АИ, Берия 1

«Стратегия, — сказал он тогда Курчатову, — это не план. Это искусство выбирать путь в тумане, когда ни одна карта не верна».

Туман сгущался. Карты были неверны. Но путь был выбран — и теперь оставалось только пройти его до конца.

Машина остановилась у подъезда. Берия вышел под снег, запахнул шинель, поправил пенсне. На мгновение он замер — не от холода, не от страха, а от странного, почти физического ощущения, что время раздвоилось. Что где-то, в параллельной ветви реальности, он уже не вышел из машины, уже не вошёл в эти двери, уже принял другое решение. Что та ветвь, трёхпроцентная, почти невероятная, — она существует. Она ждёт.

Он улыбнулся — своей знаменитой, страшноватой, ни на что не похожей улыбкой, — и толкнул дверь.

9

Стратегическая метка: 6 марта 1953 года, 03:32. Кремль, приёмная Совета Министров. Уровень: переход между 4-м и 5-м этажами. Аналитическая записка № 2: точка бифуркации пройдена. Вероятность реализации основной ветви — 96,8%. Вмешательство не требуется. Автор записки: неизвестен. Архив: засекречен до 2023 года. Примечание: в 2023 году архив уничтожен.

В приёмной уже сидели трое: Маленков — грузный, бледный, с мешками под глазами, в расстёгнутом кителе; Хрущёв — нервный, подвижный, с бегающими глазами; Булганин — прямой, напряжённый, как на параде. Они замолчали, когда Берия вошёл.

— Лаврентий, — сказал Маленков. Голос его дрогнул. — Ты знаешь?

— Знаю, — ответил Берия и опустился в кресло — не в то, что стояло у стены, а в то, что стояло во главе стола. Там обычно сидел Сталин.

Никто не возразил.

— Надо решать, — сказал Хрущёв. — Надо срочно...

— Не надо срочно, — перебил Берия. — Срочно — это когда пожар. А у нас не пожар. У нас — смена эпох. Это требует не скорости, а точности. — Он обвёл взглядом собравшихся — каждого по очереди, не пропуская никого, задерживаясь ровно на секунду. — Я предлагаю следующий порядок: сначала — закрытое заседание Президиума. Потом — обращение к народу. Потом — распределение обязанностей. И только потом — похороны. Вождь должен быть похоронен с почестями, но похороны не должны стать параличом власти. Власть переходит к нам — здесь и сейчас. И мы должны быть готовы её принять.

Он говорил спокойно, размеренно, почти монотонно — как говорят люди, которые уже всё решили и теперь только озвучивают решение. В его голосе не было страха. Не было сомнения. Была только ясность — та самая ясность геостратега, которая видит дальше, чем видят другие, и потому кажется им почти сверхъестественной.

Хрущёв переглянулся с Маленковым. Булганин кашлянул в кулак. В комнате повисла пауза — долгая, тягучая, как мартовский снег за окном.

Берия ждал. Он знал: сейчас, в эту самую секунду, решается всё. Если они согласятся — его траектория начнёт реализовываться. Если нет — придётся включать запасной сценарий. Тот самый, который он не хотел включать, но был готов включить в любой момент.

— Хорошо, — сказал наконец Маленков. — Давайте... давайте так и сделаем.

Берия кивнул — коротко, скупо, словно ничего особенного не произошло. Но внутри, где-то глубоко, там, куда он не пускал даже собственные мысли, вспыхнула искра. Искра триумфа. Искра ужаса. Искра абсолютной, нечеловеческой ясности.

Траектория началась.

Он не знал тогда — не мог знать, — что в параллельной ветви реальности, той самой трёхпроцентной, он уже проиграл. Что через сто дней его объявят врагом народа, арестуют, расстреляют в бункере и закопают без имени и памятника. Что та ветвь — основная, девяносто шесть и восемь десятых процента, — уже запущена и набирает ход.

Но это было там, в другой версии истории. А здесь, в этой версии, Берия только начинал свой путь. Путь длиной в семьдесят лет — и дальше.

10

Эпилог главы. Стратегическая метка: 7 марта 1953 года, 06:00. Москва, радиоточки по всему Советскому Союзу. Диктор Левитан зачитывает правительственное сообщение. Голос его дрожит — впервые за всю войну, впервые за все годы. Страна замирает у репродукторов. История раздваивается — окончательно и бесповоротно. Автор записки: неизвестен. Архив: всё ещё существует. Время доступа: никогда.

