Под контролем. Женские судьбы после Французской революции

Шанталь Прево

Под контролем. Женские судьбы после Французской революции

Подведу итог: мы наделяем женщин талантами, но не желаем, чтобы они ими пользовались, пугая их обвинениями в педантстве и себялюбии. Мы стремимся внушить им добродетели, но сами же зачастую обвиняем их в ханжестве. Мы недовольны ими, если они не веселы, не игривы и не принаряжены, но отказываем им в средствах к достойному существованию; мы их обожаем, и мы же делаем их несчастными. Если это не противоречие, то я не знаю, что тогда им является.

Journal des dames et des modes[1], 5 марта 1818 года

Chantal Prévot

LE SEXE CONTRÔLÉ

Être femme après la Révolution

Опубликовано с согласия Lester Literary Agency & Associates

Научный редактор Юлия Сафронова, историк-франковед

© Passés composés / Humensis, 2024

© Никитина Л. О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри®

Введение

Решение посвятить историческое исследование французским женщинам эпохи Консульства и Империи, сузив временные рамки до каких-то 15 лет, может показаться странным и даже парадоксальным. В работах, посвященных «женскому вопросу», у этого периода отсутствует единая хронология. Порой в этих годах усматривают угасающий след ослепительной кометы Французской революции конца XVIII века, а порой причисляют их к эпохе Реставрации – предтече буржуазного века, бурного и противоречивого.

Многие исследователи и исследовательницы Французской революции воспринимают 1800–1815 годы лишь в качестве прискорбного окончания изобильного и многообещающего периода, который посттермидорианские консерваторы превратили в оплот роялизма и стагнации. Эти времена военной диктатуры зачастую описываются туманным выражением «последствия Революции», а что касается «положения женщин, то [оно] зачастую сводится к роли, отведенной им Гражданским кодексом»[2]. Оттого напрашиваются некорректные выводы о «закрепощенном»[3] статусе женщин. К этому добавляется глубокое отвращение к авторитарному захвату власти Наполеоном Бонапартом, военному перевороту, восстановлению религии и приходу к правлению предпринимательской буржуазии. В общем, это была злосчастная эпоха, республиканские и эгалитарные идеалы которой были уничтожены циничными военными и выскочками-оппортунистами.

Такой подход совершенно не разделяют специалисты по Первой империи: во главу угла они предпочитают ставить возвращение к прагматизму и гармонизацию общества, уже истощенного политическими страстями. Многие восхищаются наполеоновской эпопеей, считая, что этого храброго человека Франции послало само провидение в переломный момент ее неспокойной истории. Они не рассматривают женщин как некую группу людей, наделенных общей судьбой, в качестве движущей силы: в разгар геополитических и экономических игр спутницы героев, согласно устоявшейся ментальности преимущественно аграрной нации, остаются незамеченными, скрытыми за кавалькадами, оголенными саблями и барабанным боем.

Противоречивые взгляды на особенности консульского и имперского периодов во многом объясняют особое место, которое эта эпоха занимает в современных многочисленных исследованиях по женской истории. На протяжении 20 лет «проженские» общественные течения, зародившиеся в 1789–1793 годах, становились предметами глубоких исследований, отмеченных американскими университетами, специализирующимися на гендерных вопросах. Английское выражение up from the footnotes прекрасно иллюстрирует развитие подобных исследований: если раньше им отводилось место в сносках, то теперь они фигурируют в заголовках вверху страницы. Недавний обзор роли женщин во время Революции (и, так или иначе, Империи) затрагивает малоизученные области. Многие из этих работ освещают нарративы совершенно по-новому, анализируя их с точки зрения того, насколько хорошо или плохо были представлены женщины на политической арене, придавая им больше видимости. Революционная эпоха воспринимается размыто, временные рамки сдвигаются как в сторону более ранних дат, начиная с 1770-х годов, так и более поздних, вплоть до 1820-х. Сегодня широко известно, что женщины участвовали в революционных событиях, выступали с трибун парламента, подписывали петиции и открывали женские политические клубы. К более известным Олимпии де Гуж и Анне-Жозефе Теруань де Мерикур присоединились Клер Лакомб, Полина Жюльен, Фанни Рауль[4], а также вязальщицы[5]. Даже католичка Шарлотта Корде стояла у истоков эмансипации: острием ножа она внесла свою лепту в восстание[6]. Тот факт, что после 1793 года, ввиду настроений того времени, этих первооткрывательниц предали забвению, уже говорит о многом.

