Измена: На обед теперь только Пельмени, Милый!

Это было не просто растение. Это был мой многолетний манифест. Я годами скрещивала, отбраковывала, высчитывала сложнейшие формулы калийных удобрений, чтобы получить этот гибрид. Сладкий, мясистый болгарский перец, способный переносить первые, самые жестокие и внезапные осенние заморозки. Он впитывал холод из почвы и воздуха, но не погибал, как остальные изнеженные тепличные сорта. Он лишь становился более хрустящим, концентрируя внутри себя кристаллизованный сахар и звериную жизненную силу. Прямо как я сама.

Я остановилась возле самого крупного, раскидистого куста. Осторожно, кончиками голых пальцев коснулась плотного, кожистого темно-зеленого листа. Растение словно отозвалось едва уловимой, теплой вибрацией. Это не те фальшивые эзотерические вибрации от поющих чаш, о которых щебетала в свой телефон глупая Пипеткова. Это был реальный, осязаемый пульс биологической жизни, безостановочный ток древесного сока по зеленым капиллярам.

На нижнем ярусе куста, почти у самой влажной земли, висел потрясающей красоты плод. Он был тяжелым, глянцевым, налитым густым, глубоким рубиновым цветом. Казалось, внутри его глянцевой кожицы застыл жидкий огонь, который только и ждет подходящего момента, чтобы вспыхнуть и осветить все вокруг.

Я бережно обхватила перец ладонью. Ощутила его прохладную, упругую, обнадеживающую тяжесть.

Двадцать лет я вкладывала свою женскую энергию, свое время и заботу в черную дыру чужого инфантильного эгоизма. Я была просто удобной, питательной почвой, на которой комфортно паразитировал самовлюбленный сорняк в брендовых очках. Но теперь сорняк вырван с корнем и выброшен на мороз. А плодородная почва осталась. И ее ресурс оказался невероятно богат.

- Мы им покажем, мой хороший, - тихо, в самую макушку зеленого куста прошептала я, поглаживая рубиновый бок перца. - Мы с тобой выдержим любой минус. И заберем этот грант. Никто больше не посмеет диктовать нам условия.

Где-то высоко под стеклянной крышей теплицы монотонно гудел промышленный вентилятор, разгоняя влажный, тяжелый воздух. Я стояла совершенно одна среди ровных рядов своей наливающейся соком зеленой армии, по локоть в земле. И внутри меня, стремительно отвоевывая пространство у долгой, искусственной зимы, распускалась абсолютная, кристально чистая уверенность в собственной непобедимости.

Глава 7. Крестовый поход свекрови

- Ты всегда была бесчувственной, холодной колодой, Варвара, но чтобы выгнать родного мужа на мороз из-за какой-то глупой девки с пупком наружу?!

Голос Лидии Захаровны обладал феноменальной проникающей способностью. Если бы наш научно-исследовательский институт догадался использовать частоту ее возмущенного сопрано для отпугивания колорадского жука, мы бы давно озолотились на государственном патенте и не нуждались ни в каких грантах.

Свекровь ввалилась в мою прихожую совершенно без предупреждения в понедельник во второй половине дня. Она виртуозно воспользовалась тем коротким промежутком времени, когда я еще не успела защелкнуть собачку замка после возвращения Инны из школы. Вместе с этой грузной, монументальной женщиной в прозрачный, очищенный от присутствия Леонида воздух моей квартиры ворвалось густое, физически осязаемое облако нафталина, застарелого аптечного корвалола и агрессивного материнского мученичества.

Мои обонятельные рецепторы, тонко настроенные на ароматы свежего базилика и влажного торфа, немедленно забили тревогу. Ситуация пахла как внезапная атака паутинного клеща на совершенно здоровую, мирную рассаду.

Инна, только что стянувшая в коридоре влажные от осенней слякоти кроссовки, мгновенно оценила масштаб надвигающегося стихийного бедствия. Она ловко натянула капюшон своего необъятного черного худи по самые глаза, поправила в ушах неизменные белые наушники и с грацией испуганной лани скрылась в своей комнате. Тихо, но очень надежно щелкнул шпингалет. Оставлять подростка на линии огня Лидии Захаровны было бы преступлением против базовой гуманности.

Я как раз прервалась от заполнения плотных картонных бирок для выставочных образцов, которые принесла сегодня из лаборатории. До региональной агро-ярмарки оставались считанные дни, и мой экспериментальный перец требовал идеальной бумажной родословной.

