Войти дважды часть 4

— Что ж, фрау Мюллер... Вынужден признать, ваша подготовка не уступает нашим выпускникам. Поздравляю.

Спустя неделю Ирэн получила по почте плотный конверт. Внутри лежало официальное свидетельство о признании её квалификации на всей территории ФРГ. Это была её первая победа здесь.

Ирэн в городской ратуше сделала официально заверенную копию свидетельства и перед началом смены пришла в кабинет делопроизводителя по кадрам. Предъявила оригинал и отдала заверенную копию. Оригинал надо было бережно хранить всю жизнь.

Кадровик вручную внес изменения в личное дело Ирэн Мюллер. На основании свидетельства аннулировал её временный контракт и составил новый, постоянный трудовой договор гражданской службы. Ей был присвоен статус официально признанной медсестры. Копию договора и служебную записку из отдела кадров попросил передать в бухгалтерию. Начальник отдела кадров знал, кто там работает и не хотел тратить свои нервы на разговоры с ним. Потому послал к нему Ирэн.

Поход в бухгалтерию стал еще одним испытанием, приключением и познанием здешней жизни.

Бухгалтерия больницы Бад-Каннштатт располагалась в полуподвальном помещении старого административного корпуса. Там круглый год воняло мастикой для паркета, старыми папками вперемежку с запахом крепкого кофе. Заведующим расчетным отделом трудился господин Эрхард Кляйн — мужчина предпенсионного возраста, в серых нарукавниках поверх рукавов пиджака. Он, как говорили, был фанатично предан немецким служебным инструкциям. Эдакий немецкий человек в футляре. Его мир состоял из цифр и параграфов тарифных сеток. Там был строгий порядок. ПЕДАНТИЗМ, именно педантизм со всех больших букв в этом слове, освещал его жизнь.

Когда Ирэн переступила порог кабинета, господин Кляйн даже не поднял головы от огромной амбарной книги, где он вручную выводил ведомости.

— Добрый день, господин Кляйн. Я принесла документы из отдела кадров, — тихо произнесла Ирэн, протягивая ему новенькое распоряжение об изменении её статуса и копию свидетельства об Approbation.

Бухгалтер аккуратно положил перьевую ручку на специальную подставку, поправил толстые роговые очки и взял бумаги. Его пальцы привычным движением проверили текстуру гербовой бумаги Медицинской палаты Баден-Вюртемберга. Он внимательно вчитался в текст, шевеля губами на латинских терминах, а затем наткнулся на фамилию Ирэн Мюллер, Берлин.

На лице появилось выражение глубокого, почти профессионального неодобрения. Господин Кляйн был истинным швабом и бюрократом старой закалки. Для него приезд тысяч беженцев с Востока в середине 60-х был не актом гуманизма, а сплошной головной болью, ломающей устоявшуюся финансовую систему.

— Мюллер... — недовольно выдавил из себя он, выдвигая тяжелый ящик стола с личными карточками сотрудников. — Опять вы, «восточники», путаете мне все расчетные таблицы. Вы хоть понимаете, фрау Мюллер, сколько из-за вас бумажной работы?

Он достал её старую карточку, перечеркнул красным карандашом код временной ставки «650 DM» и размашисто написал новый тариф: «780 DM».

— По закону о беженцах, — занудным голосом продолжил Кляйн, не глядя на Ирэн, — вам полагается налоговая льгота по параграфу 10 BVFG. Это значит, что я должен пересчитать ваш подоходный налог задним числом с момента подачи заявления. Плюс доплаты за три ночные смены в прошлом месяце, которые висели на вас как на стажере. Моя секретарша будет возиться с этим до субботы! Вы, люди из Зоны, думаете, что на Западе деньги растут на деревьях, и их можно просто так переписывать.

Ирэн молча стояла перед его столом. Про себя она весело смотрела на этого скрягу и улыбалась, радуясь своим успехам. Она знала, что за этим показным ворчанием старого бухгалтера скрывается не злость, а обычная швабская бережливость и легкое недоверие к чужакам.