Что касается женщин при Империи, то, выходит, они лишь страдали и терпели пренебрежение со стороны мужчин? Довольствовались ролями покорных жен, безутешных матерей и посрамленных любовниц? Важно понимать, что ни Консульство, ни Империю нельзя низводить до мрачной эпохи или же возносить до потерянного рая. Обществу приходилось маневрировать между традициями, их разрушением и новой политикой. Последние представители элиты Старого порядка, неизбежно испытывающие ностальгию по сословному обществу и создающие мифы о той давно ушедшей вселенной, оказались на задворках. Их можно назвать пленниками того времени, когда они были молоды и привилегированны. Они противостояли санкюлотам, которые мечтали о полностью обновленной нации, а теперь испытывали лишь горечь оттого, что дело революции не было доведено до конца. Их время тоже уже прошло. Остальные же граждане (подавляющее большинство) жили настоящим и стремились к стабильности. Постконфликтное общество требовало от них разрываться между старыми порядками и более новой повесткой республиканской мысли, а позднее – имперских директив.

Какие стремления побуждали женщин к действию в бурно меняющемся государстве? Что они знали о своих гражданских, политических и образовательных правах? Какие отношения складывались между мужчинами и женщинами в семейном кругу? О, разумеется, пытаться схватить то, что составляет соль жизни, – все равно что набрать горсть песка и чувствовать, как он утекает сквозь пальцы. Но и тех песчинок, что все же задержались в ладони, уже достаточно, чтобы частично воссоздать факты, образ мышления и действий, реакции, свойственные человеку. Все это позволяет конкретизировать некие совокупные представления, по большей части схематичные, неполные и несовершенные, которыми, конечно же, легко манипулировать. К счастью, нам доступно довольно много мемуаров и иных произведений, написанных женщинами в начале XIX века: тот период переживал «настоящий нарративный импульс»[7]. В вводной части писательницы неизбежно подчеркивали, что не забывают о скромности. Не может быть и речи о том, чтобы они вмешивались в течение истории, как обыкновенно и естественно поступают мужчины (даже если большинство из них, по всей видимости, всего лишь ее пересказывают). Писательницы же более неприметные (и более проницательные?) старались уловить дух времени, немного повествуя о собственной жизни. Такой сдержанный подход, однако, не мешал женщинам, проявив социально одобряемое смирение, откровенно высказываться о политических ситуациях и стоявших за ними мужчинах. Так же обстоят дела с автобиографией Элен де Шабер (если обращаться к недавним публикациям). Существует и иной способ получить хотя бы приблизительное представление о том, что интриговало, беспокоило и озадачивало людей того времени, а именно – публикация писем. Исследовательское поле продолжает расширяться ввиду возрастающего интереса. Любительницы эпистолярного жанра отнюдь не ограничиваются только светскими или романтическими хрониками. Приведем некоторые любопытные исследования: так, Анн Вержю и Дениза Дэвидсон провели анализ писем, которыми обменивались члены семьи Моран де Жуффри, а Пьер Живодон воссоздал хронику Кавеньяков, уделив особое внимание центральной роли Жюльетты де Корансез. Уместно будет вспомнить также корреспонденцию Розалин Жюльен. Посредством писем устанавливается особая близкая связь с их составительницами. Личные дневники представляют еще бо́льший интерес: мы приведем отрывки из самых известных, хоть и опубликованных лишь частично дневников Аделаиды Муатт, загруженной хлопотами по хозяйству художницы и жены известного скульптора, умершей в 1807 году. Со всей тщательностью, граничившей с одержимостью, мадам Муатт фиксировала каждую поездку, покупку и мысль, которые составляли ее дни. Более того, она документировала все беседы и перепалки со своим мужем (ворчливым ипохондриком), а также обстоятельства сорванной помолвки в ее доме. Человеческие судьбы индивидуальны, но не представляют собой вопиющих исключений. Они проливают свет на общую картину мира и вносят собственный вклад в более обширную летопись того времени. Литературные произведения, особенно романы, также отражают проблемы и настроения, из которых сплеталась повседневная жизнь. Через доступное им творческое пространство женщины осмысляли противоречия между чувствами и браком.

