ЧЕРНАЯ КРЕПОСТЬ

— Спасибо. — тихо молвил гончар.

— Громче! — потребовал турок. — Скажи спасибо, что отменен «девширме*» — налог кровью, и что твоего мальчика не обратили в ислам принудительно и не воспитали из него «капыкулу» — верного слугу Порты и султана. Кажется, у тебя есть сын!? Если бы тебя упрятали за решетку за убийство на почве ревности, то твой сын остался бы сиротой. Его бы определили в турецкую или курдскую семью, ты же понимаешь, что никогда не увидел бы сына. У тебя один сын?

_______________

*девширме — система набора мальчиков из христианских семей в Османской империи, которых отуречивали, воспитывали в исламе и принимали в состав янычар, элитной пехоты, которая служила пожизненно.

— Один сын и одна дочка. — покорно кивнул Торос, подтверждая данные юзбаши, его сердце застучало с тревогой.

— Ты рассказал своим детям, как умерла твоя жена? Рассказал им про нож, которым она перерезала свое горло? Она ведь была не в своем уме, не так ли? — Мехмет-бей снял с головы запотевшую изнутри феску и протер свою лысину шелковым платком, эскпроприированным на соседней улице.

Он важно расхаживал взад-вперед, произнося заученную версию псевдо-правды:

— Она ведь тогда словно взбрендила! Твоя жена не весть что взяла себе в голову! Решила, что я или кто-то из заптиев, что скрутили ей руки лишь для того, чтобы она себе не навредила, собрался в отсутствие мужа лишить ее чести. Зачем было вырываться и хватать нож!? Глупо и рискованно! Ее могли пристрелить за нападение на стражей порядка! Ведь ты же понимаешь, что ничего подобного никто из нас не хотел? Не планировал. Что зря она схватила нож и опрометчиво лишила себя жизни, вместо того, чтобы до сих пор наслаждаться прекрасным миром в самой веротерпимой империи…

Турок подошел вплотную и уставился на гончара, словно провоцируя возражение. Но Торос молчал, искоса поглядывая на бурдюк, под которым лежал тот самый нож.

— Ты должен быть благодарен… — не отставал турок, лениво преодолевая сладкое чувство отсутствия всяческого сопротивления, которое ему хотелось продлить словно наслаждение, сопоставимое со сладострастной близостью. Безнаказанность вызывает в звере желание глумления над беззащитным, — Ведь это я справил тебе в канцелярии хюкюмета нужный документ, подтвержденный заключением хэкима-доктора, что твоя сумасшедшая жена оставила наш бренный мир из-за продолжительной болезни желудка. Справка позволила тебе похоронить ее на общем погосте и поставить на ее могиле хачкар с резным узором. Ты же понимаешь, что это бескорыстное благодеяние соотечественника по империи, хотя от кого я жду благодарности… От армянина! Представителя народа, коему не присуще это человеческое качество, выделяющее человека разумного от ящерицы, которая меняет шкуру, как изменник меняет сюзерена.

Турок отвернулся от Тороса и ухмыльнулся, оценив собственный юмор и проникнутый чувством воинственной силы, смирившей работягу-ремесленника, готового только кивать и поддакивать и не способного дать отпор.

И тут вошла Наземи. В руках она держала латунный поднос со стеклянными армудами, наполненными янтарного цвета горячим чаем.

— Отец, я принесла чай тебе и вам, эфенди.

Юзбаши удивился при виде развитой не по годам прелестницы с узкой талией и сформировавшейся женской грудью, которую не мог скрыть короткий жилет из овечьей шерсти.

Назели хотела спасти отца от назойливого турка! Поэтому она и сообразила с чаем…

Почуяв неладное и уловив похотливый взгляд юзбаши, Торос попытался его отвлечь, про себя сокрушаясь и виня неосторожную дочь в ее неуместном желании угодить незнакомцу.

— Вон, видите, эфенди, арба с перекошенным колесом, я даже не успел ее починить, чтобы хоть что-то заработать на пропитание моих детей… Лепил кувшины. А дочь плела свои корзины.

— Ты что, пытаешься меня разжалобить? — немного смягчив тон, но так же требовательно произнес турок. Он отхлебнул из грушевидной армуды глоток чая, едва не закашлявшись, когда исподлобья разглядывал новую жертву. — Но я готов рассмотреть вопрос замены кувшинов на корзины, если, гнусный старик, они так же хороши, как твоя юная дочь! Если она и впрямь умелица, как ты ее нахваливал… Как тебя зовут, прекрасное дитя?

