Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики

Но, как следствие, что бы там ни говорили сами представители экономического мейнстрима, эта теория вписана именно в праволиберальный идеологический дискурс. Собственно, по этой причине соответствующую экономическую школу имеет смысл называть праволиберальной, но нужно учесть, что существенную роль в ней играют (хотя и не являются определяющими) леволиберальные группы в Западной Европе. И, поскольку тонкости политической идеологии не являются предметом обсуждения этой книги, для простоты я опускаю первую половину этого определения. Что, впрочем, соответствует традиции общественно-политического дискурса, сложившегося в последние годы в России.

Возвращаясь к основной мысли, отмечу, что фактическая монополия либеральной экономической школы, сложившаяся последние четыре десятилетия, сделала для ее представителей крайне сложным, а подчас и невозможным понимание альтернативной логики. В том числе и потому, что это во многом обесценивает не только весь объем полученных знаний, но и наработанный за годы работы объем связей и статуса. Фактически – чем более успешной была карьера того или иного человека в рамках либеральных академических институтов, тем труднее ему отказаться от одобренных ими «идеологически безупречных» взглядов. Легче сделать вид, что неприятного знания не существует, чем какое-то, подчас значительное, время находиться в состоянии стресса и фрустрации.

Это, кстати, не только экономике свойственно, но и другим видам деятельности, включая спорт: учить с нуля всегда проще, чем переучивать. По этой причине я понимаю, что переучить специалистов достаточно сложно, они точно будут сопротивляться. И единственное, что тут можно сделать, – это предъявить им некую новую идейную конструкцию, которая будет сильно более привлекательной и позволит им перекомпоновать собственные знания на новой основе, в рамках новой структуры понимания предмета. Гарантируя при этом сохранение и продолжение карьеры! Плюс, разумеется, продемонстрировать, что приверженность праволиберальной идеологии и поддержка стоящей за нею части элиты может уже и не давать гарантированного успеха в будущем.

Что касается практиков, для которых экономика – это их жизнь, то им вообще учебник не нужен: что необходимо, они и так знают. И если им пунктиром дать понятную логику, то они сами выстроят все необходимые аргументы и восстановят лакуны в теории. Учебники нужны для школ и вузов – так, я надеюсь, что в процессе развития нашей теории и до этого дело дойдет.

В общем, настоящая книга представляет собой описание той идейно-логической конструкции, которая, с одной стороны, подвигла нас на написание альтернативной экономической концепции, а с другой – расширилась в рамках ответов на практические вопросы, возникающие в процессе развития мировых экономических (кризисных) процессов. Может быть, некоторые ответы покажутся читателю неправильными – я с удовольствием ознакомлюсь с другими вариантами и идейными построениями. Новая теория для того и существует, чтобы быть поводом для максимально широкого обсуждения и общественного развития.

Как только стало понятно, что наша теория становится существенно шире, чем узкопрофильное развитие отдельных профессиональных вопросов, примерно осенью 2008 года встал вопрос о том, что для нее необходимо придумать название. Поскольку в этот момент главные разработчики (Олег Григорьев и Михаил Хазин) работали в компании «Неокон», внутри нее был брошен клич, и ее директор Денис Ракша придумал название «неокономика». Возможно, мои читатели сумеют найти более удачный термин, и тогда в следующих изданиях я и стану его использовать. Но в любом случае неокономика – это развитие идей политэкономии в рамках ее главной ветви от Адама Смита и Маркса до Розы Люксембург.

И в заключение первой главы еще раз повторю смысл этой книги: это описание идейно-логического контура, который объясняет развитие экономики за последние два тысячелетия, в том числе общие для современного капитализма и античного Рима моменты, возникновение капитализма и кризисы последних десятилетий. Но особое внимание уделено именно периоду капитализма, т. е. периоду с XVI века до наших дней, современному кризису, который можно, пусть и с некоторой натяжкой, назвать последним кризисом капитализма.

Отмечу, что в процессе написания этой книги мне еще раз стало понятно, что базовые экономические идеи подвержены определенной цикличности – они то неожиданно исчезают из повседневности, то столь же неожиданно возрождаются. Так, между экономическими моделями социализма и феодализма много общего, как и между моделью античного Рима и финансовым капитализмом. И есть серьезные основания считать, о чем читатель прочтет ближе к завершению, что некоторые из старых идей дадут толчок развитию посткризисной экономики. Именно этим обстоятельством вызвано название книги, и этому обязано значительное место, которое в ней уделено историко-философским вопросам.