Господин Кляйн тем временем аккуратно подколол копию её свидетельства к личному делу, с шумом закрыл ящик и, наконец, посмотрел на неё поверх очков. Его взгляд неожиданно потеплел:

— Но должен признать, фрау Мюллер... Сдать латынь нашему штутгартскому совету с первой попытки — это надо иметь железные нервы и отличные знания. Вдобавок до меня дошли слухи, что вам на подготовку понадобилась всего неделя. Наша местная молодежь после университета по три раза пересдает. Уверен, что за этим скрывается большое трудолюбие и отличные знания. Так что, — он вдруг улыбнулся, — ладно. Со следующего первого числа получите свои семьсот восемьдесят марок брутто. На руки, с учетом ваших льгот беженца, выйдет около шестисот двадцати. Распишитесь вот здесь в получении извещения. И больше не болейте на дежурствах — больничные листы я пересчитывать ненавижу.

Ирэн аккуратно вывела свою подпись в ведомости. Выходя из душного подвала бухгалтерии на залитый солнцем больничный двор, она чувствовала, как внутри нее разливается тепло. Бюрократическая машина Западной Германии, олицетворяемая суровым господином Кляйном, только что официально признала её своей.

Утром, в день выхода приказа, Ирэн вошла в ординаторскую и молча положила на стол заверенную копию своего свидетельства. Доктор Вебер, как обычно, пил кофе, просматривая истории болезней. Он бросил взгляд на документ с гербовой печатью Баден-Вюртемберга, лицо выразило удивление, а чашка звякнула о блюдце громче обычного.

— Поздравляю, фрау Мюллер, — выдавил он, не поднимая глаз. — Теперь вы полноценный член нашей команды.

Его тон оставался прохладным, но отношение к Ирине изменилось. Теперь он ни разу не позволил себе кричать на Ирэн или называть её навыки «социалистическими». Видя её колоссальный опыт в реанимационных действиях, Вебер стал негласно перепоручать ей подготовку сложных пациентов к операциям. Коллеги-медсестры, еще вчера шептавшиеся за спиной, стали первыми подходить к ней на пост, чтобы спросить совета по уходу за тяжелыми больными. Из «беженки с Востока» она превратилась в незаменимого специалиста отделения.

Кроме повышения зарплаты, ей стали доплачивать за ночные дежурства и работу по выходным, что приносило дополнительные 50–70 марок. На руки она теперь получала почти 620 марок - это были хорошие деньги.

После вычета всех налогов и пенсионных взносов у них в семье оставалось около 1700 марок. Это было очень прилично.

4

Вживаться, вживаться и еще раз вживаться! Стать теми, за кого себя выдают. Это стало теперь основной задачей Ирины и Павла. Они легализовались вначале в ГДР, затем совершили побег в ФРГ. Теперь становились частью западногерманского общества. Маленькой частицей свободного мира, как бы смешно это ни звучало. При всем огромном опыте и знаниях, что произойдет с Советским Союзом, для них различия между СССР, ГДР и ФРГ складывались не в пользу устройства жизни и в родной стране, и в ГДР. Многое можно было объяснить огромными потерями в войне, прочими сложностями, но, как, ни крути, основные проблемы были в устройстве и системе управления. Та дурь, которую совершал малообразованный первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев, а никто не смел и не мог возразить и помешать, говорила о многом. Но путь к крушению империи был долгим и в середине шестидесятых маячил далеко-далеко даже не на горизонте, а за ним. Да и не волновал их сейчас этот крах. Они его пережили в первой жизни. В этой, зная, что произойдет, планировали обеспечить и себе, и родителям спокойную и безбедную старость и комфорт. В общем-то, потому здесь и были. Да, они хотели предотвратить гибель страны, или хотя бы отсрочить её. Но как, — пока соображений не было.

Что должны были делать немецкие бюргеры, с трудом перебравшись из ГДР в ФРГ, устроившись на работу, получив жилье?

Конечно, гулять по городу. Наслаждаться свободой, устраивать шопинг и накупать все, чего не могли купить в своей ГДР. Так они и поступали. Более того, начали говорить со швабским акцентом. Перестали, вернее, старались перестать употреблять берлинский говор. В общем, мимикрировали. И это получалось.

В очередное воскресенье отправились на прогулку. Ноябрьское солнце золотило кроны деревьев в Дворцовом парке Штутгарта. Они шли рука об руку, вдыхая слегка холодящий осенний воздух, смешанный с ароматом жареных каштанов и выхлопом «Фольксвагенов».