— Меня зовут Назели. — представилась сестра Андраника, не подозревая, какие мысли обуревают турком и делая вид, что пропустила мимо ушей, что ее родного отца обозвали «гнусным стариком».

— Покажешь свою работу? — губы юзбаши растянулись в нить, выдав вместо улыбки подобие оскала.

— Так вон, у арбы пара корзин из лозы. Я сама их сплела, меня мама научила… — сестра указала прямо в ту точку, где за корзинами под арбой укрывался Андраник.

— Мама, говоришь, научила? — переспросил турок, не ожидая ответа, и приказал, — Принеси их.

Назели положила поднос с одной оставшейся армудой на обшарпанную скамью перед отцом и пошла к арбе. Турок, не глядя словно слуге всучил недопитую армуду Торосу, наблюдая за ее походкой и любуясь аппетитными формами «нимфетки». Затем он повернулся к Торосу лицом, и белки его глаз вновь наполнились кровью.

— Вы и так живете в долг, ты же не хочешь его умножить!? — тихо прорычал юзбаши. — Вас терпят за вашу работу на благо империи, хотя я знаю, что трудитесь вы без особого желания. Наш вали слишком добр к армянам! Новый султан придерживается более строгой политики по отношению к потенциальным предателям! Вали не практикует суровых наказаний за неповиновение, но скоро будет назначен новый бейлербей провинции! А он мой покровитель и обещал мне содействие в продвижении. Кто знает, может я стану начальником полиции Сиваса! А там и Константинополь не за горами! Мы живем в преддверии войны, большой войны с русскими! А мне доверено снабжение мухаджиров — это государственная задача! И ее доверили мне! Почему, как ты думаешь?! Почему столь ответственное поручение возложили именно на меня? То-то!!! Тут и думать нечего! Мне доверяют! И за меня поручатся важные люди! И не только турки, но и племенные вожди курдов. От их лояльности многое сейчас зависит! Кругом столько врагов!

К этому моменту Назели уже обнаружила Андраника и вместо того, чтобы вытащить корзины из-под арбы, она выстроила их ровнее, плотнее, непреодолимым частоколом, так, чтобы скрыть все торчащие щели и особенно большеразмерный елак брата.

Спешно вернувшись к юзбаши, она застала турка отчитывающим отца с какой-то непонятной для нее целью.

— Ты же не саботажник!, а добропорядочный гражданин империи. Знаешь, как мы поступаем с саботажниками? Конфискация! Пара твоих соседей уже испытала на себе неотвратимость наказания за укрывательство провианта для ополчения. Ты же не хочешь, чтобы обыск проводили башибузуки?! Или ты — из тайных мстителей, которые плетут свои заговоры против султана?

— Ну какой же мой отец мститель? Разве он похож на бунтовщика? — стараясь обхитрить своей лаской офицера жандармов обволакивающим и убаюкивающим тоном вымолвила подошедшая Назели. Она не по рангу вклинилась в диалог мужчин, больше похожий на обвинительный приговор перед экзекуцией. Но эта дерзость понравилась юзбаши и завела его еще больше…

— Тут, как выяснилось, не мои, а старые дырявые корзины. Мои в селамлике* на стене висят. Пойдемте, эфенди, я покажу вам свою работу.

_____________

*селамлик — мужская часть дома.

— Хорошо, красавица, — согласился юзбаши, предвкушая, что останется с прелестницей наедине и уговорит ее «спасти» отца добровольно.

Он шел за ней, причитая:

— Каждый армянин норовит обмануть и предать. Я в участке и не таких раскалывал. Ты думаешь, почему именно мне поручена столь ответственная задача снабжения иррегулярных формирований? Потому что никто не хочет замарать руки. Все чистенькими хотят остаться. А в таких делах разве возможно сострадание? Я уже раз поплатился за верность долгу. Надеюсь, ты любишь своего отца?

Как любовь к отцу была связана с долгом эфенди, Назели не имела представления, но ответила:

— Конечно люблю.

Эфенди прищурился и подмигнул.