К сожалению, эти свидетельства, «источники», если прибегать к излюбленному термину историков, репрезентативны не для всех слоев общества. Нам хорошо известно о социальной неполноте корпуса, фактически ограниченного одним сословием: основную часть свидетельств (если не подавляющее большинство) оставили зажиточные люди, монополизировав все внимание. Ввиду отсутствия прямых свидетельств представителям рабочего класса и прислуги (не говоря уже о крестьянах), то есть трем четвертям населения Франции, приходится довольствоваться местом в тени. В очереди к врачу-гигиенисту мы часто встречаем работниц и проституток, в салонах – служанок, в замках и префектурах – крестьянок. Однако источники не учитывают реальное соотношение данных социальных групп. Между городским и сельским мирами, между Парижем и провинцией возникает несоответствие. По сути, до нас доносятся голоса только «достойных» женщин, крестьянки же остаются безмолвными. Мы мало знаем о том, как они жили, и почти ничего о том, что думали. При этом они почти не вызывают исследовательского интереса, и возникают опасения, что это положение дел сохранится; а поскольку архивные фонды, о которых никто не знает, могут лишь молчать, такие женщины обречены на невидимость и забвение.

Учитывая это исследовательское искажение, нас тем сильнее интересуют, интригуют, даже захватывают дошедшие до нас отголоски, страницы, написанные больше 200 лет назад. Они показывают, что отношения между мужчинами и женщинами были более утонченными, разнообразными и, на наш взгляд, более современными, чем позволяют предположить сухие юридические тексты и ожесточенная риторика некоторых врачей. Они помогают понять принятое в обществе поведение, не оценивая его с точки зрения нынешних требований и мышления. Ведь, изучая задокументированные факты, мы должны помнить о подходе, который можно кратко обозначить так: «в соответствии с духом времени». Это значит, что, не отказываясь от критического мышления, мы должны помнить, что для каждой эпохи характерны определенные представления.

К ним относится в том числе концепция двух противоположных полов, между которыми установлена иерархия. Сама по себе эта концепция, усвоенная в детстве, – результат образовательной программы, столь же гендерно специфичной. В соответствии с республиканским идеалом, первый этап обучения возлагался на матерей, и эта роль, навязанная или нет, была неоспоримо важна. Мальчики ускользали из-под их влияния, едва выйдя из раннего детства, девочки же оставались в их полном распоряжении вплоть до самого замужества. Не кто иные, как матери, прививали им добродетели целомудрия, скромности, чистоты, учили их быть верными супругам и любить своих детей. Именно собственным примером они показывали, как управлять сложным домашним хозяйством, включавшим мужа, жену, детей и прислугу (перечислено в иерархическом порядке). Зачастую женщины вели повседневный учет доходов и расходов, вне зависимости от социального класса.

Что касается именно женского образования, то его основной целью было не воспитать ученых женщин, которых ассоциировали со смешными жеманницами[8] и ненавистными аристократками, а подготовить будущих матерей и жен к исполнению их долга. Для этого они должны были быть просвещенными – достаточно, но не слишком. Таким образом, их обучение ограничивалось практическими областями, затрагивая лишь некоторые общие знания. Руссо резюмировал это в своем труде 1762 года[9]:

«Таким образом, все воспитание женщин должно иметь отношение к мужчинам. Нравиться этим последним, быть им полезными, снискивать их любовь к себе и почтение, воспитывать их в молодости, заботиться о них, когда вырастут, давать им советы, утешать, делать жизнь их приятною и сладкою – вот обязанности женщин во все времена, вот чему нужно научить их с детства»[10].

Интеллектуальная составляющая образования, которое девочки получали, находясь под протекцией и полным контролем своих семей, сокращалась в угоду морали и практическим навыкам. Смелая идея начальных школ для девочек привлекала внимание первых революционных деятелей, но затем не получила ни должной поддержки от следующих политиков, ни финансовых и человеческих ресурсов. Более традиционные пансионы при религиозных учреждениях во времена Революции массово закрывались. После этого система полностью не восстановилась, образование для девочек оставляло желать лучшего, будучи неполным и прерывистым. Частные школы-интернаты слегка исправляли ситуацию, но их было не так много, и доступны они были лишь тем семьям, которые допускали (или же выбирали) несколько более либеральное образование.

В данном контексте участь женщины как никогда раньше зависела от семейной жизни, заключения брака и, кроме того, ее способности к продолжению рода, поскольку рождение и воспитание детей вменялись ей как высочайший долг. Поэтому от брака действительно зависело все. Фактически замужество было едва ли не единственным приемлемым для женщины положением, которое обеспечивало бы ее существование и, кроме того, облегчало распределение финансов и недвижимости между семьями. Подобное единство интересов было далеко не новой идеей и лишь подтверждало свою важность. Однако среди представителей зажиточного класса набирало силу новое веяние, которое выходило за рамки регулирования экономических и поколенческих отношений: убеждение, что семейный союз должен быть счастливым. Внутри семьи стал заметен поиск нового баланса между супругами, который теперь касался не только распределения обязанностей в зависимости от пола. Возникла новая идея о паре как о глубоком и сокровенном единстве двух человек. Оттого родителям стало сложнее подыскивать будущую невестку или будущего зятя. Становилось все более очевидно, что необходимо учитывать не только имущественные интересы и социальное продвижение, но и совместимость характеров и образа жизни. Уже недостаточно было просто объединить две партии, теперь речь шла о том, чтобы свести друг с другом два живых существа, которых будет связывать между собой нечто большее, чем потомство. Девушки существовали в условиях, когда к ним предъявлялись строгие моральные требования, нарушить которые было непростительной ошибкой. Поэтому найти подходящего жениха было делом первостепенной важности. Ожидания от женщин можно свести к следующим двум девизам: «Мужчины создают законы, женщины – нравы» и «Верность кровь бережет». Таким образом, женщины как супруги были ответственны за доброе имя семьи, а как матери – за чистоту рода.