Всего несколько месяцев назад сумели перебраться сюда, а сегодня уже неплохо устроились в столице Баден-Вюртемберга. Пауль, квалифицированный техник-связист, получил место в штутгартском филиале электротехнического гиганта Siemens. Его опыт работы с АТС оказался на вес золота. Ирэн, дипломированная медсестра, устроилась в престижную городскую клинику и уже сумела завоевать авторитет. Их общий месячный доход составляет фантастическую для восточных берлинцев сумму — 1700 западногерманских марок. Это была настоящая путевка в жизнь, пахнущая глянцем, свободой и стабильностью.

Первым делом они отправились на Кёнигштрассе. Главная торговая улица Штутгарта бурлила жизнью. Витрины универмага слепили глаза обилием товаров, о существовании которых на Востоке они даже не догадывались.

Ирэн завороженно остановилась у манекена в элегантном шерстяном пальто брусничного цвета и модных туфлях-лодочках. После строгой белой формы и тяжелых дежурств в клинике ей хотелось почувствовать себя изящной женщиной.

— Пауль, посмотри, какое чудо, — прошептала она, стесняясь по советской привычке громко заявлять о своих желаниях.

— Мы берем его, — уверенно улыбнулся Пауль. Требование себе высчитывать каждую марку начала таять под лучами западного благополучия. Siemens платил вовремя, и Пауль знал, что его инженерные навыки связиста обеспечат им надежное будущее.

Внутри универмага царило изобилие. Ирэн, помимо пальто, выбрала французские духи и ультрамодную помаду. Оплачивая покупки хрустящими купюрами, Пауль поймал себя на мысли, что у них еще остается более чем достаточно на аренду светлой двухкомнатной квартиры где-нибудь в районе Штутгарт-Вест, еду и даже на покупку подержанного автомобиля в ближайшем будущем. Но мысль об аренде он отбросил. Они с Ириной решили оставаться в зачуханном общежитии, потерпеть два-три месяца и получить нормальную муниципальную квартиру, скорее всего в новостройке. Опасались, что если съедут на арендованную, то, возможно, последует сдвиг их первой очереди на получение такого жилья. Сочтут, что и в арендованной квартире они улучшили жилищные условия.

С приятно шуршащими пакетами вышли к Дворцовой площади. Величественный Новый дворец, аккуратные газоны, бьющие фонтаны — все это дышало историей и покоем. Присели на скамейку, наблюдая за прохожими. Женщины в ярких одеждах, мужчины в модных шляпах, веселые студенты проходили перед ними. Иногда встречались сослуживцы. Взаимно улыбались, Пауль уважительно привставал, раскланивался со старшими. Ирина мило улыбалась своим коллегам. Все видели их и уже начинали принимать, как своих, как равных.

Ближе к вечеру, когда город начал погружаться в сумерки, а на витринах зажглась неоновая реклама, Пауль и Ирэн решили подняться к знаменитой Штутгартской телебашне — гордости местной архитектуры. Пауль с профессиональным интересом связиста разглядывал мощные антенные конструкции на вершине этой первой в мире бетонной телебашни. С ее смотровой площадки город, зажатый в низине между холмами, открылся как на ладони. Тысячи огней загорались внизу, отражаясь в водах Неккара. Холмы, покрытые виноградниками, уходили в темноту.

Они зашли в уютный ресторанчик неподалеку. Сделали заказ. Официант принес традиционные швабские пельмени - маульташены и бутылку местного троллингера.

Пауль поднял бокал, посмотрел в глаза Ирочки и тихо сказал:

— А неплохо у нас пока получается, любимая. За новую жизнь. Надеюсь, что месяца через два переедем в муниципальную квартиру. На фирме говорят, что в доме, который построили для нас, заканчивают внутреннюю отделку.

Светло-красное почти прозрачное вино было легким и приятным на вкус. Фруктовый аромат с нотками вишни, смородины и легким миндальным оттенком понравился. Они решили заказывать, как правило, его. Вдобавок, именно оно было главным швабским вином: Пауль сказал, что на работе швабы шутили, что Троллингер для них как «жидкий хлеб» и национальный напиток, который пьют вместо воды. Сказал, что коллеги советовали попробовать. Объяснил, что обычно его пьют из швабских бокалов из зеленого стекла с ручкой и, что в отличие от тяжелых красных вин, Троллингер принято подавать слегка охлажденным.

Перекусив и отдохнув, они отправились в свою конуру.

