд. Ночевала на скрипучей раскладушке возле радиатора. Выверенная формула калийной подкормки сработала ровно семнадцатого ноября.

- Прекрасно, - старик поднял на меня глаза. - А теперь напрягите память, моя дорогая. Где в этот триумфальный момент находился ваш драгоценный соавтор, обеспечивающий вам столь необходимый психоэмоциональный комфорт?

Я нахмурилась, мысленно отматывая пленку времени назад. Ноябрь трехлетней давности. Теплица. Густой запах влажной земли. Мой щенячий восторг от первых результатов. Пустая, тихая квартира по вечерам...

И вдруг я замерла. Губы сами собой растянулись в широкой, совершенно неконтролируемой усмешке.

- В Ессентуках, - выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, искрящееся чувство абсурдности происходящего.

- Где? - Матрена нависла над столом, как тяжелая грозовая туча.

- В Ессентуках, в санатории закрытого типа! - я уже не могла сдерживать рвущийся наружу смешок. - У Лени тогда на фоне стресса в клинике якобы обострился его мифический гастрит. Он неделю лежал на диване и умолял отправить его на грязелечение. Он взял путевку на двадцать один день. Его даже физически не было в городе, когда я стабилизировала сорт!

Карл Генрихович издал звук, похожий на сухое трещание поленьев в камине. Он смеялся.

- Идем дальше, - адвокат с хищным азартом перевернул несколько страниц, едва не оторвав ветхий уголок. - Следующий этап. Весна прошлого года. Закрепление результата. Массовый посев в карантинной зоне. Здесь вы пишете про критические температурные тесты в барокамере.

- Апрель, - кивнула я, чувствуя себя так, словно сбрасываю тяжелую, грязную, налипшую чешую. - Я тогда две недели жила на одних энергетиках, потому что мы искусственно опускали температуру в парнике до минусовых значений, рискуя всем урожаем.

- Где был супруг? - Карл Генрихович смотрел на меня поверх пенсне, и в его взгляде читался абсолютный восторг палача, нащупавшего идеальный, неопровержимый аргумент.

- На симпозиуме в Сызрани! - торжественно объявила я, прихлопнув ладонью по столу так, что звякнула чашка. - На настоящем симпозиуме, Карл Генрихович, а не на том выдуманном, которым он прикрывал свою интрижку и поездку на Бали! Он уехал туда с огромным докладом про отслоение сетчатки и каждый вечер жаловался мне по телефону на сквозняки в гостинице. Он физически ненавидел мои разговоры про работу. Он заставлял меня замолкать за ужином, если я произносила слово «удобрение», потому что это, видите ли, портило ему аппетит!

Матрена Кормановна от души хлопнула широкой ладонью по своим бедрам, издав победный, трубный глас.

- Вот же гнилая, пустотелая брюква! - возвестила она. - Да мы его по стенке размажем! Я лично притащу в суд табели учета твоего рабочего времени! Ты у меня из лаборатории не вылезала, пока он свои нежные бока на грязях грел!

Карл Генрихович аккуратно, почти нежно закрыл старый лабораторный журнал. Он снял пенсне и методично протер стекла безупречно чистым носовым платком. В его медленных движениях сквозила уверенность человека, который только что выиграл партию в шахматы за три хода до мата.

- Алиби вашего мужа, Варвара Николаевна, - это его собственный, махровый, монументальный эгоцентризм, - сухо резюмировал старик, пряча платок в карман. - И он задокументирован лучше, чем история падения Римской Империи. Мы не просто отобьем его жалкие претензии на соавторство. Мы заявим встречный иск о компенсации морального вреда и попытке срыва государственного контракта. Пусть этот ваш мальчик в бордовых очках оплачивает судебный банкет из своего кармана.

Мопс Кодекс выбрался из-под стола, шумно отряхнулся и чихнул, словно ставя жирную, окончательную сургучную печать на этом деле.

Удушье, которое безжалостно гнало меня на улицу под ледяной дождь пару часов назад, исчезло без следа. Я глубоко, полной грудью вдохнула запахи своей обновленной кухни. Мой стержневой корень, который Леня попытался перерубить своим подлым письмом, мгновенно сросся, став втрое толще и крепче.

Я больше не была удобной, испуганной женой, патологически боящейся потревожить чужой комфорт. У меня была непробиваемая броня из пожелтевших страниц, преданных союзников и кристально чистой юридической фактуры.

Карл Генрихович и Матрена начали увлеченно обсуждать детали грядущего процесса, перебрасываясь едкими, саркастичными комментариями о современной судебной системе. Я сидела, слушая их голоса, и чувствовала абсолютный, кристальный покой.

Экран моего телефона, всё это время лежащего на краю стола рядом с давно остывшей чашкой утреннего эспрессо, внезапно мигнул, выходя из спящего режима. Высветилось уведомление о пропущенном вызове. На дисплее ярко горело имя: «Афанасий Бродский».

Я смотрела на эти буквы, и внутри меня, вытесняя остатки адреналина, разливалось теплое, густое предвкушение. Юридические заморозки официально отменялись. Мой патент и моя гордость были в полной безопасности. А значит, пришло время ответить на звонок человека, который знал толк в настоящем огне и правильном мясе. Я взяла телефон в руки, готовая сделать первый уверенный шаг навстречу своему гастрономическому будущему.

Глава 14. Симфония жженого дуба

- Вы едите дикое мясо, Варва