Глава 2

Общие вопросы

Главный вопрос, который встал перед нами еще в далекие 1990-е годы, когда Михаил Хазин и Олег Григорьев еще руководили Экономическим управлением Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина, был о том, что же положить в основу теории, описывающей современные проблемы экономики. Я, разумеется, не могу повторить все наши рассуждения того времени, многие из них вообще на бумагу не легли, но сама по себе их схема должна быть описана, поскольку иначе разобраться в том, почему теория пошла по выбранному нами пути, будет достаточно сложно.

При этом само развитие теории заставляет взглянуть на прошлые соображения совершенно с другой стороны. Поэтому я не могу ручаться, что тот же Олег Григорьев или другие наши соавторы (например, Андрей Кобяков) не видели картину несколько иначе. Кроме того, мои собственные представления о правильности тех или иных методологических подходов играют свою роль. Я заранее прошу прощения у всех тех соавторов и партнеров, у которых сохранилась совершенно другая картина мира, но в рамках настоящей книги все-таки буду придерживаться собственной версии событий и логических построений.

Собственно говоря, разработка любой теории требует согласования двух, прямо скажем, противоположных требований, если не считать того, что она еще должна и фактам соответствовать, по крайней мере некоторым. Она, с одной стороны, должна быть достаточно сложна, чтобы описывать довольно широкий круг явлений; с другой – должна иметь достаточно простую структуру для того, чтобы было понятно, откуда какие выводы берутся.

В этом смысле, кстати, современная либеральная экономическая теория нам всегда откровенно не нравилась. Прежде всего потому, что, будучи математиками (я – «чистым» по образованию, поскольку окончил механико-математический факультет МГУ, а потом много лет занимался математическим моделированием в системе АН СССР, Олег Григорьев – математиком-экономистом, много лет проработавшим в Центральном экономико-математическом институте АН СССР), мы хорошо понимали цену тем математическим моделям, которые в этой теории использовались.

В частности, если взять два экономических параметра (да и вообще любые два параметра, которые можно как-то внешним способом определить), то можно найти сотни других, влияющих на их взаимосвязь. Соответственно, любая математическая модель одни параметры использует, другие – нет. И сразу возникает вопрос: почему для конкретной модели взят вот этот, а не тот? Или, скажем, в каком интервале значений тех параметров, которые в модель не входят, она верна? И таких вопросов можно привести множество. В математике (и, отчасти, в других естественных науках) эти условия обычно оговариваются явно. Но вот экономическая теория (в том числе по идеологическим причинам, но об этом ниже) обычно их деликатно обходит…

Тут можно привести конкретный пример из личной практики. В 1995–1997 годах я возглавлял Департамент кредитной политики Министерства экономики РФ и по долгу службы активно занимался так называемым кризисом неплатежей. В процессе этой работы мне пришлось на практике проверить так называемую «формулу Фишера» о связи уровня цен и денежной массы, которая лежала в основе кредитно-денежной политики Гайдара и его нынешних последователей, направленной на снижение инфляции. Довольно быстро выяснилось, что снижение денежной массы в конкретных условиях российской экономики середины 1990-х годов ведет не к снижению, а к повышению инфляции!

Более подробно эту информацию можно посмотреть в моем докладе 1996 года, сейчас же только отмечу, что формула Фишера работает только в ситуации нормальной монетизации экономики. Напомню, что монетизация – это отношение расширенной денежной массы (агрегат М2 для России) к ВВП страны. Для нормальной организации денежных расчетов она должна быть в пределах 90–110% (на крайний случай – 80–120%), существенное отклонение от этих цифр говорит либо о недостатке денег для расчетов, либо же о наличии сильно перегретых финансовых рынков. Напомню, что в России перед дефолтом 1998 года она составляла менее 10%.

Если монетизация недостаточна (как уже говорилось, в середине 1990-х в России она была на порядок меньше необходимого), то, для того чтобы формула была верна, необходимо учитывать полный объем денежных суррогатов, которые используются для замены денежного оборота – с учетом скорости обращения (методики ее определения современная наука не имеет) и доли оборота, который они занимают. В теории об этом не пишут, поскольку сверхнизкая монетизация экономики, сложившаяся в России 1990-х, была сильной экзотикой, но факт остается фактом: чистая формула Фишера, при всей ее незамысловатости, в условиях России 1990-х годов вообще не работала. Но признать этот факт гайдаровцы не могли, поскольку он во многом лежит в основе их претензий на право монопольного управления экономикой в России.