— Кто-то из армян не хотел исполнять свой гражданский долг добровольно и безвозмездно, и где сейчас эти непослушные армяне. Ты наверное, не в курсе , а в Трапезунде двух владельцев лавок, которые наживались на османской армии, завышая цену на провиант, за неповиновение и саботаж повесили! А кое-кого и утопили…

Отец Назели пришел в себя не сразу. Страх сковал его волю. Но спустя пару минут он собрался с духом и разжал руку с армудой, расплескав недопитый турком чай.

Отец не мог допустить, чтобы дочь осталась наедине с турком, виновным в гибели его жены, ее матери. Только не это! Он взял в одну руку кувшин, в другую одну из корзин, что была под арбой, затем отбросил корзину, оттолкнул бурдюк и схватил нож.

— Паша, я ведь не завышаю цену! — кричал он, пытаясь догнать юзбаши., но тот уже отошел на приличное расстояние и не слышал возгласов гончара. — Я отдаю вам свои кувшины бесплатно, пощадите дочь! Смотрите, какой качественный кувшин, он понравится мухаджирам*…

_____________

* мухаджир — переселенец-мусульманин.

— Будешь покорна, и, быть может, я закрою глаза на невыполнение твоим отцом гражданского долга и его связь с заговорщиками. Я оставлю вам все ваши кувшины и корзины. Возьму только одну, на память о тебе, когда сложу туда персики с какого-нибудь конфискованного сада.

Юзбаши дотронулся до осиной талии Назели, но вдруг получил сокрушительный удар по голове. Той самой оглоблей, что предстала перед взором Андраника и которую по назначению использовал вовсе не он, а Ваган-хулиган.

Юркий подросток перепрыгнул через ограду задолго до того, как заптии докурили свой табак и спрятали чубуки.

Увидев дядю Тороса, Ваган разглядел и нож в его руках. Тот самый, коим его малолетний Андраник давеча угрожал его ватаге. Ваган не долго думая выхватил оружие у отца Андраника с намерением перерезать турку горло. Но тут во двор вбежали заптии, и он ринулся на них...

Глава 3. Похороны

Как не пытался юзбаши Мехмет-бей оправдываться перед мюдиром и каймакамом*, но чрезмерное применение силы при сборе подушных податей, которое ему вновь вменили в вину, соответствовало его мрачной репутации.

__________

*каймакам — глава уезда (кадылыка) в Османской империи, должность соответствовала званию подполковника в армии

За убийство подростка подчиненными, которые фактически спасли героически потерявшего сознание после удара оглоблей командира, Мехмет-бея не наказали, но и не поощрили, хотя он после подробного рапорта о случившемся рассчитывал на султанский орден.

Заптии свидетельствовали, что армянский мятежник, известный своими противоправными деяниями и не смотря на возраст сколотивший целую банду уличных хулиганов, набросился на них с ножом. Однако, и их, рядовых заптиев, тоже не повысили в званиях, хотя бы до десятников-онбаши. Правда, разрешили увольнительную и премировали серебряной монетой. Да и только!

Все дело в волнениях после этого инцидента, а они в Карахисаре случились нешуточные и перекинулись на Сасун. О них стало известно и в Ване, а так же в других армянских вилайетах. Могли вспыхнуть беспорядки в Битлисе и Эрзуруме.

Не хватало еще новых восстаний, ведь в Болгарии мятеж подавили с таким трудом! Но беженцы-черкесы твердили на рынках и площадях, что болгары не щадили никого и отрезали в ответ на злодеяния башибузуков головы правоверным. Они жгли свои дома только бы они не достались новопоселенцам. Их женщины мололи острый перец, чтобы бросать в глаза и слепить турецких солдат.

Не имея современных винтовок, они бросались на регулярные части с вилами и серпами. А погибая взывали к помощи русского царя!

Нет, биться со всеми подряд внешними врагами новый султан пока не готов! Сперва нужно покарать тех, кто может навредить изнутри! Армян и греков.

Но их нужно разбить по очереди, пока они не смогли организоваться. Их нужно брать тепленькими, в постелях, пока они беспечно сопят во сне, и резать тихо, ведь во сне они вдвойне беззащитны, чем в момент пробуждения. Этот юзбаши слишком нетерпелив!

Дурная слава Мехмет-бея не способствовала быстрому забвению инцидента. Все знали, что юзбаши мог взять на себя грех и отрубить голову врагу, даже если тот являлся ребенком или женщиной, вроде и не помышлявших об измене, но разоблаченных опытным жандармом! Но эти его способности оказались пока неоцененными.

