Ксандер. Последний побег старого грешника

«Не высовывайся! — заорал Рык. — Они тебя подстрелят!»

— А что ты предлагал? — простонал Ксандер, зажимая рукой плечо, которое горело огнём. — Ты же сам кричал «бей их»!

«Я кричал «бей», а не «умри героической смертью»! — рявкнул Рык. — Есть разница! «Бей» — это когда ты атакуешь и побеждаешь! А «умри» — это когда ты атакуешь и умираешь! Я не знал, что ты умрёшь! Думал, ты быстрее!»

— Я быстрее, — сказал Ксандер. — Но не быстрее магического заряда.

Шёпот, который в последние минуты пребывал в летаргическом сне, вдруг проснулся и начал истерично шептать, перебирая свои воображаемые чётки с такой скоростью, что они, наверное, уже расплавились от трения.

«Мы заблудились! — зашептал он. — У нас нет плана! У нас нет оружия! У нас нет союзников! У нас есть только грязный переулок, куча мусора и человек с самострелом, который сейчас нас превратит в фарш! Надо сдаться! Сдаться — это гуманно! В плену, может быть, кормят три раза в день! И дают одеяло! И не стреляют!»

— В плену стреляют, — возразил Ксандер. — В затылок. Один раз. И это очень быстро. Но мне почему-то не хочется.

Он осторожно выглянул из-за ящиков и увидел, что ситуация стала ещё хуже, чем была. Нападающие уже спускались вниз, окружая перевёрнутую карету плотным кольцом. Их было не четверо, как показалось сначала, а не меньше восьми. Все в чёрных плащах, с серебряными застёжками, все вооружены. Кто самострелами, кто мечами, у двоих в руках были какие-то странные жезлы, которые светились красным в такт их движениям. Они двигались слаженно, как профессиональная команда.

Их предводитель был виден сразу. Он стоял чуть поодаль, на свободном от мусора и осколков месте, и не делал ничего, просто смотрел. Высокий, выше Ксандера на голову, в чёрном плаще, который был расшит серебряными нитями по подолу и рукавам. Лицо его скрывала серебряная маска. Гладкая, без единого украшения, с узкими прорезями для глаз, из-за которых невозможно было понять, куда он смотрит и о чём думает. Маска блестела в свете уцелевших фонарей и отбрасывала причудливые блики на окружающие стены, создавая иллюзию, что у предводителя два лица — одно настоящее, под маской, и второе, отражённое, которое пляшет на кирпичной кладке, как злой дух.

Предводитель поднял руку и сделал короткий жест. Пальцы у него были длинными, белыми, с идеально остриженными ногтями. Такие руки бывают у пианистов, хирургов или профессиональных убийц, которым важно не оставлять следов. Жест был направлен в сторону перевёрнутой кареты, и двое подчинённых тут же бросились к дверце, пытаясь открыть её. Дверца заела, при падении её перекосило, и теперь она не поддавалась ни на миллиметр.

— Ломайте, — сказал предводитель. Голос у него был спокойным, низким, почти ласковым, но от этого спокойствия по спине Ксандера пробежали мурашки. Так говорят люди, которые уверены, что всё уже решено, и не видят причин нервничать.

Из кареты тем временем вылезали Ганс и наёмники. Ганс был бледен, как полотно, на лбу у него запеклась кровь, но он держался молодцом. Вылез, встал на ноги, достал короткий меч и попытался загородить собой дверцу. Детина с топором и его молчаливый товарищ с мечом встали рядом, готовые к бою.

— Не подходите! — крикнул Ганс, размахивая мечом. — Это королевское имущество! У нас есть лицензия! Я вызову стражу!

— Стражу? — переспросил предводитель в маске с лёгкой усмешкой. — Ты правда думаешь, что кто-то придёт? В этой части города? В такое время? После того, как мы заплатили патрулям за то, чтобы они смотрели в другую сторону?

Ганс побледнел ещё сильнее и попытался атаковать. Неуклюже, с отчаянием человека, который понимает, что шансов нет, но не может просто сдаться. Его меч встретился с клинком одного из нападающих, и Ганс отлетел в сторону, как щепка, выронив оружие. Детина с топором продержался чуть дольше. Он успел разрубить самострел одному из нападающих и даже задеть плечо другому, но потом его просто задавили числом. Трое в чёрном скрутили его, выбили топор и повалили лицом в грязь. Третий наёмник сдался без боя, бросил меч и поднял руки.