ГЛАВА 2. ВИДЕНИЕ: СТРАТЕГИЧЕСКАЯ СБОРКА, 1965

1

Стратегическая метка: 12 апреля 1965 года, 09:15 по московскому времени. Геостратегический центр «Арбат-12», 12-й этаж, кабинет Главного стратега. Уровень доступа: 5-й этаж власти — концептуальный. Горизонт планирования: 2000 год. Документ на рассмотрении: «Прогнозный сценарий № 7: Евразийский пан-регион — фаза консолидации». Вероятность удержания технологического паритета с Западом: 74,3% (при условии выполнения программы «Кремний-2» в полном объёме). Вероятность без выполнения программы: 12,1%. Автор документа: аналитическая группа «Зеркало». Архив: действующий, доступ ограничен.

Кабинет на двенадцатом этаже нового здания на Арбате был спроектирован самим Берией в пятьдесят девятом, когда стало ясно: старые кабинеты — лубянские, кремлёвские, сталинские — не годятся для новой работы. Они были построены для власти, которая смотрит внутрь, в себя, в лабиринты аппаратных интриг. А новая власть должна была смотреть наружу — в мир, в будущее, в те области вероятного, которые ещё не стали действительным, но уже требовали стратегического ответа.

Архитектора звали Леонидов — Иван Ильич Леонидов, гений конструктивизма, чудом уцелевший в тридцатых и сороковых, забытый, списанный со счетов. Берия разыскал его в пятьдесят четвёртом, через год после Ночи Решения, в коммуналке на Преображенке. Старик пил. Когда за ним пришли двое в штатском, он решил, что это арест, и спокойно — слишком спокойно, обречённо — протянул руки для наручников. Вместо наручников ему вручили папку с техническим заданием и ключи от мастерской в Доме архитекторов. Через три года Леонидов сдал проект — и проект этот был таким, что у принимающей комиссии перехватило дыхание. Двенадцать этажей стекла, стали и бетона, встроенных в арбатский квартал так, словно здание росло здесь всегда — но из будущего, а не из прошлого. Никаких колонн, никаких барельефов, никакой имперской тяжести. Только линии — чистые, стремительные, уходящие вверх и вперёд.

Берия утвердил проект за три минуты, не глядя на смету. Когда Леонидов, запинаясь, спросил о бюджете, Главный стратег ответил фразой, которую потом повторяли в коридорах «Арбата-12» как неофициальный девиз: «Геостратегия не экономит. Геостратегия инвестирует — или исчезает».

Теперь, шесть лет спустя, кабинет на двенадцатом этаже стал центром силы, о которой не писали в газетах, не упоминали на пленумах ЦК и не наносили ни на одну официальную карту. Здесь не висело портретов — ни Ленина, ни Маркса, ни самого Берии. Здесь не было красных знамён, ковровых дорожек, тяжёлых штор из бархата. Только стол из карельской берёзы — массивный, как алтарь, способный выдержать вес стратегических карт. Только три телефонных аппарата без дисков набора — прямые линии на командные пункты, не требовавшие коммутации. Только кресло — единственное, жёсткое, без подлокотников, чтобы нельзя было развалиться, расслабиться, потерять нить мысли.

И только карта.

Карта занимала всю северную стену — восемь на четыре метра, от пола до потолка. Евразия от Ла-Манша до Шанхая, от полярных льдов до Персидского залива. Но эта карта не была мёртвым отпечатком географии — она была живым организмом, дышащим, меняющимся, реагирующим на каждое движение в мире. Лаборанты из секретного картографического бюро ежедневно обновляли разметку: цветные булавки на тончайших шёлковых нитях, светящиеся маркеры, транспаранты с прогнозными зонами. Красные — зоны интеграции, где советская модель развития приживалась, мутировала, давала гибридные формы. Синие — американские прокси-базы, от Западной Германии до Окинавы, от Турции до Филиппин. Чёрные — точки напряжения, где прямо сейчас, в эту минуту, решалась судьба пан-региона: Берлин, Вьетнам, Куба. Зелёные — технологические кластеры: Новосибирский академгородок, Зеленоград, Харьковское КБ кибернетики, Дубна, Арзамас-16.