5

Зимний туман над Неккаром еще не рассеялся, когда Пауль припарковал у обочины одолженный на работе маленький грузовой «Фольксваген». Штутгарт образца 1966 года рос стремительно: город оправлялся от военных ран, строился и требовал рабочих рук. На окраине района Цуффенхаузен, среди недавних пустырей, выстроились в ряд четырехэтажные дома — светлые, пахнущие свежей штукатуркой и бетоном.

Для Пауля и Ирэн этот день был давно ожидаем. Из Восточного Берлина они бежали, бросив всё. Потом были месяцы в лагере для переселенцев в Мариенфельде, получение паспортов ФРГ. Переехали на юг и терпеливо жили в тесной комнатенке в общежитии. Компания Siemens расширяла телефонные сети по всему Баден-Вюртембергу. Толковые связисты были на вес золота и ему, как ценному сотруднику, выделили заветный жилищный ордер от города. Муниципальная квартира в новостройке по первоочередной линии — о таком миллионы семей в Западной Германии могли только мечтать.

— Девятый номер, третий этаж, — тихо сказала Ирэн. Она только что вернулась с ночной смены в городской клинике, но усталости не чувствовала. Глаза её сияли.

Они поднялись по чистой, выложенной серой плиткой лестнице. Пауль повернул ключ, толкнул тяжелую дверь, и вошли. Две комнаты, просторная кухня, совмещенный санузел с сияющей белизной ванной и балкон. После общей кухни в общежитии, где вечно воняло очистками, полусгнившим мясом, кислым капустным супом. Здесь царил запах свежести новой жизни. Конечно, до шикарной квартиры Ивана Пантелеймоновича в центре Москвы, этому сооружению современных архитекторов было далеко, но с общаговской комнатенкой не сравнить.

Переезд занял пару часов. Они намеренно ничего не покупали, чтобы не захламлять ненужными вещами комнату. Подкапливали деньги, чтобы после переезда обзавестись всем новым. Багаж из общежития состоял из нескольких чемоданов с одеждой и пары коробок с посудой. Приятные хлопоты начались во второй половине дня, когда к дому подъехала грузовая машина из мебельного магазина. Расцвет «немецкого экономического чуда» позволял молодой работающей паре не просто обустраивать быт, а выбирать лучшее. Не зря Пауль и Ирэн копили каждый пфенниг - теперь пришло время тратить.

В гостиную рабочие занесли ультрамодный гарнитур: диван, обитый плотной серой тканью, пару кресел на тонких деревянных ножках и журнальный столик из шпонированного ореха. Пауль лично распаковал главную гордость дома — радиолу Grundig в полированном деревянном корпусе. Она ему была не очень-то нужна, но, поняв психологию здешних семей их возраста, её надо было купить. Иначе у соседей могли появиться сомнения – те ли это люди, за которых себя выдают.

На кухне Ирэн руководила процессом. Почти все деньги, заработанные за последние месяцы, ушли на покупку бытовой техники, о которой в ГДР они не могли и помыслить. Белоснежный холодильник Bosch занял свое место в углу, тихо и уверенно заурчав. Рядом встала новенькая плита.

К вечеру, когда рабочие уехали, Пауль достал инструменты, которые предусмотрительно приобрел и аккуратно повесил на окна кухни занавески, купленные Ириной на распродаже в центре города. На пол в спальне лег пушистый ковер, а на широкой кровати красовалось новое стеганое одеяло.

Когда за окнами сгустились сумерки, а в Штутгарте зажглись первые уличные фонари, Ирэн приготовила первый ужин в новом доме. Настоящий кофе, купленный по такому случаю, исходил ароматным паром. На тарелке лежали свежие швабские брецели и ветчина. Пауль настроил радиолу: из динамиков тихо полился мягкий джаз.

Они сидели за столом у окна, глядя на силуэты соседних новостроек. Павлу вспомнился его первый переезд с родителями из коммуналки в новую квартиру, полученную отцом, тогда начальником цеха. Вспомнил, как в магазинах не было мебели, и он придумал и сделал отличный книжный шкаф, который и теперь стоит в той квартире. Теперь там живут дедушка и бабушка. Живут и ничего про их с Ириной нынешнюю жизнь не знают. Ничего не знают и родители. И его, и Иринины. Для них они в длительной командировке. Впервые после всех пересечений границ, фильтрационных лагерей, временных переселенческих общежитий они чувствовали себя дома. Пауль обнял Ирочку. Поцеловал:

— Ну вот, любимая, кажется, начинает все это походить на жизнь.

