Измена: Оставайся Голым На Балконе

Глава 1. Симфония разбитого фасада

Идеальный двадцатилетний брак - это в точности как заварной крем в дорогих эклерах.

Сладкий до легкой тошноты, абсолютно предсказуемый и надежно маскирующий зияющую, беспросветную пустоту внутри теста.

Я стояла на лестничной клетке нашего этажа, держа в руках перевязанную крафтовой лентой прямоугольную коробку из модной французской кондитерской. Внутри лежали четыре идеальных фисташковых эклера. Дань божеству домашнего комфорта. Мой муж Стас возвращался сегодня из сложной, как он выразился накануне по телефону, командировки по обмену опытом в сфере продаж систем вентиляции. Я же вернулась домой на два часа раньше обычного расписания. Мой ученик по сольфеджио слег с гнойной ангиной, и окно в графике показалось мне подарком судьбы.

Ноябрьский ветер за окном подъезда с остервенением швырял в стекло горсти ледяной крошки. Я поежилась внутри своего старого, растянутого бежевого кардигана. Я любила этот цвет. На нем не было видно капель от пролитого в учительской кофе, он не привлекал внимания, он идеально сливался с любым фоном. Я сама за последние годы незаметно стала женщиной-фоном. Надежной, немаркой обивкой для дорогого дивана, на которую моему лощеному мужу было так удобно опускаться после тяжелых трудовых будней.

Ключ мягко вошел в скважину. Замок нашей бронированной двери всегда работал с тихим, сытым щелчком - Стас лично смазывал механизм и вызывал мастера раз в полгода, потому что ненавидел посторонние звуки в своем выверенном мире.

Я шагнула в прихожую.

Здесь пахло дорогим диффузором с ароматом сандала, который муж привез из прошлой поездки, и еще чем-то. Легким, едва уловимым запахом чужого сладкого пара. Ванильный вейп. Синтетическая, дешевая кондитерская сладость, которая мгновенно резанула мои рецепторы, привыкшие исключительно к запаху старой бумаги, мастики для пола и канифоли в музыкальной школе.

Я поставила тяжелую сумку с нотными тетрадями на кожаный пуфик. Привычным движением стянула с ног свои практичные осенние ботинки на плоской подошве, осталась в плотных черных колготках и замерла.

На идеально чистой, глянцевой керамогранитной плитке стояли сапоги.

Это был памятник нашим дизайнерским компромиссам - пол, цвет которого Стас выбирал неделями, а я потом годами ползала по нему с тряпкой, вытирая малейшие разводы. И прямо на этом священном граните валялась чужая обувь.

Белые. Остроносые. На тонкой, издевательски непрактичной для ноября шпильке.

Молнии на них были расстегнуты лишь наполовину, словно кто-то стягивал их в нетерпеливой, горячечной спешке, сминая дешевый кожзам. На левом каблуке вызывающе засыхала капля серой уличной грязи.

Это был чужой размер. Крошечный, наверное, тридцать шестой. Чужой фасон. Чужая, наглая, не обремененная ипотекой юность, натоптавшая в моем стерильном бежевом склепе.

Мой взгляд скользнул дальше по коридору. Дверь в комнату нашего сына Сени была приоткрыта. Всего месяц назад мой девятнадцатилетний умный мальчик собрал чемоданы и уехал в другой город учиться на программиста. Его отъезд образовал в нашей огромной квартире вакуум. И, судя по белым сапожкам, природа, как и мой муж, не терпела пустоты. В этот вакуум немедленно засосало кого-то нового.

Акустику нашей дизайнерской квартиры разрезал звук.

Ритмичный. Глухой. Упорный.

Скрип из нашей со Стасом спальни.

Ошибиться было невозможно. Это стонал хваленый ортопедический матрас с тысячей независимых пружин. Тот самый матрас, на который я копила четыре месяца, беря дополнительные часы репетиторства и слушая фальшивые пассажи бездарных детей спонсоров нашей школы. Стас тогда постоянно жаловался на ноющие боли в пояснице. Трагично вздыхал, говорил, что стресс на работе убивает его позвоночник, и требовал ежевечернего массажа с дорогими мазями. Я купила этот матрас за астрономическую сумму, отказав себе в новом зимнем пальто, просто чтобы мужу было мягко спать.