Берия стоял перед картой спиной к двери — так он принимал всех посетителей, чтобы они видели не его лицо, а его горизонт. Он похудел за двенадцать лет — пенсне сидело на осунувшемся лице, седина тронула виски. Но спина оставалась прямой, а голос — тем же самым, что в Ночь Решения: спокойным, размеренным, почти монотонным. Голосом человека, который видит дальше, чем другие, и давно перестал удивляться тому, что видит.

Сегодня он принимал аналитика.

2

12 апреля 1965 года, 09:22. Запись беседы. Стенографист: отсутствует. Запись ведётся аппаратурой «Рубин-4». Гриф: «Абсолютно секретно. Экземпляр единственный». Примечание: расшифровка голоса собеседника затруднена — использован модулятор «Зеркало-2» для сокрытия идентичности.

Аналитик вошёл без стука — для людей его уровня двери «Арбата-12» открывались автоматически, считывая рисунок радужной оболочки глаза. Эту систему, первую в Союзе, разработали в закрытой лаборатории в Киеве два года назад. Берия настоял на её внедрении лично, преодолев сопротивление силового блока: генералы не доверяли машинам, они доверяли только людям с пистолетами. «Машина не продаст, — отрезал тогда Берия. — Машина не боится, не пьёт и не берёт взяток. А человек — продаст, испугается, запьёт и возьмёт. В этом разница между пятым этажом и четвёртым. Учитесь».

Аналитик носил оперативный псевдоним «Зеркало» — и это был не один человек. Это была группа: восемь математиков, три физика-теоретика, два лингвиста, один историк и один специалист по теории игр, переманенный из Принстона в пятьдесят шестом. Группа существовала семь лет и не произвела ни одного публичного документа. Их работа не цитировалась, не рецензировалась, не обсуждалась на учёных советах. Их работа ложилась на стол Берии — и только Берии.

Сегодня Зеркало пришло не с докладом — с приговором.

— Лаврентий Павлович, — голос был искажён модулятором до неузнаваемости, бетонно-серый, лишённый интонаций. — Я должен показать вам кое-что. Это не укладывается в стандартный формат.

— Показывайте.

Аналитик разложил на столе аэрофотоснимки — спутниковые, высокой чёткости, полученные с аппарата «Зенит-4», запущенного в марте. Берия умел читать снимки: он научился этому ещё в атомном проекте, когда разглядывал фотографии полигонов в Неваде, присланные агентурой. Но то, что он увидел сейчас, заставило его замереть.

Пало-Альто, Калифорния. Исследовательский центр — длинные низкие здания, парковки, забитые автомобилями, зелёные лужайки. Никаких заборов с колючей проволокой, никаких вышек с часовыми. Внешне — университетский кампус. Внутри — лаборатории, где прямо сейчас, в эту минуту, решалась судьба следующего столетия.

Рядом с первым снимком лёг второй — увеличенный фрагмент. Схема: слои кремния, напиленные на подложку, травление, легирование. Интегральная схема. Чип.

Третий снимок — график. Берия вгляделся в цифры и почувствовал, как холодеют пальцы. Так, бывало, всегда, когда цифры подтверждали его худшие опасения — а худшие опасения у него были всегда. Он называл это «стратегической паранойей» — и считал её профессиональным качеством, а не недостатком.

— Вот здесь, — палец Зеркала упёрся в фотографию, — плотность транзисторов. Тысяча девятьсот шестьдесят второй: двенадцать элементов на кристалл. Шестьдесят третий: двадцать четыре. Шестьдесят четвёртый: пятьдесят. Шестьдесят пятый, прогноз по нашим данным: сто двадцать. Они удваиваются каждые восемнадцать месяцев. Некоторые наши источники говорят, что темп ускоряется.

Берия молчал.

— Это не гонка вооружений, Лаврентий Павлович. Ракеты устаревают за десять лет. Чипы устаревают за год. Это не гонка количеств. Это гонка укладов. Если мы проиграем здесь, — палец снова упёрся в фотографию, теперь в один из длинных корпусов, тот, где располагалась лаборатория Fairchild Semiconductor, — через двадцать лет мы будем покупать их чипы. Как когда-то покупали станки у Форда. Но тогда, в двадцатых, мы покупали железо. А теперь...

