Отпуск в лапах зверя

— Ты устала, — говорит дед. — Сразу видно.

— Немного, — признаюсь.

— От людей устаешь, не от дел, — вздыхает он. — Береги себя, Дашенька. И не всем верь.

Внутри все моментально покрывается коркой.

— В смысле? — спрашиваю осторожно.

Но дед уже закрывает глаза.

— Потом, — шепчет. — Потом все объясню.

Мама укрывает его потеплее, кивает мне, мол, не трогай сейчас.

Я взглядом показываю на дверь, прошу маму выйти со мной.

Когда мы оказываемся в коридоре, я беру маму за локоть и отвожу в сторону.

— У нас проблемы, — говорю тихо. — Деда совершил глупость.

— Я догадывалась, — отвечает почти шепотом, поглядывая на закрытую дверь. — Он последние дни был какой-то не свой. Все повторял, что нужно поговорить с Дашей, передать ей бумаги. Почему я не придала этому значения? — она смотрит перед собой, хмурится, вспоминая все больше и больше подробностей.

— Я думаю, дед все понял. Сразу после того, как подписал. Я уже видела документы. Дарственная оформлена на человека по фамилии Суздалев.

— Да, ты говорила мне по телефону… — шепчет она. — Но я не думала, что все так официально. С печатью.

Я достаю из сумки сложенный лист и кладу ей в руки.

— Вот. Посмотри сама.

Мама долго держит бумагу, не сразу решаясь развернуть. Когда наконец читает, губы подрагивают.

— Господи… — она садится на скамейку у стены. — Все оформлено. Полностью. И участок, и дом. Этот… Суздалев Роман Андреевич. Кто он вообще?

— Не знаю, — я присаживаюсь рядом. — Но дед доверял ему. Может, они когда-то работали вместе или это кто-то из жителей деревни, а может, его просто обманули.

Мама молчит, потом устало прикрывает глаза.

— Вот почему у него случился приступ. Он понял, что потерял дом. Это же вся его жизнь, Даша. Он строил его своими руками. И хотел, чтобы ты в нем жила после его смерти.

— Мам, давай не будем о смерти и попробуем что-то сделать. Проверим нотариуса, посмотрим дату. Если он был не в состоянии подписывать…

Она судорожно выдыхает, сжимает листок так, что на бумаге проступают следы от пальцев.

— Все из-за этого. Я теперь понимаю, почему у него сердце не выдержало.

Я кладу руку ей на плечо.

— Мам, не говори с ним пока, ладно? Пока не стоит. Он и так едва держится. Я обсужу с нашими юристами. Попрошу помочь или подсказать контакты.

Мама кивает.

— Конечно. Ни слова.

Я собиралась еще что-то сказать маме, когда взгляд невольно зацепился за силуэт в конце коридора. Спортивный высокий мужчина. Его невозможно не заметить. Потом я узнала походку. И дыхание перехватило.

Роман.

Он идет прямо к нам, в руках прозрачный пакет с фруктами. Кажется, больничный коридор сам расступается, освобождая ему дорогу.

Я не успеваю ничего сказать, он уже замечает меня. И улыбается.

— Даша, — произносит он спокойно, как будто мы расстались всего несколько минут назад.

Мама оборачивается, замечает его и сразу напрягается.

— Роман, — я произношу приветствием.

— Решил навестить Виктора Сергеевича, — говорит он, чуть приподнимая пакет. — Хотел передать фрукты. Узнать, как дела.

Мама недовольно хмурится.

— А вы?.. — спрашивает осторожно.

— Сосед. Из Лозовиц, — отвечает он, не отводя взгляда от меня. — Сегодня помог Дарье добраться до города. Машина застряла после дождя.

Я киваю, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Он действительно выручил.

— Отец сейчас спит, — говорит она чуть натянуто. — Но, если хотите, оставьте пакет, я передам.

Роман делает шаг ближе, ставит фрукты на соседнее сиденье.

— Конечно. Только хотел убедиться, что с ним все в порядке. Ребята со скорой не давали никаких прогнозов.

Мама удивленно поднимает брови.

— Вы были с отцом, когда ему стало плохо?

Роман кивает.