Да уж, не вовремя! Случай действительно мог спровоцировать массовый бунт. Тем более, что армянский анклав распространял домыслы о неправдоподобной попытке изнасилования. Армяне — такие сказочники! Они умеют преподнести все в выгодном для них свете! Сделают все, чтобы обелить преступника. Они способны изнасиловать сами себя! Даже убить себя, чтобы обвинить в убийстве турка или вора из курдского клана!

Посему юзбаши спрятали от глаз населения, которое в этих краях было преобладающим, и отправили в Константинополь… С повышением.

Так обычно поступали с верными сынами Отчизны, проявившими усердие при отражении мнимых и реальных угроз. Тем более с теми, у того появились неожиданные покровители в обретающей вес организации — тайном союзе турецких офицеров, давно считавшей султанские законы устаревшими, вынашивавшей планы разобраться с армянами теми методами, которые и проповедовал неоцененный по достоинству исполнитель усмирения христиан.

… Мать убитого выстрелом заптия подростка стояла у могилы своего сына с непокрытой головой. Она воспитывала своего мальчика без мужа.

Ее ушедший в лучший мир супруг тоже был дерзок и горяч. Он погиб от рук турков-заптиев после того как поднял на них вилы во время сбора налогов — заптии не захотели войти в положение его семьи, ограбленной курдскими разбойниками и не имеющей за душой ни куруша.

Ваган повторил судьбу отца, как не берегла его одинокая женщина, стараясь оградить от жестокого и бесправного для армян мира.

Она предчувствовала, что печальная судьба не может обойти стороной ее отпрыска, иначе она укутала бы его в пеленки крепко накрепко и не позволила бы вырасти до славного помощника, который слушался мать, не смотря на то, что она вечно находилась то в поле, то в хлеву, то в хозяйских садах, наполняя ведра персиками или алычой.

Назели стояла к матери Вагана ближе всех и гладила ее по дрожащей руке, стараясь хоть как-то облегчить страдания еще молодой , но в миг осунувшейся и сгорбившейся армянке с огромными глазами и иссохшей от зноя на бесконечных уборках чужих урожаев кожей.

Гроб для Вагана безвозмездно смастерил Торос, на все руки мастер. Он знал не только слесарное дело, но и плотницкое.

Люди не расходились, не взирая на закат и ветер, огибающий скалу с крепостной стеной, за которой никогда не укрыться армянину.

Покойника отпевал местный священник, который не брал мзды у лишенцев и вдов.

Кто-то шепнул матери, чтобы она не беспокоилась насчет места на кладбище, кто-то уже собрал у общины деньги и даже оплатил хачкар — резной крест с орнаментом, а чтобы вдова не заботилась ни о чем, хлопоты погребения и поминовения взяла на себя семья Озанянов. Слесарь и гончар Торос не числился в богатеях, но после поспешного бегства турок он продал свои горшки и пообещал организовать поминки мальчика в соответствии с обрядом «карасунк» как полагается у христиан, ровно через сорок дней.

Все эти дни до поминок Торос не брил бороду, а сестра Андро Назели жила у безутешной вдовы и горестной матери, которой помогала по дому и с работой, а затем и вовсе попросила отца, чтобы тот разрешил ей переехать к тете Астхик навсегда. Отец не возражал. Если б мать Вагана не обрела после смерти сына дочь, то вряд ли бы пережила горе.

Прощаясь с отцом, она обещала навещать его как можно чаще, а обнимая братика заплакала и всучила ему свое единственное украшение — монисто* — сопроводив свой дар словами:

— Забирай, мне оно больше не пригодится. Я не хочу никого соблазнять. Это ожерелье мамы. Подари ее той, кто покорит твое сердце.

Волнения в Карахисаре вспыхнули ненадолго и быстро успокоились. Никто не считал усопших христиан, учет властями велся только в среде живых, способных уплатить подать.

_______________

*монисто — ожерелье из монет.

Глава 4. Заоблачный Царьград

Пастбища армян тревожили курдские разбойники и ненасытные башибузуки — их отправили на войну далеко не всех.

Почти на год из-за неразрешимых проблем султана на Балканах армяне выпали из поля зрения Константинополя. Было особо не до них.

Главными врагами империи стали болгары, сербы и черногорцы.