Он замолчал, подбирая слова. Берия ждал — он никогда не торопил аналитиков. Он знал: мысль требует времени, а точная мысль — вдвое больше.

— Теперь чип — это не станок, — продолжило Зеркало. — Чип — это контроль. Над информацией. Над коммуникацией. Над финансами. Над оружием. Над умами. Вы понимаете, Лаврентий Павлович? Тот, кто производит чипы, производит реальность. В буквальном смысле. Мы все скоро будем жить внутри их архитектуры. Внутри их кода. Внутри их решений — технических, промышленных, а потом и политических. Интегральная схема — это форма власти, которой ещё нет названия.

Берия подошёл к столу, взял один из снимков — тот, где была лаборатория Fairchild, — и долго смотрел на него, словно пытаясь разглядеть не только кремниевые пластины и диффузионные печи, но и людей, которые там работали. Молодых инженеров — ровесников его собственных специалистов, сидевших в Зеленограде и Новосибирске. Что у них было? Свобода? Деньги? Талант? Да, всё это. Но главное — у них было будущее. Они уже жили в том мире, который для остальных ещё не наступил.

— Что у нас? — спросил он наконец.

Зеркало разложило четвёртый снимок. Зеленоград, корпус 101. Советская интегральная схема — первая, опытная, на порядок менее плотная. В пять раз больше элементов питания. В три раза медленнее. В два раза дороже.

— Отставание — три с половиной года, — доложило Зеркало. — Если считать по плотности упаковки. По техпроцессу — четыре. По производственным мощностям — пять, может, шесть. Группа Лебедева делает всё возможное, но у них нет оборудования. Американцы не продают нам установки литографии. Японцы колеблются. Немцы боятся. Мы одни.

— Мы всегда одни, — сказал Берия и положил снимок на стол. — В этом наше проклятие — и наше преимущество.

3

Он прошёлся по кабинету — не нервно, не торопливо, а так, как ходят люди, привыкшие думать на ходу. Три шага до окна, три обратно. За окном разворачивалась Москва — апрельская, солнечная, ещё не столица пан-региона, но уже город, в котором дышалось по-другому, чем двенадцать лет назад. Троллейбусы, автомобили «Волга», новые здания на Кутузовском. Где-то там, на юго-западе, Университет — сталинская высотка, памятник уходящей эпохе. А здесь, на Арбате, — новая эпоха, ещё не построенная, ещё не имевшая архитектурного выражения, но уже требовавшая его.

— Расскажите мне про программу «Кремний-2», — сказал он, не оборачиваясь. — В деталях. Я читал сводку, но сводка — это не знание. Что мы делаем не так?

Зеркало помедлило. Оно — или он, или она, Берия не знал пола оператора за модулятором, — явно колебалось. Для аналитика пятого этажа колебание было почти преступлением: здесь требовалась абсолютная прямота. Но Берия понимал причину. То, что должно было прозвучать сейчас, граничило с критикой самой стратегической линии — а критиковать стратегическую линию в присутствии её автора было рискованно даже здесь, в самом защищённом кабинете Союза.

— Мы делаем не так почти всё, — произнесло наконец Зеркало. — Программа «Кремний-2» — это копирование американской модели. Но копирование в условиях технологического эмбарго обречено на отставание. Мы пытаемся повторить их путь, а нужно искать свой. У нас нет свободного рынка венчурного капитала — но у нас есть централизованное планирование. У нас нет тысяч стартапов — но у нас есть сотни закрытых КБ. У нас нет Стива Джобса — но у нас есть система, которая может мобилизовать ресурсы быстрее, чем любой рынок. Проблема в том, что система работает на индустриальных принципах. Она оптимизирована под выпуск танков, а не чипов. Танки не устаревают за год.

— Продолжайте.

— Танк можно сделать по чертежу, утверждённому три года назад. Чип трёхлетней давности — это музейный экспонат. Система согласования технической документации у нас занимает восемь месяцев — от эскиза до запуска в серию. У них — восемь недель. Система аттестации кадров: начальник лаборатории утверждается решением коллегии министерства. Решение принимается месяц. У них — решение принимает владелец компании, за минуту. Но это ещё не всё.

— Я слушаю.