В восприятии детско-родительских отношений также произошли некоторые сдвиги. Место детей в семье изменилось под совокупным влиянием таких факторов, как сужение семейного пространства, снижение детской смертности и буржуазный образ жизни, для которого характерно стремление к успеху. Ранее детей вверяли заботам (добросовестных или не очень) кормилиц и прислуги, и они оставались где-то на задворках, но теперь родители все чаще одаривали их благосклонностью и возлагали на них надежды. В первые годы жизни связь с матерью, которая не только произвела ребенка на свет, но и заботилась о нем и воспитывала его, была особенно сокровенной. Революционное наследие проявилось в том, что женщин воспринимали как первое и незаменимое звено в продолжении рода: благодаря им появлялись на свет граждане, воины, политики и будущие матери. Они не просто вынашивали детей – от их активного участия зависел успех беременности; также они принимали участие в воспитании на раннем этапе жизни. Будущее ребенка одинаково зависело от обоих родителей. Таким образом, под присмотром собственной семьи, семьи мужа и врача женщины переживали все надежды, ужасы и радости материнства. Если ранее во Франции младенца традиционно отдавали на попечение кормилицы, то с начала XIX века в уходе за новорожденными возникло новое слово: грудное вскармливание брали на себя все матери, даже богатые городские жительницы. От знаменитого по сей день Жана-Луи Боделока[11] до авторов широко распространенных руководств, таких как П. Ж. Мари де Сен-Юрсен[12] и Пьер Жозеф Писси[13], врачи оживленно выступали за эту практику. К ним присоединялись священники, духовные наставники общества, что подтверждает редкое свидетельство некоего отца Фелина. Однако, несмотря на поддержку гигиенистов, руссоистов и части прессы, движение за то, чтобы кормили грудью все женщины, а не только крестьянки и «профессиональные» кормилицы, не увенчалось успехом. В лучшем случае кормилицы переезжали из деревень в дома своих работодателей, чтобы тем было легче их контролировать. Но дискуссия о необходимости материнского кормления очень показательна. Она становится социальной проблемой, которая включает в себя власть над деторождением, детскую выживаемость, сексуальную жизнь пары, повиновение семье и, наконец, место женщины вне семейного круга. Также мы видим, как все бо́льшее значение в данных вопросах приобретает медицина, наука, которая устанавливает контроль над женским телом и поведением.

В решении таких острых вопросов, как естественное грудное вскармливание, ключевую роль играла бабушка новорожденного по материнской линии, именно ее слово становилось последним. За счет своего опыта и привязанности к детям (особенно к дочерям) она оказывала существенное влияние на супружескую пару. С одной стороны, это обуславливалось тем, что нередко мужу к этому моменту уже исполнилось 30 лет, а часто даже намного больше, и в таком случае он скорее принадлежал к тому же поколению, что и его теща. С другой – зачастую отношения между матерью и дочерью были настолько тесными, что могли преобладать над связью между мужем и женой и даже вытеснить ее. На кого еще мать средних лет могла направить свою энергию, нередко подкрепленную желанием проявить власть? Подверженная беспрецедентному по сравнению с прошлыми периодами репродуктивному давлению женщина строила свою идентичность вокруг роли жены и полностью посвящала себя семье, которая, согласно новым представлениям, основывалась на материнской любви. Кем бы она ни выступала (советчица, помощница, объект неудовольствия по мере старения), женщина была центральной фигурой на шахматной доске семейной жизни. Тем более что рубеж 40 лет был неумолим: утрачивая фертильность, женщина постепенно вычеркивалась из социальной жизни и могла действовать только «внутри», среди «своих». Распространенная в то время метафора женщины как дерева предполагала, что она будет полезна мужу и детям не только в «плодоносное время», но и после: они могут укрываться в тени ее листвы, пока та не увяла от старости.