Имущество приходилось защищать только от бандитов в клетчатых тюрбанах и чалмах, а не от чиновников и заптиев в фесках, что несколько облегчало бремя наполненной тяготами и внезапными опасностями жизни.

В 1877 году началась русско-турецкая война.

Русский царь Александр Второй отправил 185-тысячную армию во главе с великим князем Николаем Николаевичем для освобождения единоверцев. Армия навела понтонные мосты и переправилась через Дунай.

Русских встречали как освободителей от турецкого ига.

Армяне, если не учитывать привилегированную касту из нескольких высших правительственных сановников, промышленников и международных негоциантов, которые со своими деньгами представляли себя способными купить любую родину и не идентифицировали себя с чернью, надеялись, что дождутся и своей очереди на освобождение. Чем они хуже болгар!

Они опрометчиво полагали, что русский царь Александр всемогущ и справится с турками одной левой дланью. Однако, русские столкнулись с активным сопротивлением и талантливым военачальником Османом Нури-пашой, коему султан Абдул-Хамид Второй присвоил звание мушира-маршала.

Осман-паша превратил Плевну в неприступную фортецию благодаря обычной лопате.

Он не стал использовать для обороны городские застройки, ведь при превосходящем количестве артиллерии врага это гарантировало потери от осколков не только шрапнельных и картечных гранат, но и от самих стен.

Турецкий полководец приказал войскам зарыться в землю. Он выкопал рвы перед насыпями, построил неприступные редуты, а своим аскерам велел во время арт-обстрелов прятаться в блиндажах, накрытых бревнами и засыпанных метровым слоем грунта.

Шрапнель русских гранат врезалась в бруствер, не причиняя туркам непоправимого вреда. А когда русские полки поднимались в атаку сомкнутыми цепями согласно суворовскому принципу «Пуля — дура, а штык — молодец», пристегивая к своим «берданкам» четырехгранные штыки, то турки, не выползая из траншей осыпали русских шквальным огнем из своих скорострельных винтовок «Мартини-Генри» и «Пибоди» с эффективной прицельной стрельбой в 400 ярдов или 366 метров.

Винтовками Порту снабдила Британия, и они считались новейшими для своего времени. Турки расстреливали русских в упор, сдерживая штурмы целых пять месяцев, пока царь по советам своих генералов не изменил тактику.

Однако, и штурмы в рассыпном строю привели лишь к взятию одного из редутов. Но прославленный генерал Скобелев, который непременно скакал в белом мундире, чтобы воины воочию убеждались, что командир не отсиживается в штабе в силу малодушия и пренебрежения к русскому солдату, что ценит их жизнь как свою собственную и считает зачесть пасть в бою вместе с ними. Пали две лошади под генералом, но развить успех Скобелев не смог. А его мундир от брызг солдатской крови и грязи превратился в бурое пятно на поле боя.

И тогда царь вызвал из Петербурга инженера Тотлебена. А заодно и хирурга Пирогова. Вокруг неприступных редутов турок воздвигли по периметру свои брустверы, устроили лазареты, а чтобы у турков закончился провиант — перерезали дорогу на Софию.

После того, как турки съели все запасы зерна, всех лошадей и бродячих собак. Они отважились на прорыв, который захлебнулся теперь уже в турецкой крови. Получив ранение Осман-паша понял, что русские-таки выманили его из укрепления и вот-вот уничтожат его армию, расстреляв ее с флангов, даже без их излюбленных штыковых атак, где русскому воину нет равных. И тогда полководец приказал поднять белый флаг.

Капитуляция Плевны не была унизительной. Осман-паше, виновнику столь огромной цены, которую русские заплатили за победу, отдали честь, царь лично встретился с побежденным и вернул ему его саблю-подарок султана.

Сорок три тысячи изможденных турецких воинов, похожих теперь не на подтянутых аскеров, а на бездомных нищих оборванцев в лохмотьях, отправились по бесславному этапу мимо ранее покоренных христианских селений.

Чего скрывать — было злорадство местного населения, турки ловили на себе косые взгляды и плевки, но благородство русских конвойных, действовавших к тому же в соответствии с высочайшей волей своего помазанного Богом на Царствие государя, не позволяло устраивать самосуд за тысячи загубленных христианских жизней, изнасилованных дев и умерших от голодной смерти сирот.