— Совершенно случайно, — говорит он спокойно, без показного драматизма. — Я был неподалеку, заехал к знакомому, увидел, что Виктор Сергеевич сидит на скамейке у ворот. Сначала подумал, просто отдыхает, а потом заметил: рукой держится за грудь. Подбежал, вызвал скорую.

Мама прижимает ладони к губам.

— Господи… — выдыхает. — Так это вы... Вы его спасли.

— Да ну, — отмахивается он мягко. — Я просто оказался рядом. Все остальное сделали врачи.

Я вижу, как Роман слегка смущается под ее благодарным взглядом.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он ловит мой взгляд.

— Любой бы поступил так же, — отвечает. — Виктор Сергеевич — сильный человек. Он и тогда держался… даже пытался отмахнуться, мол, не суетись.

Мама невольно улыбается.

— Похоже на него, — шепчет она.

— Все будет хорошо, — Роман произносит дежурную фразу, в которую хочется верить. — Я не буду мешать. Передайте ему, что я заходил. И пусть не переживает из-за дома, — добавляет вдруг, глядя прямо на меня. — Все можно решить, если не сдаваться.

Я не сразу понимаю, о чем говорит мужчина, только когда мама дергает за руку и взглядом указывает на широкую спину, меня словно ошпаривает кипятком.

— Он что-то знает, — шепчет мама и подталкивает меня, чтобы я догнала Романа. — Надо спросить.

Я подвисаю на секунду, мозг за это время обрабатывает информацию.

— Роман, — зову я, подскакиваю со скамьи и бегу за ним. — Роман, — набираю скорость и, когда мужчина оборачивается на мой голос, буквально влетаю в его объятия.

— Дар-р-рья, — рокочет он. — Нужно быть осторожней, — все слова у него выходят с легкой хрипотцой, большей похожей на рычание.

— Не до осторожности сейчас, — отвечаю я, вцепившись в крепкие запястья. — Ты сказал, что не нужно переживать из-за дома. И что можно все решить. Что можно решить? — спрашиваю я, вглядываясь в светлые глаза. Жду ответа и ловлю себя на том, что не могу понять, какого они цвета. Медовые? Зеленые? Серые? Янтарные? Кажется, что они меняют цвет каждую секунду.

— Я сказал, что любую проблему можно решить, — повторяет он.

— Например? — не сдаюсь я, чувствуя себя аналогом детектора лжи. Только, в отличие от данных датчика, мне приходится полагаться на интуицию.

— Например, мошенническая деятельность. Виктор Сергеевич успел подписать документы? — спрашивает прямо, и я киваю в ответ, словно загипнотизированная. Да я готова рассказать все, что бы он ни спросил. — Тогда я не успел.

— Что ты не успел?

— Даш, — голос мамы врывается в наш неловкий разговор загадками, я отшатываюсь от мужчины, пряча руки за спину и неловко улыбаясь.

Роман бросает хмурый взгляд на маму, а потом произносит так, чтобы слышала только я:

— Если хочешь поговорить, то я буду ждать на улице. Не думаю, что стоит волновать твою маму. Не хватало, чтобы и ее подвело здоровье.

Крупица правды есть в его словах. Мама действительно выглядит уставшей. Она волнуется за деда, за меня, и тут еще новая беда.

— Я буду через пять минут.

Я возвращаюсь к маме, говорю ей что-то невнятное. Прошу обнять от меня деда и сказать, что я обязательно завтра к нему приеду, забираю сумочку и спешу за мужчиной.

Роман ждет у выхода, облокотившись плечом на стену. Когда я подхожу, он выпрямляется, кивает на дверь:

— Пойдем на улицу.

Мы выходим во двор. Воздух все еще пахнет сыростью после недавнего дождя. У лавочки под ветвями каштана Роман останавливается и смотрит на меня сверху вниз.

— Я не хотел говорить при твоей матери, — начинает он тихо. — Это не то, что нужно обсуждать в больнице.

— Так скажи сейчас, — отвечаю я. — Как можно все исправить?

— Суздалев, — произносит наконец. — Имя тебе знакомо, верно?

Я киваю.

— Он указан в дарственной. Но кто он?

— Нечистый на руку риелтор, — спокойно отвечает Роман. — Занимается скупкой земли. У нас в городе таких много. Под видом «дружеской помощи» оформляют документы на себя. Иногда давят, иногда пугают, иногда просто ловят момент, когда человек болен или дезориентирован.

Меня бросает в холод.