Но этот мрачный и скорбный образ не должен затмевать более приятные стороны жизни. Личные вложения и вовлеченность не ограничивались ближним кругом, но распространялись на обширную сеть знакомств. Коммуникация была задачей первостепенной, но утомительной (как сказали бы сейчас – съедающей много времени). В обязанности жен входило поддерживать отношения с родственниками, устанавливать необходимые для дальнейшего социального продвижения контакты, сближаться с нужными высокопоставленными людьми. С помощью обширной переписки, ведомые личными привязанностями и корыстными побуждениями, они неустанно плели нити дружеских связей.

На узком и извилистом пути к признанию писательницы, художницы и другие женщины, которые желали проявить свои таланты, не должны были отступать от подобающей их полу скромности. Основными препятствиями для творческой и интеллектуальной деятельности женщин становились их собственные тела и способность к деторождению. Просвещенные женщины как никогда раньше подвергались нападкам: доморощенные критики высмеивали их настоящий или мнимый педантизм, а медики им вторили. Такие врачи, как Кабанис, Моро де ла Сарт и Робер, вкладывали подобные тезисы в свои популяризаторские труды. Что мы в них находим? Например, Кабанис, предтеча психиатрии, утверждал, что образованная женщина становится «неопределенным существом, у которого, строго говоря, вообще нет пола». Быть знаменитой женщиной или, по меньшей мере, женщиной, известной за какие-то иные заслуги, помимо красоты, означало выйти за пределы приватного окружения, потенциально бросить вызов мужским талантам и поставить под вопрос свои женские добродетели – чистоту и смирение. «Бесстыжие охотницы за славой» должны были не только играть по правилам социальных норм, но и нарушать их, чтобы открыть себе лишь некоторые двери в мир творчества.

Также не стоит забывать о женщинах на войне. Этот важнейший аспект столь естественен для страны, находившейся в постоянных конфликтах, что почти всегда остается незамеченным. К ним относились не только солдаты женского пола (хотя это явление, безусловно, представляет интерес и очаровывает нас вот уже больше века), но и сотни тысяч жен, матерей, сестер и дочерей тех мужчин, которые проходили военную службу. В стране, «охваченной военным пылом»[14], многие из них томились в ожидании писем и бюллетеней Великой армии. Длительные военные кампании, победы, воспетые в Te Deum[15], поражения, предвещающие вражескую оккупацию, постоянное отсутствие братьев, мужей, отцов, их приезды в отпуск, ожидание писем, пересекающих европейские дороги и приносящих новости о живых и мертвых, – все это вплеталось в ткань повседневности. Военные действия накладывали отпечаток на все общество, вне зависимости от того, к какому классу принадлежал человек или где проживал – в городе или деревне. Повсюду виднелась яркая военная форма. По воскресеньям и праздникам проводили военные парады. По различным оценкам, количество молодых людей, зачисленных в войска в период с 1792 по 1815 год, составило 2 200 000 человек, в то время как мужская часть населения страны составляла 15 000 000 человек. Высокий уровень мобилизации сопоставим с войнами эпохи Людовика XIV. Конфликт длился 15 лет, что оказало значительное влияние на жизнь женщин, оставшихся в тылу. Женщинам на войне, держащим внутренний фронт, в подавляющем большинстве приходилось переезжать, а некоторым – еще и учиться жить самостоятельно (иногда с большим энтузиазмом). Другие же присоединялись к своим мужьям-офицерам в казармах. Каждая женщина соприкасалась с войной; кто-то из членов семьи, или какой-то дальний родственник, или близкий знакомый, или сын соседей служил в армии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Газета о дамах и моде (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Boudon J.-O. (dir.). Napoléon et les femmes. Paris: SPM, 2013. P. 8.

3

Martin J.-C. La Révolte brisée. Femmes dans la Révolution française. Paris: Armand Colin, 2008.

4

Советуем ознакомиться со статьей «Женщины» // Lentz T. Napoléon. Dictionnaire historique. Paris, Perrin, 2021. P. 408–410.

5

Вязальщицы – обобщенное название для женщин из народа, санкюлоток – сторонниц якобинцев и «бешеных». Прозвище было им дано потому, что они приносили вязание на галерку парламента и к подножию гильотины. – Прим. науч. ред.

6

13 июля 1793 года Шарлотта Корде заколола ножом одного из лидеров якобинцев, Жана-Поля Марата. – Прим. ред.

7

Zanone D. Écrire son temps. Les Mémoires en France de 1815 à 1848. Lyon: Presses universitaires de Lyon, 2006.