Сейчас моя инвестиция в здоровье мужа отрабатывала каждую вложенную копейку с частотой примерно сто двадцать ударов в минуту. Музыкальный темп аллегро. Быстро, живо, с огоньком.

К ритмичному скрипу пружин добавился женский голос. Тонкий, лишенный всяких глубоких обертонов, похожий на фальшивое звучание дешевой пластиковой блок-флейты. Девушка стонала, сопровождая звуки короткими, бессмысленными охами, и тоненько называла моего сорокатрехлетнего респектабельного мужа "котиком".

Я не зажала рот дрожащей рукой. Из моих глаз не брызнули горькие слезы предательства. Мои колени не подогнулись от слабости. В дешевых мелодрамах женщины в такие моменты картинно сползают по стеночке, размазывают тушь по щекам и хватаются за сердце, бормотая "за что".

В моей реальности внутри грудной клетки просто с оглушительным треском лопнула толстая, перетянутая струна. Звук ее разрыва оглушил меня на долю секунды, а затем образовавшуюся зияющую пустоту залил абсолютный, кристально чистый лед.

Этот лед мгновенно заморозил мои внутренние органы. Заморозил ту Леру, которая годами покупала краску для волос по акции в супермаркете у дома. Заморозил удобную женщину, которая всегда уступала в спорах ради "сохранения мира в семье". Оставил только хирургически точный, пугающе холодный разум человека, внезапно осознавшего, что последние двадцать лет он оплачивал своими нервами чужую, абсолютно фальшивую симфонию.

Я не бросилась в спальню устраивать скандал. Я неслышно, в одних носках, скользнула на кухню.

Коробка с фисташковыми эклерами мягко легла на столешницу из дорогого искусственного камня. Какая нелепая, смешная композиция. Заварной крем для человека, который прямо в эти секунды увлеченно месит чужое молодое тесто.

Я расстегнула молнию своей объемной сумки-шоппера. Мои пальцы, привыкшие чувствовать каждую клавишу фортепиано не глядя, безошибочно нащупали на самом дне пенала нужный предмет. Толстый, несмываемый черный маркер. Я проверяла им музыкальные диктанты, безжалостно зачеркивая жирным крестом неверно услышанные ноты и выставляя двойки.

Сегодня мне предстояло поставить самую важную двойку в моей жизни.

Маркер лег в ладонь тяжело и увесисто. Как дирижерская палочка перед началом первого акта.

Я развернулась и пошла по коридору обратно к спальне. Мои бесшумные шаги поглощал пушистый ковер. Я не издавала ни звука, превратившись в тень, в призрака внутри собственного дома.

Дверь в спальню была приоткрыта.

Я остановилась в дверном проеме. Кровать, бережно застеленная моим любимым персиковым бельем из египетского хлопка, была измята в хлам, но пуста. Скрип прекратился. Ноябрьский сквозняк трепал тяжелый итальянский тюль, отбрасывая на паркет причудливые тени.

Парочке стало слишком жарко от активных физических упражнений.

Они вышли остыть.

Наш огромный французский балкон, остекленный в пол, смотрел во двор-колодец. Стас всегда называл его "витриной нашего успеха". Ему безумно нравилось стоять там с чашкой эспрессо по выходным, глядя на соседей сверху вниз и чувствуя себя хозяином жизни.

Сейчас витрина успеха работала по своему прямому назначению, демонстрируя товар лицом. Точнее, задом.

Сквозь полупрозрачную ткань тюля я видела их абсолютно четко. Они стояли на холодном кафельном полу балкона. Совершенно голые. Разгоряченные, влажные от пота.

Стас стоял ко мне спиной, опираясь руками о парапет. Чуть ниже его спины предательски намечалась складка начинающегося возрастного жирка, которую уже не скрывали даже дорогие абонементы в премиальный фитнес-клуб. Перед ним жалась девица. Двадцать с небольшим, не больше. Наращенные кукольные ресницы, губы, надутые гиалуронкой до состояния спелой вишни, и абсолютно пустая, гладкая лобная кость, не обезображенная интеллектом. Она прижималась к волосатой груди моего мужа и что-то щебетала, пуская изо рта белесые облачка пара.

На улице был конец ноября. Столбик термометра с утра показывал уверенные минус два градуса.

Они не слышали моих шагов. Толстый многокамерный пластиковый профиль двери надежно отсекал все звуки квартиры.

Я подошла вплотную к проему. Медленно, чтобы не спугнуть этот восхитительный момент триумфа животного начала над разумом, просунула руку за тюль.