- Лидия Захаровна, добрый день. Обувь можете не снимать, ковры мы уже свернули, - абсолютно спокойно произнесла я, аккуратно перекрывая колпачком черный маркер.

Но свекровь меня совершенно не слушала. Она по-хозяйски, тяжело чеканя шаг, маршировала прямиком в гостиную. Лидия Захаровна явно ожидала увидеть там классическую, приятную ее материнскому сердцу картину поверженного женского достоинства: заплаканную брошенку, горы немытой посуды, раскиданные бумажные платочки и, возможно, небольшой покаянный алтарь из Лениных юношеских фотографий.

Вместо этого она резко затормозила посреди комнаты, недоуменно хлопая густо накрашенными ресницами.

Гостиная сияла клинической, пугающей чистотой. Короткий диван, на котором еще в субботу страдал ее драгоценный сын, был идеально заправлен. От Лениного ортопедического валика для шеи и колючего пледа не осталось и следа. Над телевизионной тумбой сиротливо висела выключенная днем массивная промышленная фитолампа с алюминиевым радиатором.

- Где вещи моего сына?! - пронзительно взвизгнула свекровь, переводя дикий взгляд с пустого дивана на утепленную лоджию за стеклянной дверью.

Там, на балконе, куда мы с Инной перетащили тридцать тяжеленных ящиков, буйным цветом колосились непроходимые субтропические заросли моего элитного «Бычьего сердца». Толстые, мохнатые зеленые стебли томатов угрожающе прижимались к стеклу, словно хищники в террариуме, готовые в любой момент захватить остальную жилплощадь.

- Ты что, выжила моего мальчика в эти свои жуткие парники?! - Лидия Захаровна в ужасе прижала руки к необъятной груди, обтянутой тяжелым драповым пальто.

Она судорожно потрясла в воздухе зажатым в кулаке смартфоном. Экран гаджета призывно и тревожно светился.

- Ленечка только что мне звонил! - трагично, с театральным надрывом возвестила она. - У него предынфарктное состояние! У ребенка страшная резь в желудке! Эта твоя... духовная наставница в леопардовых штанах кормит его какой-то скользкой болотной жижей из водорослей! Он там умирает от истощения, пока ты тут джунгли разводишь!

- Ленечке сорок четыре годика, - сухо напомнила я, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к дверному косяку.

Я смотрела на багровеющую свекровь исключительно как на любопытный биологический вид. Никакой привычной вины, никакого трепета хорошей девочки. Магия прагматизма работала безотказно, замораживая любые попытки внешнего эмоционального давления.

- И его предынфарктное состояние - это банальная, закономерная изжога от недоваренных семян чиа, Лидия Захаровна.

- Ты должна немедленно поехать и забрать его! - свекровь остервенело топнула ногой. - Привезти домой! Извиниться за свой психоз! Сварить ему нормальный, прозрачный куриный бульон! Он гениальный врач, Варя! Интеллектуал! Ему для нормального функционирования нужен комфорт и уют!

Она перевела дух, словно готовясь зачитать выдержку из древней священной книги, написанной специально для угнетения невесток.

- А мужчины... ну что мужчины, они же полигамны от природы. У них стресс на работе. Мудрая женщина обязана это понимать, терпеть и направлять энергию в нужное русло. Конечно, он пошел искать ласку на стороне, раз дома жена ходит с землей под ногтями и тяпкой вместо маникюра! Ты сама виновата, что распустила мужика!

Я слушала этот бессвязный поток заученных поколенческих манипуляций и вдруг очень ярко, до физического спазма на корне языка, вспомнила вкус ее фирменного малинового варенья.

Лидия Захаровна торжественно привозила нам по три огромные стеклянные банки каждую зиму. Это варенье всегда, неизменно, слегка горчило на нёбе. Долгие годы я наивно полагала, что это просто специфика какого-то особого дачного сорта малины, и послушно давилась им за вечерним чаем, рассыпаясь в благодарностях.

А теперь я с кристальной, пугающей ясностью поняла суть рецепта. Свекровь просто добавляла в кипящий сироп экстракт собственного, глубоко укоренившегося разочарования в мужчинах и в жизни вообще. Она варила его часами, стоя у жаркой плиты, бережно сохраняя эту токсичную горечь, чтобы потом щедро кормить этим сладким ядом покорную невестку. Она приучала меня к мысли, что страдать и глотать обиды - это абсолютно нормальная женская доля.