— Идеология. Мы до сих пор не реабилитировали кибернетику полностью. Да, в пятьдесят пятом вы продавили решение ЦК, но низовое сопротивление осталось. В университетах половина профессоров до сих пор считает кибернетику «буржуазной лженаукой». Студентов учат на лампах. Лампы, Лаврентий Павлович. В шестьдесят пятом году. Пока американские студенты работают с интегральными схемами, наши — с триодами сороковых годов.

Берия резко обернулся. Глаза за пенсне блеснули — не гневом, нет, гнев он научился контролировать ещё в двадцатых. Это был интерес. Хищный, холодный, почти нечеловеческий интерес геостратега, нащупавшего ключевую точку воздействия.

— Значит, образование. Вот где затык.

— Так точно. И ещё кое-что.

— Говорите.

— Язык. Язык программирования. У них — FORTRAN, COBOL, скоро будет что-то новое, мы слышали о проекте в Bell Labs. У нас — машинные коды, ассемблеры локальной разработки. Каждое КБ пишет на своём диалекте. Мы не можем обмениваться программами даже внутри Союза, не говоря уже о международном уровне. Мы создаём вавилонскую башню из кремния. А они строят единую экосистему.

В комнате повисла тишина. Берия снова повернулся к карте — теперь он смотрел на зелёные зоны, технологические кластеры. Зеленоград. Новосибирск. Харьков. Киев. Дубна. Каждый из них был островом. Каждый работал на своём направлении. Каждый был изолирован от остальных ведомственными барьерами, секретностью, несовместимостью стандартов.

Архипелаг.

Прекрасный, мощный, но — архипелаг. А им нужен был континент.

4

12 апреля 1965 года, 09:47. Распоряжение Главного стратега № 14/65-СС. Гриф: «Особой важности. Экземпляр № 1 из 3». Содержание: утверждение программы «Кремний-2-бис». Срок исполнения: 36 месяцев. Контроль: личный.

Берия вернулся к столу, сел — не в кресло, а на угол стола, что делал только в моменты наивысшей концентрации, — и заговорил. Голос его звучал так же размеренно, как всегда, но Зеркало, знавшее Главного стратега семь лет, уловило перемену тона. Это был голос не аналитика и не бюрократа. Это был голос архитектора, увидевшего чертёж, который никто до него не видел.

— Значит, три проблемы. Образовательный барьер. Языковой барьер. Скоростной барьер — система согласований. Решаем все три. Первое: университетская реформа. Вводим кибернетику как обязательный предмет на всех технических специальностях. Стимулируем профессуру — не репрессиями, хватит с нас репрессий, — а деньгами. Кто защищает диссертацию по вычислительной технике, получает тройной оклад. Кто выпускает учебник — государственную премию. Нужно создать моду. Мода на кибернетику, на математику, на программирование. Чтобы школьники мечтали не о лётном училище, а о вычислительном центре.

Он помолчал, проверяя, успевает ли Зеркало записывать.

— Второе: единый язык. Не копируем FORTRAN — создаём свой, но совместимый на уровне трансляции. Пусть думают, что мы отстали, — а мы пока выстроим систему. Назовите... назовите «Алгол-65». Алгоритмический язык. Пусть группа работает в Новосибирске — там воздух чище, думается легче. И пусть это будет открытый стандарт. Никакой секретности. Наоборот — мы должны привлечь математиков из Индии, из Африки, из Латинской Америки. Тех, кого Запад не пускает в свои университеты. Пусть приезжают к нам. Пусть пишут на нашем языке. Пусть мир привыкает, что технологии — это не только Калифорния.

Он встал и снова подошёл к карте.

— Третье: скорость. Систему согласований ломаем. Для проектов уровня «Кремний-2-бис» вводим прямое подчинение Совету стратегического планирования. Минуя министерства, главки, коллегии. Руководитель проекта получает карт-бланш на три года. Если через три года нет результата — снимаем. Без трибунала, без лагерей — просто снимаем и переводим в преподаватели. Хватит сажать. Сажать — это индустриальный метод. Мы строим информационную эпоху — здесь нужны другие методы.

Зеркало отложило блокнот — оно давно не записывало, запись велась на встроенный магнитофон, — и подняло глаза на Берию. В модулированном голосе прозвучало что-то похожее на изумление:

— Лаврентий Павлович, вы хотите создать... параллельную систему управления. Для технологического сектора.