Мои пальцы легли на гладкую металлическую ручку балконной двери. Ту самую ручку, которую Стас педантично заставлял меня протирать спиртовыми салфетками от малейших отпечатков пальцев. Створка была распахнута внутрь спальни.

Я плавно толкнула дверь от себя. Тяжелая пластиковая створка бесшумно вошла в раму. Резиновые уплотнители мягко сомкнулись, отрезая балкон от теплой спальни.

Затем я опустила ручку вниз. До самого упора.

Тихий, сытый щелчок блокирующего механизма показался мне самым совершенным музыкальным аккордом, который я когда-либо слышала.

Стас вздрогнул. Видимо, микровибрация от закрывшегося замка передалась по пластиковому профилю прямо ему под ноги.

Он резко обернулся.

Если бы в этот момент кто-то догадался сфотографировать его лицо, снимок можно было бы продавать на концептуальной выставке под названием "Крушение картонного бога".

Его глаза расширились до совершенно нелепых размеров. Челюсть отвисла, обнажив дорогие керамические виниры. Он сделал инстинктивный шаг к стеклу, и его голое, беззащитное тело смешно дернулось.

Девица за его спиной испуганно пискнула и скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, съеживаясь от стремительно наступающего ледяного холода.

- Лера... - отчетливо прочитала я по губам мужа.

Сквозь качественный стеклопакет ко мне не проникало ни единого звука. Я смотрела немое кино. Жалкую пантомиму. Стас судорожно схватился за пластиковую ручку-ракушку с наружной стороны балкона. Дернул на себя. Еще раз. Сильнее. Замок сидел намертво, повинуясь законам физики и повернутому вниз рычагу.

Я стояла в тепле своей любимой спальни, кутаясь в удобный бежевый кардиган, и молча смотрела на мужчину, с которым делила постель, семейный бюджет и планы на старость целых двадцать лет. Он всегда пах дорогим парфюмом, в котором было слишком много эгоизма. Он носил итальянские костюмы как броню. А сейчас он выглядел как ощипанный, растерянный бройлер в промышленной морозильной камере.

Я медленно подняла правую руку. Зубами стянула колпачок с черного маркера и выплюнула его на пол.

Стас по ту сторону стекла замер. Его лицо перекосило от животного, первобытного ужаса. До него вдруг дошло. Он остро осознал свою полную наготу. Осознал, что наш двор-колодец имеет потрясающую акустику и просматривается из сотни окон дома напротив. Осознал, что его идеальный фасад уважаемого руководителя прямо сейчас покрывается крупными мурашками от минусовой температуры.

Я прижала толстый фетровый стержень маркера к холодному стеклу. Прямо на уровне его бегающих в панике глаз.

Скрип маркера по стеклянной поверхности внутри тихой спальни был омерзительным, режущим слух, но для меня он звучал как гениальное скрипичное соло.

Я выводила буквы медленно и крупно. Обычным, ровным почерком. Мне было абсолютно наплевать, что с той стороны стекла для него текст выглядит зеркально перевернутым. Пусть напрягает извилины, если они еще остались в этой замерзающей голове. Я слишком долго заботилась о его комфорте, чтобы переживать о таких мелочах.

"ОСТАВАЙСЯ" - написала я широкими штрихами, с удовольствием наблюдая, как пластиковая флейта позади него начинает мелко трястись, отчаянно пытаясь спрятаться за широкую спину моего мужа и прикрываясь ветками моего любимого фикуса в напольной кадке.

"ГОЛЫМ" - вывела я второе слово.

Стас начал бить раскрытыми ладонями по стеклу. Беззвучно. Ритмично. Рот его открывался и закрывался, как у выброшенного на сухой берег карпа. Он явно что-то орал. Требовал. Приказывал открыть немедленно, размахивая руками.

"НА БАЛКОНЕ" - маркер противно скрипнул на букве "О". Я улыбнулась. Мышцы лица слушались плохо после шока, но улыбка получилась абсолютно искренней. Холодной, безжалостной и мертвой.

"И В ЖИЗНИ" - уверенно закончила я свою прощальную партитуру.

Я поставила жирную, неаккуратную точку.