Но мой желудок больше не принимал эту отраву.

- Пройдемте на кухню, Лидия Захаровна, - я вежливо, как экскурсовод в музее средневековых пыточных инструментов, указала рукой направление. - Выпьем горячего. Вы явно переутомились с дороги.

Свекровь победно вздернула подбородок. Ага, сработало. Она была абсолютно уверена, что невестка наконец-то сломалась, одумалась и сейчас будет плакать в жилетку, суетливо собирать контейнеры с горячей едой и просить прощения за свой бунт. Она гордо прошествовала за стол и уселась на мой любимый стул, тяжело сложив пухлые руки в ожидании привычного сервиса.

Я поставила чайник на плиту. Дождалась звонкого щелчка. Но с верхней полки кухонного гарнитура я достала не красивую жестяную банку с привычным цейлонским чаем. И не бумажные пакетики с трусливой, успокаивающей аптечной ромашкой, которую так любил ее сын. Я взяла плотный крафтовый пакет с особым травяным сбором, который кропотливо составляла сама еще в начале осени.

Крутой кипяток с агрессивным шипением ударил в сухие, измельченные корешки, мгновенно окрашивая воду в кружке в густой, темный, почти дегтярный цвет. По чистой, светлой кухне поплыл резкий, землистый, абсолютно бескомпромиссный запах дикой, неприрученной природы.

- Угощайтесь, - я придвинула к ней по столешнице дымящуюся тяжелую керамическую кружку. Никакого подогретого фарфора с золотой каемочкой сегодня не предвиделось.

Лидия Захаровна сделала внушительный, покровительственный глоток.

Ее выцветшие глаза мгновенно округлились до размеров небольших чайных блюдец. Она судорожно закашлялась, прикрывая рот ладонью, а ее пухлое лицо начало стремительно приобретать нездоровый оттенок перезрелой баклажанной кожуры.

- Что... что это за мерзкая отрава?! - прохрипела она, отплевываясь. Она отодвинула кружку от себя так резко, что темные капли брызнули на идеальную поверхность стола. - Ты решила меня со свету сжить?!

- Это крепкий отвар из корня одуванчика, - я невозмутимо оперлась обеими руками о столешницу, чуть подавшись вперед и глядя прямо в ее слезящиеся глаза. - Абсолютно натуральный, фермерский продукт. Феноменально выводит избыток желчи из организма. А ее у вас сейчас, судя по интонациям, просто критический переизбыток.

Свекровь захватала ртом воздух, словно крупный прудовой карп, выброшенный рыбаком на горячий песок.

- Ваша власть в этой квартире закончилась в тот самый день, когда ваш драгоценный Леня съел магазинные пельмени по акции, Лидия Захаровна, - мой голос звучал ровно, как гудение трансформаторной будки. - Гнилое яблоко не станет свежим, даже если вы положите его на самую чистую скатерть. Ваш сын не гениальный мальчик. Он обыкновенный сорняк-паразит. Эгоист вульгарис. Вы бережно вырастили его в искусственных тепличных условиях, а я по непростительной глупости поддерживала этот вредный микроклимат целых двадцать лет. Но теперь мои агротехнические планы радикально изменились.

Я сделала небольшую паузу, наслаждаясь густой, звенящей тишиной, которая повисла на кухне.

- Если вашему Ленечке сейчас холодно и голодно - пусть греется о поющие чаши своей юной нимфы. Забирать я его не собираюсь. И варить диетические бульоны - тоже. Пусть его теперь лечит вселенская карма. Ну, или активированный уголь из аптеки за углом.

Маска благообразной, всепрощающей матери-мученицы слетела с лица Лидии Захаровны со скоростью оторвавшегося на ветру сухого осеннего листа. Инструмент эмоционального шантажа не сработал. Сломанный механизм подчинения выдал сноп искр и окончательно перегорел.

Она резко вскочила со стула. Полы ее драпового пальто угрожающе взметнулись.

- Ты еще горько пожалеешь об этом, дрянь неблагодарная! - зашипела она, брызгая слюной. - Думаешь, выставила мужика, захватила жилплощадь и будешь тут единоличной царицей со своими дурацкими кустами?! Мой сын своего не упустит! Мы наймем самых лучших адвокатов в городе! Мы отсудим у тебя половину этой квартиры и все твои драгоценные грядки! Ты пойдешь на улицу с голым задом, помяни мое слово!