Не сработала эта формула и в США: серьезная эмиссия 2008–2014 годов (так называемые программы QЕ) не вызвала в этой стране адекватной (если исходить из формулы Фишера) инфляции. Связано это, однако, было не с монетизацией, а с другим важнейшим параметром денежного обращения, кредитным мультипликатором. Грубо говоря, в денежной системе США в указанный период наличные деньги заменяли кредитные, денежная база резко выросла (с 0,8 трлн долларов на момент начала кризиса до 3,3 к моменту окончания эмиссионных программ). А кредитный мультипликатор (т. е. отношение расширенной денежной массы к денежной базе) снизился за это время с 17 примерно до 4. Структура расширенной денежной массы претерпела серьезнейшую трансформацию, а вот ее совокупный объем (от которого и зависит инфляция), выражаемый для США агрегатом М3, практически не изменился.

Отметим, что анализ структуры денежной массы в США дает и ответ на вопрос о том, почему эмиссию, которая поддерживала не только американскую, но и мировую экономику, остановили. Дело в том, что нормальное денежное обращение требует активной работы банковской системы, т. е. достаточно высокого мультипликатора. А если он падает ниже 4, то начинаются эффекты, сравнимые с российским «кризисом неплатежей», во времена которого кредитный мультипликатор был порядка 1,2–1,4. В этом смысле, кстати, монетизацию и кредитный мультипликатор нельзя считать совсем независимыми параметрами, что, теоретически, должно быть отражено в соответствующей формуле.

Так вот, пока кредитный мультипликатор был сильно больше 6 (что означает наличие финансовых пузырей на рынках), можно было безболезненно (т. е. без инфляции) заниматься денежной эмиссией, уменьшая кредитную. Но после того, как мультипликатор, снижаясь, достиг критического с точки зрения появления рисков «кризиса неплатежей» значения, этот процесс был остановлен. Это, кстати, повлекло за собой серьезные последствия, но об этом ниже.

В учебниках об этих тонкостях не пишут, журналисты от экономики их не знают. Да и академические специалисты зачастую тоже, поскольку узкая специализация не дает возможности разбираться в тонкостях «соседних» экономических дисциплин. В частности, для меня стало большим откровением, когда я обнаружил, что многие академические экономисты (среди которых были такие известные личности, как, например, ныне покойный Сергей Журавлёв, с которым я познакомился в 1997 году, в бытность его экономическим советником премьер-министра России Черномырдина) не знакомы с феноменом кредитного мультипликатора. И, например, искренне полагают, что объем кредита экономике ограничен объемом депозитов граждан в банках.

Теоретически это можно объяснить, поскольку экономика и финансы уже давно стали разными дисциплинами, но все равно такое непонимание базовых финансовых механизмов вызвало в свое время у меня оторопь. Что уж говорить про исследователей, которые никогда не сталкивались с реальными процессами управления в ситуации избытка или недостатка денежной массы. И которые искренне считают, что такие классические моменты, как формула Фишера, носят универсальный характер. Тем более что они «интуитивно понятны».

Отметим, кстати, что даже само использование слова «эмиссия» без уточнения тут не совсем корректно, поскольку речь выше шла об эмиссии денежной (т. е. печати наличных денег), а масштаб кредитной эмиссии (т. е. увеличение объема кредита в экономике), напротив, сокращается, что как раз видно по снижению кредитного мультипликатора. А если еще добавить, что кредитная эмиссия американскими банками продолжалась, но для внешней по отношению к экономике США финансовой среды, то картина становится еще более сложной.

К слову, упомянутая в предыдущей главе аналогия, связывающая экономическую теорию и термодинамику, тут работает в полном объеме: аналогом формулы Фишера является уравнение Клапейрона – Менделеева, устанавливающее связь между числом молей газа, его температурой, объемом и давлением. Дальше можно было бы искать аналогии температуре и давлению, если бы не одна беда: финансовая система уж точно не является равновесной ни в каком более или менее разумном смысле. Даже объем системы может довольно сильно меняться, что уменьшает пользу от базовой аналогии до нуля.

В общем, как видно даже из самого простого анализа, формула Фишера имеет слабое отношение к реальным процессам в кредитно-денежной системе. И это показывает, в частности, что любые модели, даже те, которые кажутся простыми и очевидными, на самом деле могут быть в конкретных ситуациях довольно далеки от адекватности. А подробный анализ подчас дает и совсем грубые противоречия.

И это еще самый простой случай, который явно не подходит под категорию «черного лебедя» по Талебу. А что-то совсем неожиданное (типа дефолта США 15 августа 1971 года с отказом от «золотого» стандарта или дефолта России 1998 года) может полностью разрушить любую цифровую модель, даже если она какое-то время казалась более или менее адекватной.