Стас за стеклом перестал кричать. Он в шоке смотрел на черные перевернутые буквы прямо перед своим носом, пытаясь сложить их в слова, а затем перевел затравленный взгляд на меня. В его расширенных зрачках читалась паника человека, который внезапно понял, что удобная мебель в его доме обрела собственный разум и вооружилась.

Я не стала показывать ему средний палец. Я не стала плакать, бить кулаками в стекло в ответ или кричать проклятия. Я просто отвернулась, оставляя его совершенно голым перед лицом надвигающегося ноябрьского вечера и десятков соседских глаз.

У меня было слишком много дел, чтобы тратить время на созерцание чужого позора.

Я подошла к нашему огромному шкафу-купе, занимавшему всю стену. Сдвинула тяжелую зеркальную дверцу.

Справа сиротливо висели мои скромные рабочие водолазки, дешевые джинсы и три базовых платья. Слева располагался сияющий бутик элитной мужской одежды. Брендовые костюмы из тонкой шерсти. Рубашки, отглаженные мною по утрам до идеального хруста. Десятки шелковых галстуков, за стоимость каждого из которых можно было легко оплатить несколько консультаций у хорошего юриста.

Я опустилась на колени и достала с нижней полки запечатанную упаковку плотных, стодвадцатилитровых черных мешков для строительного мусора. Разорвала полиэтилен. Развернула первый плотный пластиковый пакет с желтыми завязками.

Сзади, за моей спиной, раздался глухой, отчаянный стук.

Бам. Бам. Бам.

Это Стас начал бить кулаком по стеклопакету. Очевидно, юная нимфа на морозе начала замерзать всерьез и требовала спасения.

Этот звук задал мне отличный рабочий ритм. Новый жизненный метроном.

Бам.

Я сдернула с вешалки первый дорогой темно-синий пиджак и небрежно швырнула его на дно черного мусорного пакета.

Бам.

Следом полетели пять накрахмаленных голубых рубашек. Прямо вместе с плечиками. Дорогой пластик вешалок сухо хрустнул под весом летящих сверху шерстяных брюк.

Бам.

Заботливо подобранные шелковые галстуки полились в мешок пестрой, скользкой змеей, смешиваясь с грязным бельем.

Я методично, движение за движением, очищала свою жизнь от накопившейся фальши. За моей спиной бился в окно голый, перепуганный насмерть человек, которого я когда-то, в прошлой жизни, наивно считала своей каменной стеной. А я с силой утрамбовывала его безупречный гардероб в мусорный пакет ногой в черном капроновом носке.

Квартира была наполнена идеальной, звенящей тишиной, сквозь которую едва пробивались жалкие, приглушенные удары снаружи. Впервые за долгие годы мне не хотелось сутулиться или извиняться за свое существование. Моя затянувшаяся бежевая кома закончилась.

Я туго затянула желтую пластиковую стяжку на первом мешке и потянулась за вторым. Жестокая соната только начала разворачиваться, и я собиралась доиграть ее до самого финала. Без единой фальшивой ноты.

Глава 2. Фикус раздора

У любой дорогой, брендовой вещи есть свой гарантийный срок и строго заявленный предел прочности. Мой муж Стас обожал читать инструкции. Он всегда точно знал, сколько циклов деликатной стирки выдержит его любимая итальянская рубашка, и какую предельную весовую нагрузку способна перенести дизайнерская подвесная полка в его кабинете. Но никто не удосужился написать в инструкции к нашему браку, при какой именно минусовой температуре ломается раздутое мужское эго.

Я методично укладывала во второй пластиковый мешок его кашемировые водолазки. Черные, графитовые, темно-синие. Стас называл это «базовым гардеробом успешного человека». На дно уже легли дорогие кожаные ремни с тяжелыми металлическими пряжками, следом полетели аккуратно сложенные джемперы крупной вязки. Мои руки двигались с хирургической, пугающей меня саму точностью. Запихнуть. Утрамбовать. Перейти к следующей полке. Я превратилась в бездушный метроном, отсчитывающий последние минуты этой фальшивой семейной партитуры.

Снаружи, за толстым стеклом нашего роскошного французского балкона, акустика менялась каждую секунду. Властный, возмущенный стук хозяина жизни, который требовал немедленно впустить его в законное тепло, продержался от силы минуты три. Затем ноябрьский мороз, уверенно державшийся на отметке минус два градуса, взял свое. Удары по многокамерному пластиковому профилю стали хаотичными, жалкими и откровенно паническими.

