Клетки судьбы

Спасибо за вопрос. Связь заканчивается, через пять минут у меня смена в лаборатории. Передаю привет всем, кто мечтает когда-нибудь увидеть этот горизонт своими глазами. Поверьте, он того стоит.

*(Мысленно: «Главное, чтобы скафандр не заело, как в прошлый раз. И чтобы американец не сжёг кофе в микроволновке опять. Чёрт, как же я хочу домой».)*

Корсаков, Марс, станция «Олимп-1», телеканал «Международные исследования». Конец связи.

---

**Кадр: космонавт отключает микрофон, отворачивается от камеры, смотрит в иллюминатор. Лицо спокойное, но в глазах — усталость, тоска и где-то глубоко — гордость. Он поправляет нашивку на рукаве и уходит в глубь модуля.**

**Сон. 40 IQ. Сиреневый светофор.**

Мне снится город. Наш город, только странный. Дома высокие, выше, чем надо. Небо зелёное, как трава, а трава синяя, как небо днём.

Я иду по улице. Один. Никого нет. Тишина. Даже ветра нет. Только мои шаги — топ-топ.

Впереди перекрёсток. Большой. Светофор стоит. Три глаза — красный, жёлтый, зелёный. Как обычно.

Я подхожу ближе. Смотрю.

Красный горит. Я стою. Жду.

Потом красный мигнул и погас. Жёлтый загорелся. Потом зелёный. Всё как положено.

Я уже шаг сделал, чтобы идти.

И тут светофор загорается **сиреневым**.

Не красный. Не жёлтый. Не зелёный. Сиреневый. Яркий такой, светит прямо в глаза.

Я стою. Не знаю, что делать. На красный — стой. На зелёный — иди. А на сиреневый?

Я смотрю на светофор. Он мигает сиреневым. Раз. Два. Три. Ровно так.

— Эй, — говорю. — Ты чего?

Молчит. Мигает.

Я оглядываюсь. Вокруг никого. Город пустой. Только я и этот сиреневый свет.

И вдруг из домов начали выходить люди. Много. Молча. Идут к перекрёстку. Все смотрят на светофор.

Они подходят и останавливаются рядом со мной. Стоят, смотрят вверх.

— Чего встали? — спрашиваю. — Идти надо?

Никто не отвечает. Только смотрят.

И тут один поворачивается ко мне. Лицо знакомое. Я его знаю. Кто это? Не помню.

Он говорит:

— Сиреневый — это когда не знаешь, куда идти. Стой и жди.

— Чего ждать?

— Пока не поймёшь.

Он отвернулся. Опять смотрит на светофор.

А светофор мигает. Сиреневым. Всё быстрее. Быстрее. Быстрее.

Потом раз — и погас.

Стало темно.

Я проснулся.

---

Лежу, смотрю в потолок. Темно. Тишина. Только сердце колотится.

Думаю: «Сиреневый... Странно. Не бывает такого».

Закрываю глаза. Опять вижу этот свет. Мигает.

Долго не могу уснуть.

А утром забыл почти. Только цвет остался в голове. Сиреневый.

И тот человек. Кто он был? Не помню.

Но что-то важное. Наверное.

Операционная. Университетский госпиталь Джонса Хопкинса. Балтимор.

Хирург стоит у раковины, трет руки щеткой. Вода горячая, почти обжигает — он любит так. Через стекло видно операционную: на столе лежит пациент, голова зафиксирована в нейрохирургическом каркасе, выбритый череп размечен маркером. Анестезиолог проверяет мониторы, медсестра раскладывает инструменты.

Хирург смотрит на свои руки. Видит каждую морщинку, каждую вену. Думает о том, что через двадцать минут эти руки войдут в чужой мозг.

Входит в операционную. Сестра помогает надеть стерильный халат, перчатки. Тянет за манжеты, проверяет, чтобы сели идеально. Хирург кивает — можно.