Я абсолютно спокойно выслушала эту предсказуемую тираду. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Угрозы судом звучали громко, но сейчас они казались мне просто бессмысленным шумом холодного ветра за окном.

Я молча развернулась, вышла в коридор и невозмутимо сняла с крючка ее старый коричневый зонт-трость.

- На улице собирается противный дождь, - я вежливо протянула ей зонтик, когда она, тяжело и гневно ступая, вышла следом за мной в прихожую. - Осторожнее на мокрых ступенях, Лидия Захаровна. Юридические издержки нынче слишком дороги, берегите шейку бедра.

Свекровь выхватила зонт из моих рук, смерила меня полным ядовитой, неприкрытой ненависти взглядом и выскочила на лестничную клетку, словно ошпаренная. Сухо, окончательно щелкнул замок входной двери.

Я не стала в изнеможении сползать по стене. Не стала трясущимися руками пить воду или вытирать холодный пот со лба, как делают раскаявшиеся героини дешевых мелодрам.

Я просто подошла к окну в гостиной и распахнула створку настежь, позволяя влажному, колючему воздуху выдуть из моей квартиры последние, жалкие молекулы нафталина и чужого диктата. Воздух снова стал кристально чистым, свежим и принадлежащим только мне.

Затем я вернулась к столу. Взяла оставленный черный маркер, пододвинула к себе картонный прямоугольник и твердым, уверенным почерком вывела:

«Экспонат номер один. Сорт "Ледяное пламя". Абсолютная устойчивость к заморозкам и любым внешним вредителям».

Я бережно прикрепила бирку к пластиковому контейнеру с самым крупным, налитым густым рубиновым соком перцем, который принесла сегодня с работы. Мой личный крестовый поход против токсичного прошлого был успешно завершен. Впереди меня ждала долгожданная агро-ярмарка, и я была к ней абсолютно, безоговорочно готова.

Глава 8. Катарсис на агро-ярмарке

Любая региональная сельскохозяйственная выставка - это всегда ярмарка человеческого тщеславия, щедро приправленная запахом аммиачной селитры. Размер выращенного кабачка здесь почему-то считается прямым отражением интеллекта агронома, а в спертом воздухе местного Дома культуры традиционно витает густой аромат подковерных интриг и намертво въевшейся в портьеры советской пыли. Под высоким потолком с облупившейся гипсовой лепниной эхом разносится гул сотен голосов, обсуждающих урожайность кормовой брюквы так жарко, словно от этого напрямую зависит судьба человечества.

Я стояла за своим выставочным стендом в строгом, но безупречно скроенном жакете глубокого хвойного оттенка. Еще пару недель назад я бы не задумываясь натянула безликий серый кардиган, чтобы слиться с шершавыми стенами и не отсвечивать, но сейчас эта плотная ткань ощущалась на мне как надежная кевларовая броня. На белоснежной скатерти, словно настоящие рубины на бархатной ювелирной витрине, лежали они. Мои идеальные перцы экспериментального сорта «Ледяное пламя». Глянцевые, невероятно тяжелые, налитые густым соком и той самой дикой, первобытной силой, способной пережить любые заморозки.

Рядом, ритмично постукивая массивными золотыми перстнями по пластиковому бейджику, возвышалась моя начальница Матрена Кормановна. Она сканировала соседние стенды конкурентов тяжелым, оценивающим взглядом, словно прикидывая, кого первого пустить на компост.

- Ты только посмотри на этих клоунов из соседнего района, - пробасила она, кивая подбородком в сторону стенда с гигантской, но явно водянистой тыквой. - Раздули овощ на гидропонике до размеров дирижабля и стоят, радуются. А вкуса там ноль. Трава травой.

- Идут, - тихо прервала я ее глубокий агрономический анализ.

По центральному проходу, лениво переваливаясь, двигалась комиссия из Министерства сельского хозяйства. Трое грузных мужчин с одинаково скучающими лицами людей, которые предпочли бы сейчас находиться в сауне, а не среди бесконечной рассады. Компанию им составлял местный агроном-скептик в мятом горчичном пиджаке. Они остановились у нашего стенда, снисходительно разглядывая мои рубиновые шедевры, словно делая одолжение самой природе фактом своего присутствия.