Рис. 1. Базовые финансовые показатели США (1947–2008)

Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)

Еще один очень важный пример. Рассмотрим базовые финансовые показатели экономики США за разные периоды (рис. 1).

Если посмотреть на эти графики, то видно, что модели финансового управления в указанные периоды сильно отличались друг от друга, фактически доминирующую роль играли совершенно разные показатели. И до начала кризиса 70-х годов, крайне важного периода с точки зрения развития капиталистической экономики, что мы ниже увидим, еще можно говорить о некотором пропорциональном развитии финансовых показателей с общим ростом монетизации). А вот с 1981 года картина начинает разительно меняться, появляется явный ускоренный рост долговых процессов, который, собственно, в плане частного долга заканчивается как раз к началу кризиса 2008 года. Но в теории эти моменты в общем не отражены.

Скажем на эту тему еще несколько слов. Для экономики XIX века ситуация, при которой экономический субъект вырос за исследуемый период на 30%, при росте долгов на 100% и превышении этого долга над совокупным ростом является верным признаком близкого банкротства. Поскольку явно имеет место трансформация долга в фиктивные показатели роста. Для современной экономики это практически норма, а если учесть такой показатель, как капитализация, то могут быть и удивительные картины, когда на фоне роста долга и капитализации реальные объемы продаж падают.

И возникает естественный вопрос, как такое серьезное отличие отражать в экономической теории? Ответа на этот вопрос нет, поскольку в современной либеральной теории масштаб спроса и объем рынка в большинстве случаев считаются априори бесконечными. Для «теории фирмы» так точно. То есть возможности по погашению долга считаются практически неограниченными. А это совсем не так.

Еще один пример. Если объем рынка упал на 10%, то совокупный объем продаж всех компаний, которые на нем работают, разумеется, тоже упал на те же 10%. Это ничего не говорит о каждой конкретной компании, особенно если она маленькая, но для тех игроков, которые контролируют значимую долю рынка, эта ситуация может стать критической.

В моем случае попытки разобраться, почему рекомендуемая нам (России) финансовая политика так отличается от той, которую реализовывали «развитые» страны, не принесли мне успеха. При том, что разница была видна невооруженным глазом. И, соответственно, пришлось разбираться самому, что в конце концов стало одной из причин, которые привели к появлению настоящей книги.

Вообще, таких примеров можно привести массу, и все они ставят под серьезные сомнения классические либеральные модели. Да и попытки их реализовать на практике (вспомним, например, банкротство фонда Long-Term Capital Management в 1998 году) тоже часто не дают желанного результата. В конце концов, есть и самая серьезная причина, уже отмеченная выше, с подозрением относиться к либеральным экономическим теориям: они так и не дали в рамках своего подхода объяснение теории современного кризиса.

Более того, носители и адепты этой теории все время пытаются подогнать нынешний кризис под старые лекала, хотя есть целая куча фактов, которые в них ну никак не ложатся. Даже на такой простой вопрос, как причина, почему нынешний кризис продолжается так долго, ответа до сих пор дано не было. Ведь можно просто закрыть на это глаза, в частности сослаться на официальную экономическую статистику, степень оптимистичности которой превышает все нормы приличия и при этом все время растет. Но я предполагаю, что читатель этой книги более адекватен ситуации, чем чиновник, отстаивающий «единственно правильную» цифру экономического роста, и напоминаю, что в нашей теории ответ на этот вопрос есть!

Причина такой печальной ситуации не только в абсолютизации математических моделей (они, как я уже отмечал, часто работают в крайне узких диапазонах параметров, в том числе и тех, которые в них самих вообще никак явно не упомянуты), но и в том, что экономика – это общественная наука. То есть она не только описывает многие общественные процессы, пусть и не со всех сторон, но еще и своими выводами затрагивает всю модель общественно-политических отношений. И любая государственная система, как политическая, так и управляющая, как только сталкивается с действительно серьезным кризисом, начинает активно менять правила игры, что делает сравнительный анализ делом крайне сложным.

Кроме того, политический мир крайне идеологизирован и чрезвычайно болезненно реагирует на любые внешние попытки объяснить мотивы и причины своих действий, не соответствующие пропагандистским догмам. Даже простые и ясные решения не могут быть реализованы, если они затрагивают интересы влиятельных элитных групп, что часто приводит к ситуации, когда кризис вполне умышленно заводят в крайне опасные стадии. Очень хорошо это было видно на примере всей политической истории Дональда Трампа. При этом государственная машина внимательно следит за тем, чтобы альтернативные мейнстриму теории и взгляды не приобрели слишком большой популярности.