Подходит к столу. Смотрит на голову пациента. На снимках МРТ, которые висят на световом планшете, видно: опухоль в левой лобной доле. Глиобластома. Инфильтрирует мозолистое тело, тянется к моторной коре. Границы нечеткие, как дым. Злокачественная. Агрессивная. Если не убрать — три месяца. Если убрать — может быть, год. Может быть, два. Если не задеть речевые зоны.

— Давайте еще раз проверим навигацию, — говорит он.

Сестра подносит планшет с трехмерной моделью мозга пациента. Хирург смотрит, как компьютер совмещает снимки с реальным положением головы. Точность — меньше миллиметра. Хорошо.

Берет скальпель.

— Начинаем.

Разрез. Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз. Кровь выступает мелкими каплями — коагулятор тут же прижигает сосуды. Запах жженой плоти. Хирург не замечает — привык. Отгибает кожный лоскут, открывает кость.

Трепанация. Высокоскоростная дрель поет тонко, противно. Костная стружка летит в стороны. Хирург работает уверенно, без лишних движений. Выпиливает костный лоскут — аккуратный, правильной формы. Снимает. Под ним — твердая мозговая оболочка. Серая, блестит. Пульсирует в ритме дыхания пациента.

— Давление в норме, — говорит анестезиолог. — Можно работать.

Хирург вскрывает оболочку. Мозг открывается — живой, теплый, пульсирующий. Извилины, борозды, сосуды. Каждый миллиметр уникален. Каждый миллиметр — это человек.

— Картирование начинаем, — говорит он.

Нейрофизиолог в углу включает стимулятор. Хирург берет зонд с шариком на конце — биполярный стимулятор. Будет касаться разных участков коры и смотреть, что произойдет.

— Разбудите пациента.

Анестезиолог убирает седацию. Пациент открывает глаза. Он в сознании, но ничего не чувствует — местная анестезия работает, мозг не имеет болевых рецепторов. Только легкое давление, если касаются.

— Вы как? — спрашивает хирург.

— Нормально, — голос хриплый, через трубку в горле.

— Сейчас я буду прикасаться к вашему мозгу. Вы будете называть картинки, которые я показываю. Если почувствуете, что не можете говорить — просто поднимите палец. Хорошо?

— Хорошо.

Хирург начинает. Касается зондом коры. Пациент называет картинки на планшете, который держит медсестра: «Яблоко... Кошка... Машина...». Хирург двигается дальше. Касается другого участка.

Тишина.

Пациент открывает рот, но звука нет. Губы двигаются, а голос пропал.

— Еще раз, — говорит хирург. — Что это?

Пациент молчит. Потом выдыхает, и вдруг: «Машина...» — голос прорезается, как радио, которое поймали волну.

Хирург выдыхает. Зона Брока найдена. Она здесь, в двух миллиметрах от края опухоли. Значит, резецировать придется максимально аккуратно. Почти на грани.

— Спасибо, — говорит он пациенту. — Отдыхайте.

Анестезиолог возвращает седацию. Пациент закрывает глаза.

Хирург берет микрохирургические ножницы и отсос. Теперь самое сложное. Он входит в мозг. Идет по краю опухоли, отделяя здоровую ткань от больной. Опухоль белесая, плотная, не такая, как нормальное серое вещество. Она как песок, который насыпали в желе — крошится, но держится.

— Кровопотеря 200, — говорит медсестра.

— Понял.

Он работает под микроскопом. Увеличивает в двадцать раз. Видит каждый капилляр, каждую клетку. Руки не дрожат. Движения микроскопические — миллиметр туда, миллиметр сюда. Если ошибиться — паралич. Если ошибиться — пациент не заговорит. Если ошибиться — смерть.

— Еще сантиметр, — говорит он сам себе.

Находит питающий сосуд. Тонкий, как волос. Подходит к опухоли прямо из глубины. Если пережать — кровоснабжение опухоли прекратится, но если это сосуд здоровой ткани — ишемия, инсульт.

Смотрит на навигацию. Компьютер показывает: это сосуд опухоли. Почти наверняка. Почти.

— Клипсу, — говорит.