Агроном брезгливо ткнул дешевой пластиковой ручкой в сторону моего самого крупного выставочного образца.

- Ну, тут все предельно понятно, - скривился он, поправляя сползающие на нос очки. - Слишком глянцевая шкурка. Это же голая химия, коллеги. Внутри одна вода и нитраты. Плавали, знаем. Натурпродукт таким идеальным не бывает, его обязательно жучок должен погрызть. Для естественности.

Раньше я бы густо покраснела до самых корней волос. Начала бы суетливо перебирать стопку бумажек с результатами многосложных лабораторных тестов, оправдываться и сбивчиво бормотать что-то про экологически чистые органические подкормки. Но та удобная, забитая Варвара осталась где-то в прошлом, между замороженными пельменями и чемоданом предавшего мужа.

- Жучок, уважаемый коллега, грызет исключительно то, что не способно защитить себя на генетическом уровне, - мой голос прозвучал ровно и прохладно, с идеальной академической артикуляцией. - А этот гибрид синтезирует уникальные природные фитонциды, которые отпугивают любых вредителей. И если ваша концепция натурального земледелия базируется только на объеденной ботве, гнили и страданиях растения, то мне вас искренне жаль. Вы можете ознакомиться с протоколами спектрального анализа. Вон в той красной папке. Там нитратов намного меньше, чем здравого смысла в вашем безапелляционном утверждении.

Матрена Кормановна на заднем фоне издала звук, подозрительно похожий на сдерживаемое восхищенное хрюканье. Чиновник с ручкой мгновенно побагровел, открыв рот для гневной тирады. Как посмела какая-то женщина в строгом жакете учить его агрономии?

Но ответить он не успел.

В душную, спертую атмосферу зала, насквозь пропахшего растворимым кофе из буфета и влажной землей, внезапно ворвался совершенно чужеродный запах. Плотный, густой, почти осязаемый.

Пахло жженым дубовым поленом. Копченой сладкой паприкой. Свежим, только что растертым в пальцах розмарином и абсолютной, непробиваемой мужской уверенностью.

Толпа зевак у нашего стенда как-то сама собой дрогнула и почтительно расступилась, словно Красное море перед Моисеем. Появившийся мужчина совершенно не вписывался в этот унылый провинциальный бюрократический пейзаж. Огромный, широкоплечий, с руками профессионального лесоруба и легкой благородной проседью в густых темных волосах. На нем была простая черная футболка, идеально сидящая под расстегнутым пиджаком стиля кэжуал. Никаких унылых галстуков или выглаженных стрелок на брюках.

Он полностью, абсолютно проигнорировал надутых членов комиссии, словно это были просто назойливые осенние мухи. Его тяжелый, цепкий, темный взгляд сфокусировался исключительно на моих рубиновых перцах.

- Эй, мужчина, вы куда? Выставочные образцы руками трогать категорически запрещено! - пискнул кто-то из свиты проверяющих, тщетно пытаясь загородить стол.

Незнакомец даже не повернул головы в его сторону. Он просто протянул свою огромную ручищу, взял с бархатной подложки мой лучший, самый крупный, кропотливо выпестованный перец и поднес его ко рту.

Комиссия возмущенно ахнула единым хором. Нарушение регламента! Уничтожение государственного экспоната!

А мужчина просто откусил огромный кусок прямо так. В сыром виде.

ХРУСТ!

Этот громоподобный, сочный, влажный звук, казалось, эхом отразился от высокого потолка Дома культуры, заставив мгновенно замолчать соседние стенды. Во все стороны брызнул сладкий рубиновый сок. Одна липкая капля упала мужчине на подбородок, но он не обратил на это ни малейшего внимания.

Он замер. Медленно прикрыл глаза. Его могучая грудная клетка глубоко поднялась и опустилась. Воздух вокруг нас сгустился, словно мы присутствовали при какой-то древней, первобытной алхимии вкуса. Он жевал медленно, сосредоточенно, вдумчиво, позволяя своим рецепторам считать каждую ноту кристаллизованного растительного сахара и дикой природной свежести.

Затем он резко открыл глаза. В них полыхал совершенно неистовый, творческий огонь.