— Свяжите их, — сказал предводитель. — Ганса — отдельно. Он мне нужен живым. Остальные — как пойдёт.

Кто-то из нападающих обернулся и, видимо, заметил движение у ящиков. Ксандер видел, как палец в чёрной перчатке указывает в его сторону.

— Там ещё один! За углом!

— Уходим, — сказал Ксандер сам себе, и это было самое разумное решение за весь вечер.

Он больше не ждал. Он просто развернулся и побежал в глубь переулка, перепрыгивая через бочки с водой, которые стояли у входа в какую-то лавку, через ящики с гнилыми фруктами, через тюки с прелым сеном. Бочки были старыми, деревянными, обручи на них проржавели, и одна из них, когда Ксандер оттолкнулся от её края, развалилась на части, залив его мутной, вонючей водой с ног до головы. Но он не остановился. Он бежал, не разбирая дороги, сворачивая в самые узкие проходы, ныряя под навесы и перепрыгивая через пороги.

Переулок вёл в лабиринт грязных улочек, которые тянулись между складами и мастерскими. Это был не тот район Златограда, где приятно гулять днём, а ночью — тем более. Здесь было темно, воняло мочой и кислым пивом, а под ногами хлюпала какая-то жижа.

Ксандер бежал, и сердце его колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в горле, в висках, даже в кончиках пальцев. Казалось, что грудная клетка сейчас не выдержит и разлетится на куски, выпустив наружу это бешеное, напуганное сердце, которое не хотело умирать в грязном переулке ни за какие деньги.

«Быстрее! — подбадривал Рык. Он говорил быстро и чётко, как инструктор на полосе препятствий. — Они почти настигают! Справа двое, слева трое! Не сворачивай в тупик! Держись главного направления!»

— Откуда ты знаешь, где главное направление? — пропыхтел Ксандер, перепрыгивая через очередную лужу.

«Я чувствую! — ответил Рык. — Я — твой инстинкт самосохранения! А он никогда не врёт!»

«Мне казалось, ты — инстинкт самоуничтожения! — вставил Шёпот, который тоже нашёл в себе силы комментировать происходящее, хотя его голос дрожал, как осиновый лист. — Потому что именно ты толкнул нас на эту авантюру!»

«Я толкнул на приключения, а не на самоубийство! — возразил Рык. — И вообще, не отвлекай его! Сзади!»

Ксандер оглянулся. Погоня была ближе, чем он думал. Двое в чёрном бежали за ним по пятам, ловко лавируя между теми же препятствиями. У одного в руке был меч, у другого — короткий нож, и бежали они быстрее, чем Ксандер, потому что у них не было вывихнутого плеча и мокрой одежды, которая тянула вниз.

«Мы заблудились! — запричитал Шёпот. — Я же говорил, надо было сдаться! В плену хотя бы не надо бегать! И не надо дышать этим воздухом! И не надо слушать, как за спиной топают сапоги, которые сейчас наступят тебе на пятки!»

— Заткнись! — рявкнул Ксандер и Рык одновременно — впервые за долгое время они согласились друг с другом.

Он свернул влево, потом направо, потом снова влево, пытаясь запутать следы. Улочки становились уже, стены — выше, а запахи — невыносимее. Ему показалось, что он слышит за спиной крики — нападающие перекликались, передавая друг другу направление его движения. Они не теряли его из виду, даже когда он нырял в самые тёмные углы.

«Не останавливайся! — крикнул Рык. — Сейчас будет поворот! За ним — тупик! Не сворачивай туда!»

— А куда мне сворачивать? — взмолился Ксандер. — Здесь только один поворот!

«Тогда беги прямо! — заорал Рык. — Сквозь стену!»

— Сквозь стену я не умею!

«А зря! Надо было учиться!»

---

Ксандер выскочил на небольшую площадь перед старой промышленной зоной и сразу понял, что находится там, где не был уже лет десять, и куда не планировал возвращаться никогда. Промышленная зона Златограда была местом, которое городские власти предпочитали не замечать, а жители — не вспоминать. Здесь когда-то стояли кузницы, кожевенные мастерские и склады, но после того, как магические технологии шагнули вперёд, а старые производства стали невыгодными, все эти здания забросили, и они стояли теперь как памятники человеческой глупости и жадности, потому что никому не хотелось тратить деньги на снос, а новое использовать было проще и дешевле.