Сестра подает клипсу — микроскопическую прищепку. Хирург ставит. Сосуд пережат. Ждет минуту. Мониторы показывают: мозг жив, функция не нарушена. Значит, угадал.

Убирает сосуд. Кровотечения нет. Опухоль теперь висит на последних нитях.

— Удаляю, — говорит.

Вынимает фрагмент опухоли. Кладет в лоток. Еще один. Еще. Смотрит в рану: чисто. Края розовые, здоровые. Гематомы нет. Кровотечения нет.

— Гемостаз, — командует.

Обрабатывает полость перекисью, проверяет каждый миллиметр. Все сухо.

— Закрываем.

Ушивает твердую мозговую оболочку. Нити тонкие, как паутина. Ставит костный лоскут на место — фиксирует титановыми пластинами. Крошечные винты вкручиваются с легким хрустом. Сверху — кожа. Швы косметические, чтобы рубец был незаметен.

— Время? — спрашивает.

— Шесть часов сорок минут.

Хирург отходит от стола. Снимает перчатки. Руки дрожат мелкой дрожью — адреналин уходит, мышцы расслабляются. Садится на табурет. Смотрит на часы. Утро.

— В реанимацию, — говорит. — МРТ контроль через два часа. Если отек — маннитол по схеме. Если гематома — сразу меня вызывайте.

Медсестры перекладывают пациента на каталку. Увозят.

Хирург сидит. В голове пусто. Только усталость и где-то глубоко — удовлетворение. Получилось. Он вытащил почти всю. Пациент будет жить. Пациент будет говорить.

Встает. Идет в ординаторскую. Надо заполнить протокол, написать назначения, отдать распоряжения на послеоперационный уход. А потом — спать. Хотя бы три часа. Потому что через три часа придет следующий.

Садится за стол. Берет ручку. Пишет: «Протокол операции. Пациент...»

Дописывает. Смотрит в окно. Там темно. Ночь. Надо еще дренаж контрольный поставить, но решил, что не надо — риск отека минимальный, а дренаж лишняя инвазия. Пишет: «Дренаж не устанавливался. Контроль КТ утром».

Встает. Выходит в коридор. Пусто. Только дежурная медсестра сидит на посту, листает журнал.

— Домой? — спрашивает.

— Нет, — говорит хирург. — Пройдусь. Парк рядом.

— Ночью? Страшно же.

Хирург улыбается.

— Я только что шесть часов в чужом мозгу ковырялся. Чего мне бояться?

Выходит на улицу. Холодно. Темно. Фонари горят через один. Идет в сторону парка. В голове — протокол операции, послеоперационные назначения, МРТ через два часа. Надо будет позвонить в реанимацию, узнать, как проснется.

Темно.

Навстречу кто-то идет.

**Сон. 100 IQ. Сиреневый светофор.**

Мне снится город.

Я стою на перекрёстке. Место знакомое — центр, где я работал лет десять назад. Но всё не так. Здания выше, пропорции смещены. Небо тёмно-зелёное, как перед грозой, но грозы нет. Тишина.

Я один.

Впереди светофор. Обычный трёхсекционный. Горит красный. Я смотрю на него, жду.

Красный сменяется жёлтым. Потом зелёным. Я делаю шаг.

И тут светофор загорается **сиреневым**.

Не моргает, не переключается. Просто сиреневым. Ровным, ярким. Как будто так и надо.

Я замираю. Нога в воздухе.

— Что за... — говорю вслух.

Тишина.

Светофор горит сиреневым. Секунда. Две. Три.

В голове начинают щёлкать варианты. Красный — стой. Зелёный — иди. Жёлтый — приготовься. Сиреневый...

Сиреневого нет в ПДД. Ни в каких.

Значит, либо я сплю. Либо это не светофор. Либо...

Я не успеваю додумать.

Из боковых улиц начинают выходить люди. Много. Идут молча, не глядя друг на друга. Все к перекрёстку. Все смотрят на светофор.

Они подходят и останавливаются рядом. Стоят плотно, плечом к плечу. Я среди них.

— Что происходит? — спрашиваю у соседа.