- Господа, - его раскатистый баритон заставил чиновников инстинктивно вздрогнуть и отступить на шаг назад. Он обвел толпу тяжелым, презрительным взглядом. - Все, что я жевал на этой вашей унылой ярмарке до сих пор - это силос. Пресный, бездарный корм для депрессивных свиней. А вот это...

Он потряс надкусанным перцем в воздухе прямо перед носом побледневшего скептика в горчичном пиджаке.

- Это Священный Грааль хруста. Это абсолютный, мать его, триумф ботаники.

А затем он посмотрел на меня.

Я словно намертво приросла к линолеуму выставочного зала. Мой бывший муж Леонид всю жизнь истерично требовал перетирать ему еду в диетическое пюре. Он до смерти боялся лишний раз поработать челюстями, маниакально выковыривал микроскопические жесткие прожилки из паровых котлет и бесконечно жаловался на чувствительные десны.

А этот гигант только что с первобытным наслаждением, с невероятным гастрономическим аппетитом сожрал сырой овощ и теперь смотрел на меня так, что по позвоночнику побежала россыпь горячих мурашек.

Но главное - он смотрел не на мой новый жакет. Его внимательный взгляд опустился на мои руки, лежащие на столе. На пальцы с коротко остриженными ногтями, в сухую кутикулу которых, словно татуировка, въелась земля из экспериментальных теплиц.

Леня этих рабочих рук всю жизнь брезгливо стеснялся. А этот мужчина смотрел на них с искренним благоговением. Он видел во мне не обслуживающий персонал. Не удобную домашнюю кухарку. Он смотрел на меня как на равного Творца. Как на богиню плодородия, сотворившую для него настоящее чудо.

Он шагнул вплотную к стенду, легко и небрежно оттеснив плечом возмущенного агронома.

- Я Афанасий Бродский, - рокочущим голосом представился он и властно протянул мне широкую ладонь.

Я машинально, словно под гипнозом, вложила свою руку в его. Его ладонь оказалась обжигающе горячей, сильной и приятно мозолистой. Разительный, невероятный контраст с вечно холодными, потными, вялыми пальцами офтальмолога Лобова.

Моя кожа мгновенно впитала тепло его руки и этот дурманящий запах копченой паприки. Внутри меня, где-то глубоко в районе солнечного сплетения, сладко и тревожно стянулся тугой узел.

- А вы - гений, - констатировал Афанасий, не выпуская моих испачканных землей пальцев. - И вы немедленно идете со мной, Варвара.

- Куда? - только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как привычный академический мир уходит из-под ног.

- Этому городу срочно нужно поговорить о высоком гастрономическом искусстве. А здесь невыносимо воняет растворимым суррогатом и чиновничьей скукой. Идемте.

Глава 9. Контракт со вкусом эспрессо

Двадцать лет я считала свои перепачканные землей пальцы досадным недоразумением. Дефектом, который нужно тщательно прятать от эстетического взора мужа под стол или заматывать на ночь толстым слоем жирного крема. А сейчас меня тащили сквозь гудящую толпу за эту самую руку так бережно и крепко, словно я была редким, только что выкопанным корнем мандрагоры, приносящим сказочную удачу.

Афанасий Бродский двигался сквозь ряды агро-ярмарки с грацией и неотвратимостью ледокола. Чиновники из Министерства сельского хозяйства возмущенно запыхтели нам вслед, но путь им технично отрезала Матрена Кормановна. Наша директриса мгновенно почуяла запах больших денег и коммерческого успеха, поэтому заблокировала проход своей монументальной грудью, начав громко и безапелляционно вещать о правилах температурного режима для выставочных образцов.

Мы выскочили из пропахшего старым паркетом и нафталином Дома культуры на свежий, колючий ноябрьский воздух. Я впервые за долгое время просто шла ведомая. Меня не просили подать носовой платок, не требовали проверить состав капель для глаз и не заставляли мерить температуру. Меня просто уверенно уводили из эпицентра бюрократической скуки.

- Сюда, - скомандовал Афанасий, толкая тяжелую стеклянную дверь заведения через дорогу.

Это была пафосная городская гастро-кофейня с претенциозным названием «Зерно и смысл». Оплот местных хипстеров, где помимо модного кофе подавали сложную авторскую кухню. Внутри царил полумрак, голые кирпичные стены пытались казаться лофтом, а за стойкой стоял тощий бариста с татуировками на шее и таким высокомерным выражением лица, словно он лично изобрел кофеин.