Здесь пахло гарью и ржавчиной. Запах, который Ксандер знал с детства, когда его отец, торговец рыбой, возил товар мимо этих кварталов. Гарь была старой, осевшей, смешанной с дождевой водой и копотью, которая поднималась из труб, когда они ещё работали. Ржавчина была повсюду — на крышах, на дверях, на оконных решётках, даже на мостовой, где когда-то проливались кислотные отходы кожевенных мастерских. Казалось, что сама земля здесь была пропитана железом, которое медленно, но верно превращалось в рыжий, хрупкий порошок, готовый рассыпаться при первом прикосновении.

Здания были заброшены. Окна заколочены досками, двери сняты с петель и валяются тут же, на земле, или висят на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра. Стёкла в немногих уцелевших окнах мутные, покрытые слоем пыли и копоти, такой толстой, что через них не видно даже силуэтов. Крыши местами обрушились, и сквозь дыры виднелось чёрное небо, на котором уже начинали гаснуть звёзды — скоро рассвет. Дворы завалены мусором, старыми бочками, обломками станков и странными металлическими конструкциями, назначение которых Ксандер даже не пытался угадать.

Ксандер забежал в одну из открытых дверей — дверь была снята с петель и прислонена к стене, оставляя широкий проход. Внутри пахло мышами и плесенью. Он забился за груду ящиков, стоящих у стены, и замер.

Ящики были старыми, сгнившими, с торчащими гвоздями и обрывками верёвок. Некоторые из них рассыпались при прикосновении, и Ксандеру пришлось убирать руку, чтобы не засыпать себя щепками. Он присел на корточки, прижался спиной к холодной кирпичной стене и попытался дышать как можно тише. Лёгкие болели, плечо пульсировало, а ноги дрожали от перенапряжения.

Топот погони, который ещё минуту назад казался таким близким, что Ксандер чувствовал вибрацию через подошвы сапог, постепенно затихал. Сначала он слышал шаги по мостовой, затем крики и хлопанье дверей в соседних зданиях. Где-то далеко раздался приглушённый голос: «Сюда не заходил! Ищите дальше!». Потом — тишина. Только ветер гулял по пустым цехам, завывая в дырах от выбитых окон, и где-то капала вода — то ли с крыши, то ли из прорванной трубы, монотонно, усыпляюще.

Ксандер сидел в темноте, тяжело дыша, и потирал ушибленное плечо. Левая рука почти не слушалась. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью, которая поднималась от плеча к шее и спускалась к лопатке. Он осторожно ощупал место ушиба. Кость была цела, но сустав, кажется, немного сместился. Не вывих, но близко к тому. Он попытался подвигать рукой. Получилось, но с хрустом.

«Потом разберусь», — решил он.

Лоскут рубашки свисал с левого плеча, порванный то ли осколком камня, то ли гвоздём из ящика. Рубашка была старая, но любимая. Серая, льняная, купленная на рынке два года назад за три серебряных монеты. Теперь она была безнадёжно испорчена. Ксандер мысленно попрощался с ней и пообещал себе, что когда получит свои пятьдесят золотых, купит новую. Из тонкой шерсти, тёплую, с вышивкой на вороте, как у богатых купцов. А ещё купит новый плащ.

Сапоги были пропитаны мусорной жижей, которая хлюпала под ногами в переулках. Ксандер посмотрел на них и понял, что чистить их не имеет смысла. Проще выбросить. Но других сапог у него не было. Придётся ходить в этих, пока они не развалятся окончательно. А они развалятся скоро. Подошва уже отделялась от верха, а швы на голенищах расходились, как старая рана, которую зашил плохой хирург.

— Я обещал себе больше никогда не участвовать в ночных погонях, — тихо, почти шёпотом, сказал он, глядя в темноту. — Я дал себе слово после того случая с троллем. Ты помнишь? Когда я бежал через лес, сломал два ребра и потерял левый ботинок. И сказал: «Ксандер, больше никогда. Никаких ночных погонь. Только спокойная работа. Днём. В тёплых помещениях. Желательно сидя».

«Помню, — отозвался Рык. — И что же ты сделал? Через месяц побежал от разъярённого мужа торговки яблоками. Тоже ночью. И тоже без сапога.»

— Это была не погоня, — возразил Ксандер. — Это был тактический отход.

«Тактический отход, в котором ты потерял сапог и штаны, — уточнил Рык. — Очень тактично.»

— Штаны я потерял не тогда, а в другой раз, — сказал Ксандер. — Не путай события.

Внутри него Рык довольно урчал, почти по-дружески, как старый пёс, который наконец нашёл своего хозяина после долгой разлуки и теперь не может скрыть радости, хотя и пытается делать вид, что ему всё равно.