Здесь имеет смысл привести один пример, который к тому же очень хорош тем, что носит абсолютно деполитизированный характер. В книге «Закат империи доллара и конец Pax Americana» мы писали о том, что по мере развития кризиса центральные банки различных стран будут проводить активную политику эмиссии и девальвации своих валют в связи с необходимостью поддержания национальных (или, более широко, подконтрольных) экономик. У нас в книге эта политика получила название «парад девальваций». Тогда она смотрелась достаточно экзотически и многими даже доброжелательными критиками была поставлена под сомнение. Со ссылкой на то, что «всем очевидно», что это контрпродуктивно. Однако после сентября 2008 года эта политика стала на какое-то время главной проблемой международных финансовых организаций G8 и G20, борьбе с ней были посвящены главные политические и экономические форумы. Правда, название она получила другое, «валютные войны», но суть от этого не меняется.

Причины этого явления носят абсолютно объективный, но не столько экономический, сколько именно общественно-политический характер, отчего и борьба с ним, в общем, особым успехом не увенчалась. Хотя никто не сомневается в том, что для устойчивости всей долларовой (Бреттон-Вудской) системы такое явление вовсе не полезно. Важно то, что этот пример очень хорошо показывает, что в процессе описания реальных экономических механизмов совершенно невозможно оставаться исключительно в рамках «объективных» процессов. Так или иначе приходится апеллировать к субъективным механизмам.

Можно привести один смешной пример. В 2000-е годы в США была традиционной ситуация, при которой дефлятор ВВП был существенно ниже и индекса PPI (промышленной инфляции), и CPI (потребительской инфляции). В реальной жизни такая ситуация существовать может, но является экзотической и краткосрочной, обычно дефлятор ВВП находится между упомянутыми индексами. Но! Он крайне важен с политической точки зрения, поскольку его повышение автоматически уменьшает ВВП.

Иными словами, исходя из политической целесообразности, ВВП США постоянно завышался, однако выглядело это как более или менее регулярная реализация достаточно экзотического эффекта. При этом исследованием этого эффекта никто из экономистов не занимался, что говорит о том, что, в общем, все всё понимали. И вот вопрос (риторический, разумеется): как явно заниженный показатель дефлятора ВВП заносить в макроэкономические модели?

Чуть ниже в настоящей книге я покажу, что вся современная экономическая теория, что либеральная, неоклассическая, что марксистская политэкономия, находится в крайне жестких идеологических тисках. Что они жестко табуированы и по этой причине выйти за некоторые рамки просто не могут. И именно эта ситуация не дает возможности описать в рамках либерального экономического дискурса теории современного кризиса.

Что касается политэкономии, то она после крушения СССР избавилась от политических запретов, но зато практически потеряла государственную поддержку – со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями. Может быть, именно по этой причине наша теория выросла из политэкономии, как это и отмечалось во введении. Правда, происходило это достаточно медленно, и этот процесс, в общем, достаточно долго протекал не в публичной сфере, что довольно долго избавляло нас от критики со стороны «правого» политического лагеря.

Вообще я постараюсь не увлекаться экскурсами в историю экономической мысли. Бо́льшая часть читателей этой книги, как я подозреваю, «первоисточники» не читала, да и я не получил систематического экономического образования. Но для понимания тех идей, которые в ней отражены, это и необязательно.

Будут подробно описаны только отдельные аспекты истории экономической мысли, которые мне представляются принципиальными и без которых невозможно разобраться в общей линии наших рассуждений. Но и тут есть одна тонкость – даже в самом начале нам было понятно то, о чем я уже писал выше: что социально-политическая составляющая теории современной экономики не менее важна, чем чисто экономическая. А это как раз особенность политэкономии.

Нужно отметить, что в любом случае опыт государственного управления, полученный мной в середине острокризисных 90-х годов, когда нужно было в ограниченный срок решать конкретные, часто очень болезненные задачи, показал, что типовые модели в таких случаях не работают. Более того, на один и тот же вопрос, например о причинах роста инфляции или увеличения доли нелегального налично-денежного оборота, в разное время находились разные ответы. То есть каждый раз приходилось искать конкретный параметр, отвечающий за исследуемый эффект. И многочисленные совещания, посвященные поискам конкретных причин конкретных проблем, показали мне, что универсальные модели работают в реальной жизни очень плохо.