Я туго затянула желтую пластиковую стяжку на втором мешке и подняла взгляд.

Если бы я не оставила все свои человеческие эмоции там, в коридоре, рядом с чужими белыми сапогами, я бы, наверное, рассмеялась в голос. Картина за стеклом была достойна кисти обезумевшего сюрреалиста. Мой респектабельный, лощеный муж, который каждое утро тратил пятнадцать минут на укладку волос дорогим матовым гелем, сейчас приобрел отчетливый, нездоровый синюшный оттенок. Он смешно переминался с ноги на ногу на холодном балконном кафеле, пытаясь ладонями прикрыть самые уязвимые части своего стремительно замерзающего достоинства. Его хваленые керамические виниры, за которые мы выплачивали стоматологический кредит почти два года, выбивали частую, неконтролируемую дробь.

Позади него, съежившись в жалкий комочек, сидела на корточках его юная муза. Мирослава. Кажется, именно так звали ту новую девочку-ассистентку из его отдела продаж, о которой он вскользь упоминал за ужином. Сейчас эта звонкая пластиковая флейта скулила, обхватив голые колени руками. Ее пухлые, обколотые гиалуронкой губы мелко тряслись, категорически отказываясь удерживать модную форму на безжалостном ноябрьском ветру. Наращенные кукольные ресницы слиплись от слез.

В окнах нашего огромного двора-колодца, один за другим, начали зажигаться желтые квадраты света. Соседи, привыкшие к тоскливым и однообразным осенним вечерам, внезапно получили бесплатные билеты в партер на эксклюзивное реалити-шоу. Наша «витрина успеха», как любил называть этот застекленный в пол балкон Стас, наконец-то заработала на полную мощность, демонстрируя неприглядную изнанку нашего идеального брака.

Стас проследил за моим насмешливым, пустым взглядом. Он резко повернул голову, посмотрел на окна элитного дома напротив и, видимо, заметил пару мелькнувших за стеклами силуэтов со светящимися экранами телефонов в руках. До него наконец дошло. Его безупречная репутация уважаемого руководителя, его выпестованный годами образ солидного семьянина прямо в эти секунды транслировались в соседские чаты.

Паника на его синем лице мгновенно сменилась животным, загнанным отчаянием человека, которого загнали в угол. Он больше не стучал раскрытыми ладонями по профилю. Стас тяжело, неуклюже перевалился к углу балкона. Туда, где стояла массивная напольная кадка с моим любимым фикусом Бенджамина.

Я протирала его глянцевые листья влажной губкой долгие пять лет. Поливала строго по расписанию, покупала дорогие японские удобрения, спасала от сквозняков и зимнего отопления. Для Стаса это был просто «зеленый декор», удачно вписывающийся в выверенную бежево-персиковую цветовую гамму нашей спальни.

Сейчас мой голый, доведенный до исступления муж обхватил тяжелый керамический горшок двумя руками. Поднял его на уровень своей покрытой крупными мурашками груди. Лицо его уродливо исказилось от натуги. Он сделал неверный шаг вперед и с размаху ударил кадкой прямо в центр нашего хваленого французского окна.

Раздался оглушительный, режущий уши взрыв. Звук удара в литавры, возвещающий о конце спектакля.

Многокамерный стеклопакет, который стоил как крыло небольшого самолета и гарантировал нам, по словам мужа, «идеальнейшую, мертвую тишину», осыпался на паркет сверкающим, острым ледяным водопадом. Черная, влажная земля из разбитого горшка жирными, уродливыми комьями полетела прямо на мое любимое персиковое белье из египетского хлопка.

Ствол фикуса сломался пополам с сухим, жалобным хрустом. Как будто в этот самый миг кто-то наконец переломил хребет нашему двадцатилетнему компромиссу.

Вместе со стеклянным крошевом в теплую спальню с ревом ворвался поток ледяного воздуха. Ноябрьский морозный сквозняк моментально взметнул тяжелый итальянский тюль, отбрасывая его к шкафу-купе, словно грязную тряпку.

Стас ввалился внутрь, неуклюже перешагивая через острые глыбы пластика и стекла. Следом за ним, на четвереньках, царапая колени о паркетную доску, вползла синяя от холода Мирослава.

Картина напоминала дешевый, грязный фарс в провинциальном театре.