Он не отвечает. Смотрит вверх.

Я смотрю на лица. Знакомые. Очень знакомые. Вот тот мужчина — я видел его в морге три года назад. А вот женщина — она была свидетелем по делу об убийстве, которое я вёл. Мёртвая уже пять лет.

Они все здесь. Все, кого я видел мёртвыми.

— Вы... — начинаю я.

— Смотри, — говорит кто-то.

Я поднимаю глаза. Светофор мигает. Сиреневым. Раз. Два. Три. Медленно. Ритмично.

Как пульс.

— Это сигнал, — говорит тот же голос.

— Какой сигнал?

— Для тех, кто между. Кто не знает, куда дальше. Красный — стой, зелёный — иди. Сиреневый — думай.

— О чём думать?

— О том, зачем ты здесь.

Я смотрю на них. На мёртвых. На себя. На сиреневый свет.

— Я не мёртв, — говорю.

— Пока нет, — отвечает кто-то. — Но ходишь по краю.

Я хочу спросить ещё, но светофор мигает быстрее. Быстрее. Быстрее.

Потом раз — и темнота.

---

Я проснулся в холодном поту.

Лежу, смотрю в потолок. Номер в отеле. Нейтральная зона. Флешка под подушкой. За окном шумит город.

Сердце колотится. Я считаю пульс. Сто двадцать. Много.

Встаю, подхожу к окну. Зажигаю свет. Смотрю на свои руки. Дрожат.

Сиреневый светофор. Мёртвые люди. Край.

Я знаю, что это значит. Подсознание собрало всё: страх, усталость, чувство вины, ожидание смерти. И выдало образ.

Но от этого не легче.

Я достаю флешку. Смотрю на неё. Семь граммов пластика. Имя, даты, правда. То, за что меня убьют.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я себя.

Светофор в голове мигает. Сиреневым.

Думай.

Я ложусь обратно. Закрываю глаза.

Завтра новый день. Новые риски. Новая игра.

А пока — спать.

Сиреневый пульс затихает. Я проваливаюсь в темноту.

**Прямой эфир. Телеканал «Международные исследования». Токийская фондовая биржа.**

**Кадр: репортёр стоит на фоне огромных электронных табло, где горят красные цифры. Вокруг — суета, японские бизнесмены бегают с телефонами, лица напряжённые. Шум, гул, выкрики на японском. Репортёр держится за наушник, кричит в микрофон.**

— Дмитрий Шелест, Токио. Я сейчас нахожусь в эпицентре финансового землетрясения. То, что происходит здесь последние два часа, аналитики уже назвали «чёрной средой» для японо-российских отношений.

*(Мысленно: «Никогда не видел, чтобы японцы бегали. Они же всегда невозмутимые, как статуи. А сейчас — смотрят на графики, хватаются за голову, орут в телефоны. Паника. Настоящая паника».)*

Сегодня утром, без официальных объявлений, крупнейшие инвестиционные дома Японии — «Сakura Securities», «Fuji Capital», «Edo Asset Management» — начали экстренный вывод активов из России. Речь идёт о десятках миллиардов долларов. Акции российских компаний, облигации, депозитарные расписки — всё сбрасывается на рынке за любую цену.

*(Мысленно: «Сбрасывают за копейки. Лишь бы успеть. Лишь бы опередить других. Там же, в Москве, ещё утро. А здесь уже полдень. Пока русские проснутся, японцы уже всё продадут. Или уничтожат».)*

Я разговаривал с аналитиком, который попросил не называть имя. Он сказал: «Это не просто вывод активов. Это бегство. Капитал бежит из России быстрее, чем люди из горящего дома».

Причина? Официально — новые санкции, которые Япония ввела на прошлой неделе. Заморозка активов «Восток-банка» и «Северной финансовой группы». Запрет на новые инвестиции. Эмбарго на импорт угля, водки, древесины. Но это только вершина.