— Ты хочешь сказать, что дед… ему угрожали? — я медленно присаживаюсь на скамью, ища опоры.

Роман смотрит на меня с сочувствием, садится рядом.

— Суздалев приезжал пару раз в Лозовцы, говорил с моими родителями. Но те сразу жестко отказали. И, видимо, он решил найти себе другую, более сговорчивую жертву. Я хотел убедить Виктора Сергеевича не спешить, но... не успел. Поверь, он не первый.

— И не последний, — хмыкаю я. — Найдется кто-то еще доверчивый или одинокий.

Роман виновато улыбается, касается моего плеча в странном жесте поддержки.

— Бумаги можно оспорить, особенно если есть основания считать, что человека обманули.

— Сомневаюсь, что у нас хватит связей и денег для этого, — отвечаю я, понурив плечи. — Что же его заставило переписать дом?

— Не знаю. Часто старики боятся того, что родственники их выгонят, когда они станут недееспособными.

— Мы бы никогда так не сделали! — заверила я горячо. — Это глупость, дед бы в такое не поверил!

— Значит, был другой довод.

Некоторое время мы сидим молча. Я сжимаю пальцы на коленях, глядя в одну точку перед собой. Не знаю, о чем думает Роман и почему вообще продолжает тратить на меня время, в моей голове настоящий хаос.

— Это решаемая проблема, — произносит он негромко, глядя вперед. — Поверь. Сейчас тебе лучше немного отдохнуть.

— Незнакомое слово “отдых”, — хмыкаю я горько. — У деда приступ, мама на грани, а я понятия не имею, с чего начать.

— Таких, как Суздалев, можно прижать.

Я поворачиваюсь к нему.

— Мне его точно не прижать, — произношу обреченно. — У тебя нет случайно кого-то, кто может помочь? Юриста, знакомого, кто разбирается в этих бумагах? Я не знаю, куда идти… Наверное, нужно написать заявление? А как это сделать, пока дед в больнице? Интересно, а примут заявление, если в полицию обратится мама? Господи, — произношу на выдохе и поднимаю глаза к зеленой листве, борясь со слезами.

— Есть у меня один… человек. Он работает с делами… о недвижимости. Думаю, поможет.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Роман встает, протягивает руку.

— Пойдем, — говорит просто. — Подвезу домой. По дороге обсудим детали, решим, что делать дальше.

Я колеблюсь.

— Неудобно… — начинаю сомневаться в правильности всего, что я сейчас сделала. По факту я доверилась малознакомому человеку.

— Дарья, — перебивает он мягко. — Это не просьба. Это предложение. И, к слову, безопаснее ехать вместе, чем одной перемещаться по городу с документами в сумке.

Я смотрю на него, вновь пытаясь прочесть что-то по лицу.

— Тебе можно доверять? — спрашиваю прямо.

Он улыбается, смотрит на меня, как на несмышленого ребенка.

— Мне можно. А тебе?

Я улыбаюсь в ответ, представляя свои нелепые попытки врать кому-то и неуклюжую ложь.

— На сто процентов.

— Ну раз мы можем доверять друг другу, тогда едем, — говорит Роман и встает со скамьи. — Не будем терять время. Мне еще нужно забрать проводку. Сделал заказ, обещали подвезти в магазин к трем.

Я застываю, глядя на мужчину. Его спокойствие выбивает из колеи. Я так привыкла находиться все время в напряжении, что не могу представить, как жить по-другому. Последние годы я все время спешу, планирую каждые пятнадцать минут своего времени, чувствуя при этом, что ничего не успеваю. И от этого тревожность только усиливается.

— Едем, — соглашаюсь я и иду за мужчиной.

Мы подходим к автомобилю, Роман открывает мне пассажирскую дверь и ждет, пока я довольно неуклюже заберусь внутрь. Когда я сажусь, мужчина наклоняется. Сначала я думаю, что он собирается что-то сказать, но он тянется к ремню безопасности. Ткань скользит по его пальцам, щелкает замок, и его плечо едва не касается моего.

— Спасибо, но не стоило, — лепечу сдавленным голосом.

— В нашей семье принято заботиться о своей… о женщине, о слабом, — его теплое, с едва уловимым запахом кофе дыхание у самой щеки. — Вот так, — шепчет он, отпускает ремень, отступает, но движется медленно, словно растягивая этот неловкий момент.