Мой лощеный муж, человек, который мог устроить форменный скандал в ресторане из-за неправильной прожарки стейка или пятнышка на бокале, стоял посреди разгромленной спальни совершенно голый. Он был щедро, от души перемазан отборным черноземом. На его волосатой икре обильно кровоточил свежий порез от осколка, а к левому бедру нелепо прилип оторванный зеленый лист моего убитого фикуса.

Любой нормальный человек в такой унизительной ситуации попытался бы хоть чем-то прикрыться. Схватил бы плед, сдернул бы с кровати подушку, свернулся бы в клубок от стыда и шока.

Но не Стас. Стас попытался по старой привычке «включить босса».

Он выпятил испачканную землей грудь, расправил плечи, насколько это позволяла крупная мышечная дрожь, и злобно уставился на меня.

- Ты совсем больная?! - заорал он. Голос его дал жалкого петуха от переохлаждения, но интонация оставалась начальственной, требующей подчинения. - Ты что творишь, ненормальная?! Немедленно дай мне полотенце! И налей коньяк, я обморожение получил из-за тебя! Я тебя в психушку сдам за такие фокусы, ты меня поняла?!

Я стояла в двух метрах от него, кутаясь в свой старый, растянутый бежевый кардиган. Я смотрела на него и не чувствовала абсолютно ничего из привычного арсенала обманутой жены. Ни страха, ни жгучей обиды, ни желания защищаться или оправдываться. Мой внутренний хирург с холодным, отстраненным интересом препарировал этот кусок грязного, трясущегося мяса.

Я видела перед собой не грозного мужа, за которым была как за каменной стеной. Я видела смешную, обрюзгшую карикатуру на мужчину. Бракованную, дешевую деталь, которая больше не подлежала гарантийному ремонту.

Я не стала кричать в ответ. Не кинулась в ванную за пушистым махровым полотенцем. Не побежала на кухню за перекисью водорода, чтобы заботливо обработать его кровоточащую царапину. Не принялась причитать над безнадежно испорченным полом.

Я сделала один шаг вперед. Мои ступни в плотных черных колготках хрустнули по мелкой стеклянной крошке. Я молча подтолкнула к его грязным, дрожащим ногам два пузатых черных мешка для строительного мусора.

- Твой базовый гардероб собран, - сказала я ровным, ледяным голосом. Точно так же, без единой эмоции, я обычно сообщала богатым спонсорам школы, что их ребенок абсолютно бездарен и ему не стоит мучить инструмент. - У тебя есть ровно одна минута, чтобы покинуть мою квартиру.

- Твою квартиру?! - взвизгнул Стас, брызгая слюной и указывая на меня перепачканным пальцем. - Да ты в своем уме, пиликалка?! Я за нее платил! Я горбатился, пока ты свои нотки за копейки проверяла! Я...

- Пятьдесят секунд, - спокойно перебила я, глядя прямо в его бегающие, покрасневшие глаза. - Иначе я прямо сейчас вызываю наряд полиции по факту незаконного проникновения голого, агрессивного бомжа в мою спальню.

Стас резко осекся. Моя железобетонная тишина разбила его истеричный крик так же легко, как он сам только что разбил наш стеклопакет. Он вдруг остро понял, что я совершенно не шучу. В моих глазах не было привычной мягкой покорности или панического страха перед семейным скандалом. В них была только глухая, непреодолимая несущая стена.

Мирослава в этот момент попыталась тихонько отползти в коридор, громко клацая зубами. Я заметила на полу, возле резной ножки кровати, ее скомканный, дешевый кружевной лифчик. Брезгливо подцепила его двумя пальцами, стараясь не касаться основной ткани, и кинула прямо ей в перекошенное лицо.

- Одевайся, девочка. Бесплатное шоу окончено, пора на выход.

Началась жалкая, суетливая паника.

Стас, шипя сквозь зубы от боли в порезанной ноге, разорвал плотную желтую стяжку на первом мешке. Засуетился, лихорадочно вытаскивая вещи. Чистого белья там не было, я об этом предусмотрительно позаботилась. Поэтому мой идеальный, всегда пахнущий свежестью муж судорожно натягивал дорогие, выглаженные мною поутру шерстяные брюки прямо на влажное, перепачканное землей тело. Он путался в штанинах, нелепо прыгал на одной ноге, спотыкался, чертыхался, размазывая кровь и грязь по элитной итальянской ткани.

Мирослава первой выскочила в прихожую. Я пошла следом за ней.