Ирина прижалась к нему, вздохнула, прошептала:

— А дома, Пашечка, куда лучше.

В ответ Павел вздохнул. Они и здесь опасались говорить по-русски. Как знать, а вдруг и здесь прослушка. Потому были всегда настороже.

— Будем обживаться, — тихо ответил Павел. — Впереди рабочая неделя. Пора спать. Но теперь у нас, милая, свой адрес, свой ключ и своя, практически своя, квартира.

— И свои новые соседи, — прошептала Ирина. — Надо налаживать контакты.

Павел кивнул:

— Наладим. Но сначала надо разузнать, как это здесь делается.

Швабское гостеприимство, как оказалось, штука сложная, и Пауль с Ирэн поняли это в следующую же субботу. Жизнь в новом штутгартском доме подчинялась неписаным, но железным законам, главным из которых была Кервохе — обязанность по очереди убирать подъезд и улицу перед домом.

Утром в субботу Пауль обнаружил, что на ручке их двери висит деревянная дощечка с надписью «Kehrwoche». Буквально через пять минут в дверь постучали. На пороге стояла фрау Майер со второго этажа — коренная жительница Штутгарта, чья прическа выглядела так, будто перенесла шторм, но устояла.

— Приветствую в нашем доме, — строго, но вежливо начала она на густом швабском диалекте, который Пауль, хотя и занимался усиленно освоением его, понял лишь наполовину. — На этой неделе ваша очередь. Мыть нужно от вашей двери до лестничного пролета ниже. Воду менять дважды. Подоконники тоже протираем.

Ирэн, вышедшая на стук, приветливо улыбнулась и заверила, что всё будет сделано в лучшем виде. Будучи операционной медсестрой, она знала о стерильности всё. Когда фрау Майер через пару часов вышла «проверить пост», она не нашла ни единой пылинки. Это был первый и самый важный шаг к признанию: они, как соседи, оказались чистоплотными и правильными людьми.

Поначалу другие соседи относились к паре с вежливой дистанцией. Они непонятно откуда узнали, что Пауль и Ирэн беженцы из ГДР, или как их здесь ворча называли «зонис». В сытой ФРГ к таким относились двояко. С одной стороны — сочувствовали жертвам режима, с другой — швабы не любили чужаков и громкий, резкий берлинский выговор. Потому и Пауль, и Ирэн усиленно штудировали и осваивали швабский диалект.

Сосед напротив, герр Вебер, пожилой мастер с автомобильного завода Porsche, долгое время лишь сухо кивал Паулю при встрече. Изменение произошло благодаря технике.

В одно из воскресений герр Вебер возился во дворе со своим новеньким «Фольксвагеном Жуком». Пауль, возвращавшийся из магазина, остановился, и они слово за слово разговорились о моторах. Оказалось, что Вебер безуспешно пытается настроить карбюратор. Павел, прошедший усиленную подготовку в конторе, в том числе и по этой части, деликатно дал пару советов.

Вечером того же дня герр Вебер постучал к ним в квартиру, держа в руках бутылку уже полюбившегося им троллингера

— Услышал у вас через стену звук новой радиолы Grundig, — хмыкнул он, — хороший выбор. Не чета восточным коробкам.

Пауль пригласил соседа войти. Мужчины быстро нашли общий язык, обсуждая немецкое качество, транзисторы и работу на крупных предприятиях Штутгарта. Вебер с удивлением узнал, что Пауль работает техником связи, и его уважение к «беженцу» мгновенно выросло. В Штутгарте ценили профессионалов.

Они почти подружились.

Ирэн нашла путь к сердцу соседок через работу. Когда у маленького внука той самой строгой фрау Майер посреди ночи поднялась высокая температура, перепуганная женщина прибежала к Ирэн — все в доме уже знали, что в девятой квартире живет медсестра из городской клиники. Ирэн спокойно и профессионально сделала компресс, уколола жаропонижающее и сидела с ребенком, пока не приехала скорая.

На следующий день фрау Майер принесла Ирэн огромный пирог с луком и кастрюльку настоящих домашних швабских крупных пельменей.