Я смотрю вперед, боясь повернуться и выдать смущение. Как же давно я не ощущала густого смущения и жара при чьем-то мимолетном прикосновении. Кожу покалывают маленькие-маленькие иголочки и жаркой волной сливаются внизу живота.

Роман садится за руль, заводит двигатель, и в салоне становится тесно. Возможно, бессонная ночь и тяжелый день сказываются на моем состоянии. Я сама себе напоминаю натянутую струну, которую едва тронь — и последствия будут непредсказуемыми. Фантазия рисует совершенно неуместные картинки, в которых я рядом с Романом. В которых я — его женщина, о которой он хочет заботиться. Через несколько минут фантазию убивает реальность. Даже откинув абсурдность представленного и тот факт, что я замужем, конец конфетно-букетного периода мне известен. Пресыщение, безразличие, а после и пренебрежение. Нужно прекратить витать в облаках. Если один перестает создавать счастье, другой, даже приложив усилий вдвойне, никогда не спасет отношения.

Любить должны двое!

— Дарья, — произносит Роман, не отрывая взгляда от дороги. — Не волнуйся. С делами Суздалева я разберусь.

— Разберешься? — переспрашиваю осторожно. — А ты тут при чем?

— При том, что не люблю, когда обманывают тех, кто не может защитить себя, — отвечает он буднично, словно говорит о погоде. — И при том, что я уже сталкивался с ним. Он несколько лет пытается выкупить наши земли. Отказы не понимает. Очень настырный человек. С моей семьей он пытался действовать не только легально и в рамках закона. Получил отпор. Я подозреваю, что пострадавших в старых Лозовицах будет больше одного.

— Не понимаю, зачем ему старые домики?

— Дело не домах, а в месте, где они находятся. Живописное. Чистое. Шикарное озеро. Лес. Не так далеко река, — он перечисляет плюсы. — Прекрасное место для дорогого коттеджного поселка.

— Я не думала с этой позиции, — отвечаю честно. — Разве не далеко от города?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Романа, но он по-прежнему смотрит прямо перед собой.

— По трассе не больше часа. Не так долго по городским меркам, иногда в пробке можно провести… — он хмурит лицо и покачивает головой.

— Ты ведь не юрист, — уточняю я.

— Нет. Но знаю, как работают такие люди и как с ними разговаривать. Куда тебя отвезти? — спрашивает он.

— Домой, — говорю я после короткой паузы, раздумывая над словами. — Нужно будет поспрашивать у соседей. Вдруг еще кто-то попался на удочку этого мошенника.

— Согласен. Нужно понять, кто еще мог с ним столкнуться. Начнем с соседей твоего дедушки.

Мы обсуждаем возможность следующей встречи. За это время я буквально выпытываю стоимость деталей, что Роман заказал для моей машины.

— А сколько будет стоить работа? — интересуюсь, отмечая, что внедорожник плавно сворачивает во двор.

— Нисколько. Там работы на пятнадцать минут.

Роман глушит двигатель.

— Я все равно переведу тебе деньги, — быстро произношу, чувствуя, что голос перестает слушаться. — Карточка привязана к номеру? Неудобно, ты и так потратил время, помог, а теперь еще...

Мужчина поворачивается ко мне, и от этого взгляда внутри все сжимается. Он не просто смотрит — он словно пытается добраться до самого сердца.

— Как хочешь, — сдается он.

Я отвожу глаза, стараясь открыть дверцу, царапаю ногтями кожаную обивку, не сразу поймав ручку.

— Хочу.

Он усмехается.

— Будет сложно, — бубнит под нос, активно растирая шею ладонью.

— С ремонтом?

Мой вопрос веселит его еще больше.

— С ремонтом, — повторяет за мной.

— Тогда тем боле…

— Все-все, хватит, — взмахивает ладонью, останавливая меня. — Ремонт простой. Карта привязана к номеру телефона, — добавляет так, словно он устал спорить.

— До встречи, — произношу я, дергаясь на сиденье и тут же понимая, что не отстегнула ремень. Как же я спешила покинуть тесный салон автомобиля…

Роман слегка наклоняется вперед, опирается рукой о руль. Мышцы на предплечье под тканью рубашки напрягаются, нажимает кнопку, ремень скользит по моему плечу.