«Эй, — сказал Рык, и в его голосе впервые за эту долгую ночь прозвучало что-то похожее на оптимизм. — Мы живы. Да, мы в грязи, с больным плечом, в порванной рубашке и без плаща. Но мы живы. А могло быть хуже. Нас могли убить. Или взять в плен. Или… ну, я не знаю, ещё что-нибудь похуже. Например, могли забрать золото. Но золото при нас. Двенадцать золотых. И это неплохо.»

— Двенадцать золотых, — повторил Ксандер. — И обещанные пятьдесят. Хотя Ганс, скорее всего, уже мёртв или взят в плен. Так что о пятидесяти можно забыть.

«А вдруг он сбежал? — не сдавался Рык. — Он живучий, этот тип. Я чувствую. Он как таракан — его хлопни, а он бежит дальше.»

Шёпот, который до этого тихо всхлипывал где-то в глубине сознания, наконец взял себя в руки и заговорил — всё ещё дрожащим голосом, но уже без истерических ноток.

«Нам всё равно нужно выбраться из города, — тихо добавил он. — И желательно без новых синяков. У меня уже заканчивается лимит боли на эту неделю. И на следующую тоже. И на месяц вперёд.»

— У тебя нет тела, — напомнил Ксандер. — Ты не можешь чувствовать боль.

«Я чувствую моральную боль, — ответил Шёпот. — Она ничуть не лучше физической. А иногда даже хуже. Потому что от физической боли можно выпить. А от моральной — только повеситься.»

— Не вешайся, — сказал Ксандер. — Мы ещё не дошли до той стадии, когда нужно вешаться.

«А до какой мы дошли?» — спросил Шёпот.

— До стадии «мы живы, и это уже хорошо», — ответил Ксандер. — Всё остальное — детали.

Он выдохнул, глубоко, как перед прыжком в воду, и почувствовал, что лёгкие всё ещё болят, но уже не так сильно. Он потряс головой, прогоняя остатки паники, и начал потихоньку подниматься. Ноги дрожали, спина ныла, плечо стреляло болью при каждом движении, но он встал. Он выпрямился во весь рост, ощупал стены, пытаясь понять, где находится выход.

Вокруг была темнота — кромешная, густая, такая, что, казалось, её можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Только где-то далеко, в щелях между досками, пробивался слабый свет — то ли фонарей, то ли начинающегося рассвета. Ксандер сделал несколько шагов в сторону этого света, споткнулся о какой-то ящик, выругался, устоял на ногах и продолжил путь.

— Ну что, — сказал он, обращаясь к самому себе, но так, чтобы и Рык с Шёпотом слышали. — Похоже, мы выкрутились. В очередной раз. Выкрутились из передряги, в которую влезли по собственной глупости. И теперь нам нужно найти выход из этого района, добраться до южных ворот и убраться из города до того, как эти в масках решат, что мы всё-таки стоим того, чтобы нас искать.

«А как же карета? — спросил Шёпот. — А как же Ганс? А как же наши деньги?»

— Ганс и карета — это теперь не наши проблемы, — ответил Ксандер. — Наши проблемы — это мы. Живые, относительно здоровые и с двенадцатью золотыми в кармане. Это уже победа. Пусть маленькая, но победа.

«А что мы скажем гильдии? — спросил Шёпот. — Они же будут спрашивать, почему мы не выполнили контракт.»

— Мы скажем, что контракт был с контрабандистом, который сбежал, и что мы не имеем к нему никакого отношения, — сказал Ксандер. — И что мы вообще ни при чём. Мы просто проходили мимо.

«Тебе не кажется, что ты слишком часто используешь эту фразу?» — заметил Шёпот.

— Работает — не трогай, — ответил Ксандер.

Он вышел из здания на небольшую улочку, которая вела на юг, к старой крепостной стене. Рассвет уже начинал окрашивать небо в серые, бледно-розовые тона, и в этом свете старые, заброшенные здания казались ещё более мрачными и жуткими. Но Ксандер не обращал внимания на мрачность. Он шёл, прихрамывая, но шёл. Он смотрел вперёд и не оглядывался.

— В конце концов, — сказал он вслух, — это была просто работа. Не самая удачная, не самая прибыльная, но работа. Зато теперь у меня есть двенадцать золотых, опыт и отличная история, которую я смогу рассказывать в тавернах, когда выйду на пенсию. Если я, конечно, доживу до пенсии.

«А если не доживёшь?» — спросил Шёпот.