Болгары не могли взять в толк, как после стольких потерь, бесчинств мародеров-башибузуков, снимавших сапоги с убитых и еще живых раненых, даже с пленных, находят в себе русские способность к пощаде… Как изнуренные в бесконечных штурмах, могут русские оставлять турок в живых, проявляя воистину нечеловеческое великодушие.

Но такова была воля тех, чьи многомесячные попытки взятия Плевны увенчались успехом. Русский солдат покрыл себя славой, которую не должна была изгадить и омрачить заурядная месть. Болгары и сербы видели в нем своего спасителя, перст Божий, знамение и орудие Господа.

Русский воин, пришедший на помощь славянам-единоверцам, откликнувшийся на их зов… Он таков. Он шел дальше по перевалам к заветному Царьграду.

Он грелся на редких привалах у костров, чтобы растаяла плотная ледяная корка на шинели, образовавшаяся из за мокрого декабрьского снега, он травил байки, заправляя табачные трубки, и он понимал, что ему предстоит решающий бой в логове врага. Он прекрасно знал, что эта мясорубка будет почище взятия крепости Плевна, где дым от разрывов гранат и пороховая гарь, смешавшиеся с плотным туманом заволокли город, поля и холмы, превратив день в беспроглядный сумрак..

Русский солдат вставал, не успевая не то что выспаться, а передохнуть в разбитом наскоро биваке или на голой земле, высушиться и напиться, он шел в новый поход… Через снежные перевалы Балкан, где от мокрых дождей и града вес шинели становился равным массе тяжелых железных доспехов, где камнепады и обрывы серпантина уносили жизни не только вьючных лошадей, но и боевых товарищей.

Он тащил на себе пушечные лафеты. Он затыкал дырявые сапоги соломой и не обращал внимания на кровоточащие раны на пальцах и ступнях. Его фляга давно опустела, и он был рад дождевой воде или лужице на каменистой горной тропе, не помутневшей как на ристалище от копоти и крови. Он утолял жажду и снова шел.

Он шел к славе, русский солдат. Он всегда поднимался, разворачивал стяг и шел к бессмертию…

Изнуренный, но не сломленный. Зараженный великой целью, он шел к победе над извечным врагом, злым кочевником, угнетающим христиан. И он был готов умереть за чужие народы, но умереть не за зря, а с великим смыслом — спасти обездоленных и угнетенных, а заодно сбить надменную спесь с неприятеля…

Турки проиграли, войска султана были разбиты. Русские дозоры уже видели в подзорные трубы и бинокли системы Галилея босфорские холмы. За ними плескалось Мраморное море с рассыпавшимися на побережье кииками*. Путь к Константинополю был открыт. Царьград мог стать русским.

_____________________________________

*киик — лекое весельное судно с навесом

Но разве мировые державы — Англия, Австро-Венгрия и даже Пруссия, не смотря на симпатию Бисмарка к князю Горчакову, могли это допустить!

Болгария получила широкую автономию, сопоставимую с независимостью. Сербия стала суверенным государством. Но добить султана державы не дали, намекая царю, что могут вступить в войну на его стороне. Русские и на сей раз не воплотили в жизнь свою мечту — Константинополь остался столицей осман.

Недоверие турок к армянам, грекам и ассирийцам после череды балканских восстаний, приведших к проигранной войне, увеличилось десятикратно. Султан вынашивал планы мести и собирался приструнить всех, кто сочувствовал в этой войне мятежникам и считал русских освободителями.Империя ослабла. После ультиматумов русских, с которыми терявшему авторитет в армии из-за вечных поражений султану приходилось считаться, после вынужденной потери Карса, Батума и Ардагана, отошедших России по условиям Сан-Стефанского договора 1878 года, забурлили армянские и греческие анклавы. Армяне надеялись на Александра Второго, и уже строили свои тайные планы. Возможно, они конструировали детали восстания только в своих головах. Но 30-тысячная армия доносчиков тайной полиции осталась бы без работы, не доноси она на армян!Набивая себе цену и получая за свои шпионские доносы «меджедие»*, доносчики лжесвидетельствовали, нагнетали, клеветали на добропорядочных граждан, присваивая любому успешному в отличие от невезучего султана человеку с христианской кровью ярлык заговорщика.В империи после войны нужны были воины, готовые сражаться за султана-халифа правоверных во имя священного джихада — войны с гяурами. Но разве можно было ожидать преданности от армян — тех неохотно брали в армию, предпочитая, чтобы они откупались от службы налогом «бедель»*.