— Ты торопишься, — говорит, глядя на мои губы.

— Да, мне… мне нужно идти, — бормочу. — Спасибо еще раз.

Роман кивает, кладет руки на руль, крепко сжимает до побелевших суставов.

— Позвоню завтра, — говорит он. — Когда все будет готово.

Я толкаю дверь и почти выпрыгиваю наружу. Бегу от себя. От тех мыслей, что позволяю. Бегу в свой мир ответственности и безразличия.

Глава 9. Даша

Я сбегаю и даже не скрываю этого. Хочется укрыться от фантазий, от взгляда Романа, даже от желания в собственной голове переступить мораль.

Я захожу в квартиру. Дверь Лешиной комнаты прикрыта. Так даже лучше, не хочу вновь ссориться. Я разуваюсь, ставлю сумку у тумбы и, не включая свет, прохожу в ванную.

Там по-прежнему остается сладковатый запах чужого геля для душа. Флаконы стоят иначе, чем я оставляла: мой шампунь сдвинут вглубь, чужая баночка ближе к краю. Полотенце на крючке влажное, словно его только что мяли в руках. Я задерживаю ладонь на ткани и тут же отдергиваю.

Снимаю одежду как броню, слой за слоем. Открываю воду на полную. Струи бьют по плечам и затылку, горячий пар заполняет легкие, и на несколько минут становится легче. Я мою волосы своим шампунем. Травяной аромат глушит сладость чужого. Пена стекает по ключицам, спине, животу. Жаль, что вода не смывает напряжение, что сидит глубоко, внизу живота. Тугой комок, который не растворить.

Я закрываю горячую воду и подставляю лицо под прохладную струйку. После заворачиваюсь в чистое полотенце и со злостью сдергиваю влажное с крючка. С размаха закидываю его в барабан стиральной машинки, желая как можно быстрее избавиться от приторной вони. Присаживаюсь и начинаю забрасывать грязное белье из корзины. Делаю это машинально и не сразу замечаю, что рядом с ногой что-то упало.

— Я же просила не складывать ничего в карманы, — ворчу я, наступив на что-то мягкое, и инстинктивно отдергиваю ногу.

Наклоняюсь, всматриваюсь и на секунду не понимаю, что именно вижу. Что-то прозрачное, с белесыми разводами, свернувшееся, блестит под светом лампы. Какая-то упаковка? Кусок целлофана?

Но когда смысл наконец прорывается сквозь пелену усталости, меня будто обдает кипятком. Воздуха не хватает. В груди что-то хрустит, ломается.

Я отступаю на шаг, прижимаюсь бедрами к стиральной машинке, чувствуя, как к вискам приливает кровь. Голова кружится. Нет, не может быть. Леша не мог.

Все тело сжимается в омерзении не только к мужу, но к себе тоже. К этой квартире, к чужим запахам, к глупой надежде, что, может, я ошибаюсь.

Я не ошибаюсь.

Сейчас я смотрю на использованный презерватив, что впопыхах любовники сунули в корзину с грязным бельем.

Что-то в комнате тихо щелкает, и этот звук бьет по нервам.

Хочется закричать, швырять все вокруг, смыть с себя каждый след, каждую ложь. Но я стою неподвижно. Только пальцы на полотенце судорожно сжимаются.

Теперь все окончательно ясно.

Некоторое время я стою в ванной. В голове шум, в груди пульсирует гулкая боль. Потом приходит злость. Горячая и отрезвляющая.

Я беру маленькое полотенце, заворачиваю находку внутрь, туго, чтобы не видеть и не прикоснуться случайно. И иду к Леше. Шаги отзываются в теле болью.

Дверь в его комнату приоткрыта. Он сидит у стола в привычной позе: ноутбук, чашка, скучающий взгляд. Обыденность сцены только усиливает отвращение.

Я подхожу и бросаю сверток на стол. Полотенце падает прямо перед ним, чуть задевая клавиатуру.

— Научитесь убирать за собой, — произношу спокойно.

Леша поднимает глаза. Молчит пару секунд, не понимая. Потом медленно разворачивает полотенце и, когда до него доходит, резко закрывает.

— Ты с ума сошла? — выдыхает он. — Что это вообще?

— Не притворяйся, — перебиваю. Голос все еще тихий, но внутри буря. — Нашла в корзине с грязным бельем. Полина, кажется, перепутала ее с ведром для мусора.