— Тогда я буду рассказывать её в аду, — ответил Ксандер. — Говорят, там тоже есть таверны. И эль там всегда холодный. Потому что ад.

Он ускорил шаг. Рассвет приближался, а вместе с ним — надежда на то, что эта безумная ночь наконец закончится.

3

3

Ксандер прошёл ещё квартал, прислушиваясь к каждому шороху и стараясь держаться теней, которые становились длиннее по мере того, как рассвет разгонял тьму. Ноги гудели, плечо пульсировало в такт сердцу, а в голове всё ещё звучал свист магических зарядов и крики умирающего возницы. Он знал, что нужно остановиться, перевести дух, оценить урон и решить, куда двигаться дальше. Бежать без оглядки — это тактика, но не стратегия. А у него сейчас не было ни стратегии, ни плана, ни даже запасной пары носков.

Он свернул в ещё один переулок. Узкий, грязный, заставленный мусорными баками и какими-то ржавыми бочками. Здесь пахло кислой капустой и кошачьей мочой, и этот запах был настолько привычным для ночного Златограда, что Ксандер почти не обратил на него внимания. В конце переулка он заметил груду ящиков, сбитых наспех, из неструганых досок, с торчащими гвоздями и обрывками верёвок. Ящики были сложены у стены заброшенного склада, и между ними и кирпичной кладкой образовалось узкое, но достаточно глубокое пространство, где можно было спрятаться от случайного взгляда.

Он забился туда, прижался спиной к холодным, влажным камням и почувствовал, как напряжение последних часов начало понемногу отпускать. Мышцы всё ещё дрожали, но дыхание выравнивалось, а сердце больше не пыталось выпрыгнуть из грудной клетки. Он сидел в темноте, воняло мусором и гнилью, но это была безопасная темнота.

Левое плечо пульсировало тупой, ноющей болью, которая поднималась от ключицы к шее и спускалась к лопатке. На рубашке расплывалось тёмное пятно. Влажное и липкое, с характерным железным запахом, который Ксандер знал слишком хорошо. Он осторожно потрогал рубашку в том месте, где пятно было самым большим, и нащупал разрыв ткани. Под ней — кожа, влажная, горячая. Царапина или заноза? Или, может быть, осколок камня засел глубже, чем казалось сначала?

— Чёрт, — прошептал он, пытаясь задрать рукав, чтобы рассмотреть рану. Но рукав задрался плохо. Рубашка прилипла к телу от крови, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Он оставил попытки. Света всё равно не хватало. Только бледные отблески уличных фонарей пробивались сквозь щели между ящиками, да и те были слишком слабыми, чтобы разглядеть что-то детально. Он просто провёл пальцами по краю раны, стараясь не нажимать слишком сильно. Осколок не торчал, значит, либо его не было, либо он засел глубоко и его нужно было вытаскивать специальными инструментами. Инструментов не было. Были только голые руки, грязь и риск занести инфекцию.

— Ладно, — сказал он себе. — Потом. Когда доберусь до безопасного места. Сейчас главное — не истекать кровью раньше времени.

Он оторвал от подола рубашки длинную полоску ткани, благо рубашка была старой и рвалась легко, и кое-как замотал плечо, наложив импровизированную повязку. Получилось криво, неаккуратно, повязка сразу пропиталась кровью, но хотя бы немного остановила её. Он затянул узел зубами, поморщился от боли и откинулся на стену.

Внутри головы, как всегда в минуты затишья, проснулись голоса.

«А я говорил, не бери эту работу, — сказал Рык без капли сочувствия. — Сказал же: контрабанда, артефакты, магические самострелы. Ничего хорошего. А ты? «Десять золотых! Двадцать золотых! Пятьдесят!». Жадность, Ксандер. Жадность сгубила многих авантюристов. И тебя чуть не сгубила. Теперь ты похож на битого пса. Грязный, мокрый и кровоточащий, сидишь в куче мусора и перевязываешься тряпками. Красивая картина. Хоть портрет пиши.»

— А ты не предупреждал, — устало возразил Ксандер. — Ты, наоборот, орал «бери деньги, идиот!». Ты первый был за эту авантюру.

«Я орал «бери деньги», а не «подставляйся под самострелы», — парировал Рык. — Это разные вещи. Я думал, мы возьмём деньги и сделаем дело тихо-мирно, без приключений. А ты умудрился даже простую охрану кареты превратить в цирк с конным представлением.»