— Я хочу создать будущее, — ответил Берия. — А будущее не создаётся методами прошлого. Будущее требует свободы — контролируемой, направленной, ограниченной стратегическими рамками, но свободы. Инженер, который боится ошибиться, не создаст ничего нового. Инженер, который не боится, — создаст всё. Наша задача — убрать страх. Не везде — везде рано. Но в технологических кластерах.

Он взял красный карандаш — тот самый, что прошёл с ним войну, атомный проект и Ночь Решения, — и начертал на титульном листе документа резолюцию:

«Утверждаю. Исполнение — немедленное. Отчёт — ежеквартальный. Контроль — личный. Л. Берия. 12.04.65».

5

Зеркало ушло. Берия остался один в кабинете, перед картой, которая теперь казалась ему не картой мира, а картой поля битвы. Битвы без линии фронта, без танков и дивизий, но от того не менее реальной. Битвы за следующий технологический уклад.

Он думал о том, как странно устроена история. В двадцатых индустриализация была линейной задачей: есть образец — завод Форда, — его нужно скопировать, масштабировать, поставить на поток. Любой ценой, в любые сроки, с любыми жертвами. Это была стратегия догоняющего развития — жестокая, но понятная. Теперь, в шестьдесят пятом, ситуация стала принципиально иной. Догонять было некого — вернее, тот, кого нужно было догонять, сам не знал, куда бежит. Американская Кремниевая долина росла как живой организм — хаотично, непредсказуемо, без единого плана. Тысячи компаний, десятки тысяч инженеров, миллиарды долларов венчурного капитала. И никто — ни президент Джонсон, ни Пентагон, ни ЦРУ — не контролировал этот процесс полностью. Он был стихиен. Он был рыночной. И именно эта стихийность делала его неуязвимым для классической советской стратегии. Нельзя догнать то, что движется без траектории.

Но можно создать альтернативу.

Берия подошёл к столу, выдвинул ящик — не верхний, не средний, а нижний, тот, что запирался на отдельный ключ, — и достал тонкую папку без названия. В папке лежал документ, который он начал писать ещё в пятьдесят четвёртом и дополнял каждый год. Документ назывался «Теория пан-региональной гравитации» и не предназначался для чужих глаз — даже Зеркало не знало о его существовании.

Основная идея была проста — и оттого пугающая. Пан-регион удерживается не силой оружия и не идеологией. Он удерживается гравитацией — способностью притягивать ресурсы, умы, капиталы и амбиции. Гравитация создаётся технологическим превосходством, экономической привлекательностью и культурным излучением. Американский пан-регион уже обладал всеми тремя: доллар был мировой валютой, Голливуд — мировой фабрикой смыслов, Кремниевая долина — мировым источником технологий. Советский пан-регион обладал пока только первым — военно-технологическим превосходством в отдельных областях. Экономической привлекательности не было. Культурного излучения — тоже.

Значит, нужно было создать и то, и другое. Не за десять лет — за тридцать, сорок, пятьдесят. Но начать — сейчас.

Он перелистнул страницу и остановился на разделе, озаглавленном «Индийский вектор». Самая амбициозная — и самая рискованная — часть его стратегии. Индия: пятьсот миллионов человек, древняя цивилизация, нейтральный статус, растущая интеллектуальная элита. Если Советский Союз предложит Индии технологическое партнёрство — не помощь, не подачку, а именно партнёрство, на равных, — это изменит баланс сил в Евразии. Индийские математики уже сейчас работали в лучших университетах мира. Что, если предложить им работать в Новосибирске? В Зеленограде? На Арбате?

Рядом с «Индийским вектором» лежала записка — всего три строчки, написанные рукой Берии в прошлом году:

«Неру согласился на переговоры. Встреча в Ташкенте — осенью 1966. Подготовить пакет: вычислительный центр в Бангалоре, обмен студентами, совместное предприятие по программному обеспечению. Язык — русский и английский. Никакой идеологии. Только технологии».

Он закрыл папку и убрал её обратно в ящик. Запер на ключ. Посмотрел на часы — десять сорок пять. Через пятнадцать минут у него была запланирована встреча с академиком Келдышем — нужно было обсудить математическое обеспечение программы «Кремний-2-бис». А после — звонок в Новосибирск, академику Соболеву: языковая группа должна была начать работу в течение месяца.