Он морщится, отводит взгляд.

— Дарья, ты… ты что несешь? Это… бред какой-то.

— Да? — я делаю шаг. — Тогда объясни. Объясни, почему в нашей ванной чужие вещи, почему пахнет не моим гелем и почему твоя сиделка ходит без белья?

Леша откидывается на спинку кресла, словно его ударили.

— Господи, да она просто помогала мне, — говорит, срываясь. — Помыться, убрать, что ты выдумываешь?

Я усмехаюсь, хотя внутри все горит.

— Помыться? Ты хотя бы сам слышишь, что говоришь? Я похожа на дуру?

Леша смотрит на меня снизу вверх, глаза темнеют.

Все его лицо меняется. Сначала он выглядит растерянным, потом губы сжимаются в тонкую линию, и во взгляде появляется злость.

— Да, ты похожа, — бросает он, едва шевеля губами. — На дуру, которая опять ищет повод обвинить. Все тебе мало, да? Мало, что я в кресле?

— Мало? — я не верю, что он это говорит. — Ты серьезно?

Он резко подается вперед, хватаясь за подлокотники, и я вижу, как побелели костяшки пальцев.

— А кто тогда? Кто довел меня до этого состояния? — выплевывает он. — Кто? Ты, Даша! Ты не могла просто помолчать! Не могла заткнуться тогда, на трассе! Все тебе нужно было доказать, что ты права, что ты умнее!

Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри холодеет.

— Ты… — выдыхаю. — Ты серьезно сейчас пытаешься переложить на меня вину за аварию?

— На кого же еще? — он усмехается. — Я отвлекся из-за тебя, потому что ты не закрывала свой рот. Если бы не твои сцены, не твоя вечная правота и недовольство, я бы не оказался в этом кресле. Ты разрушила мою жизнь, а теперь хочешь, чтобы я жил как раньше? — он резко машет рукой в сторону окна. — Ты думаешь, это просто? Каждый день видеть жалость в твоих глазах?

— Жалость? — шепчу я. — Это не жалость, Леша. Это было сострадание. Любовь. Пока ты не превратил ее в ничто.

— Любовь, — повторяет он, горько усмехаясь. — Твою любовь я видел. С укором, с усталостью, с тем взглядом, будто я обуза.

Я качаю головой, чувствуя, как подступает тошнота.

— Тебе кажется, я хотела, чтобы все это случилось? Чтобы мы жили в аду?

Он молчит. Смотрит исподлобья.

— Ты всегда делала вид, что несчастная. Тебе не нравились мои друзья. Не нравился наш отдых. Не нравились мои родные. Но на самом деле тебе просто нравится быть жертвой. Тебе нравится страдать, обвинять, вытирать ноги о других.

Эти слова бьют больнее, чем пощечина. На секунду я не чувствую ничего, кроме звона в ушах.

— И из-за этого ты решил спать с женщиной, которой я плачу за помощь? — спрашиваю тихо. — Это твое оправдание?

Леша усмехается криво, поднимает подбородок.

— Хоть с кем-то я могу чувствовать себя живым.

Несколько секунд я просто смотрю на человека, которого когда-то любила, ради которого бросила все, верила, терпела.

И вдруг понимаю: это действительно конец. Не из-за измены. Не из-за лжи. А потому что между нами больше нет даже капли уважения.

— Тогда живи, Леша, — говорю ровно. — С кем хочешь, как хочешь. Только без меня.

— Без тебя? — голос Леши срывается, будто я ударила его по лицу. Он вскидывает голову, и в глазах появляется паника. Злая паника, как перед его приступами ревности. Ему казалось, что все мои мысли были о коллегах, соседе с третьего этажа, что раз помог поменять колесо. Обо всех, кто был за пределами нашей квартиры и имел член. — Ты… ты что несешь?

Я ничего не отвечаю. Разворачиваюсь к двери, чувствуя, как кончики мокрых волос липнут к спине. Полотенце сползает чуть ниже ключиц, и я придерживаю край рукой.

— Дарья! — Леша резко меняет тон. С жесткого на жалобный. Тонкий, липкий, словно мед смешали с ядом. — Куда ты пойдешь сейчас? В таком виде? Ты что, собираешься уйти… вот так?