— Я? — возмутился Ксандер. — Это я устроил засаду? Это я стрелял из самострелов? Это я разбил карету?

«Ты согласился на эту работу, — отрезал Рык. — Значит, ты в ответе за всё. В том числе и за засаду. Потому что если бы ты не согласился, нас бы здесь не было.»

В разговор влез Шёпот. Он тихо, почти ласково заговорил, как говорят с ребёнком, который упал с велосипеда и плачет, потому что ему больно и обидно.

«Ты жив, — сказал Шёпот. — И это главное. Мы можем тихо выйти через задний двор, добраться до южных ворот и забыть про это всё как про страшный сон. У нас есть двенадцать золотых. Мы можем купить новый плащ, залечить раны, снять комнату на пару дней, а потом уехать куда-нибудь подальше. В провинцию. Там говорят, спокойно. Трава зелёная, воздух чистый, и никто не стреляет из самострелов по ночам.»

Ксандер усмехнулся, но усмешка вышла кривой, слишком много боли и усталости скопилось за эту ночь. Он осторожно выглянул из-за ящиков, осматривая переулок и прилегающую к нему небольшую площадь. Площадь была пуста. Только ветер гонял по мостовой обрывки бумаги. Чьи-то забытые письма, счета, возможно, даже любовные послания, которые теперь кружились в медленном танце, поднимались в воздух и снова падали на мокрые камни. Фонари почти погасли, магия в них кончалась, и свет становился жёлтым и тусклым.

— Похоже, они ушли, — сказал он, всматриваясь в темноту. — Никого не видно. И не слышно. Может, и правда потеряли след.

«Не расслабляйся, — предупредил Рык. — Они могут вернуться. Или устроить засаду на выходе из района. Такие люди не бросают дело на полпути.»

— Какие «такие»? — спросил Ксандер. — Кто они, чёрт возьми? Мы так и не узнали, на кого работали и кто на нас напал.

«А это не важно, — сказал Шёпот. — Важно, что они опасны и что нам нужно убираться отсюда как можно быстрее.»

Ксандер кивнул. Шёпот был прав. В который раз. Он медленно поднялся, опираясь на стену, чувствуя, как каждый сустав в теле протестует против движения. Ноги затекли, поясница затекла, шея болела от того, что он всё время оглядывался и пригибался. Он выпрямился, потянулся, услышал, как хрустнул позвоночник, и понял, что это, возможно, был самый громкий звук, который он издал за последние десять минут.

— Надо двигаться к южной окраине, — сказал он, обращаясь к самому себе, потому что спорить с голосами в голове было бессмысленно, но иногда помогало систематизировать мысли. — Там есть тайный лаз под городской стеной. Я знаю о нём ещё со времён молодости, когда мы с ребятами лазали туда, чтобы сбежать из города после ночных гулянок. Надеюсь, он не завален.

«С каких это пор у тебя были ночные гулянки? — удивился Шёпот. — Ты всегда был домоседом. Сидел в таверне с кружкой эля и ругался с соседями.»

— Было время, — уклончиво ответил Ксандер. — До того, как я понял, что утро — это боль, а ночь — это ещё больше боли, только с самострелами.

Он выбрался из укрытия, стараясь производить как можно меньше шума. Ящики жалобно скрипнули, когда он отодвинул один из них, но не упали и не рассыпались. Ксандер выскользнул на середину переулка, огляделся по сторонам и быстрым шагом направился к югу.

Город просыпался. Где-то вдалеке залаяла собака, где-то хлопнула дверь, послышались голоса, первые голоса нового дня. Люди выходили на работу, торговцы открывали лавки, ночные сторожа сдавали посты дневным. Обычная жизнь начиналась, и в этом обычном ритме Ксандер надеялся затеряться, как иголка в стоге сена.

Он шёл, прихрамывая, и считал повороты. Налево, потом направо, потом снова налево, мимо старой пекарни, мимо лавки сапожника, мимо дома, где когда-то жила его тётушка, которая ненавидела его за то, что он не стал священником. Все эти здания были ему знакомы, но сейчас они казались чужими, враждебными, как будто город, в котором он прожил двадцать лет, вдруг решил, что он ему не нужен, и пытается вытолкнуть его за стены.

«Ты уверен, что лаз ещё существует? — спросил Шёпот, когда они прошли мимо старой башни, где когда-то располагался городской архив, а теперь была свалка старой мебели. — Прошло много лет. Могли заложить кирпичом, завалить мусором, залить бетоном. Город разрастается, стены укрепляют, старые ходы заделывают.»