*(Мысленно: «Санкции — для отчётов перед Западом. А реальная причина — страх. Страх, что Россия ответит. Что заблокирует японские активы у себя. Что перекроет последние поставки ресурсов. Что президент РФ запретит вывоз редкоземельных металлов, без которых японская электроника встанет».)*

Неофициально — вчера в Токио прошло закрытое совещание в канцелярии премьера. Тема: возможный ответ России на конфискацию активов. Источник в МИД Японии сказал мне: «Мы получили данные, что Москва готовит указ о запрете вывоза стратегических ресурсов. Полупроводники, синтетические кристаллы, кварцевые пластины. Всё, что нужно для производства микрочипов».

*(Мысленно: «Микрочипы. Без них Япония — не технологическая держава, а просто острова с красивой природой. А китайцы уже отказались поставлять аналоги. Им тоже выгодно, чтобы японская электроника встала. Конкуренты, блин».)*

Сегодня утром, когда открылась биржа, пошла лавина. Первыми начали сбрасывать хедж-фонды. За ними — пенсионные фонды. За ними — все, у кого были хоть какие-то российские бумаги.

Цены рухнули на 30, 40, 50 процентов за час. Покупателей нет. Потому что все знают: завтра эти бумаги могут стать просто мусором.

*(Мысленно: «Я смотрю на табло. Акции "Роснефти", которые вчера стоили 200 рублей, сейчас продают по 90. И никто не берёт. Потому что никто не знает, разрешат ли вообще японцам владеть российскими акциями через неделю».)*

Я подошёл к брокеру, который вышел курить. Он трясущимися руками зажигал сигарету. Говорит: «Тридцать лет работаю. Ничего подобного не видел. Даже в 2008-м было спокойнее. Тогда хоть понимали, что происходит. А сейчас — темнота. Никто не знает, что будет завтра».

*(Мысленно: «Темнота. Точное слово. Никто не знает. В Вашингтоне давят, требуют санкций. В Москве молчат, но готовят ответ. В Пекине потирают руки — им достанется японский рынок электроники. А здесь, в Токио, люди просто пытаются спасти свои деньги. Бегут. Паникуют. Выводят».)*

Прямо сейчас, пока я говорю, в здании биржи идёт экстренное совещание руководства Банка Японии с министром финансов. Решают: вмешиваться или нет. Поддерживать рынок или дать ему упасть. Но вмешательство — это миллиарды долларов из резервов. А резервы нужны, если Россия завтра заблокирует поставки СПГ.

*(Мысленно: «СПГ. Япония импортирует из России почти 10% газа. Зимой. Когда отопление нужно. Если это перекроют — замёрзнут города. А если не перекроют, а просто поднимут цену — рухнет промышленность. Выбор без выбора».)*

Я связался с источником в российском посольстве. Он сказал коротко: «Мы наблюдаем. Реакция будет адекватной». Что это значит — не уточнил. Но в кулуарах говорят о завтрашнем указе президента РФ.

*(Мысленно: «Адекватная реакция. По-русски это значит: "Вы нам — санкции, мы вам — эмбарго. Вы нам — заморозку активов, мы вам — запрет на вывоз всего, что вам нужно". Игра в одни ворота кончилась. Теперь бить будут с обеих сторон».)*

На фоне всего этого — политический кризис. Премьер-министр Японии только что выступил с экстренным обращением. Пообещал защиту инвесторам и стабильность рынков. Ему никто не верит.

*(Мысленно: «Защита. Стабильность. Слова. А на табло — всё красное. Люди теряют пенсии. Компании теряют миллиарды. Политики теряют лица. И никто не знает, чем это кончится».)*

Сейчас на бирже объявили технический перерыв до 14:00. Чтобы остановить панику. Но панику остановить нельзя. Она уже в головах.

За те полчаса, что я стою здесь, индекс Nikkei упал ещё на 5%. Российские активы обесценились на глазах. Компании теряют миллиарды. Люди теряют сбережения.

*(Мысленно: «А где-то в Москве, в Кремле, сидят люди и смотрят на это. И улыбаются. Потому что они знали. Они предупреждали. А теперь — получите. Война санкций — это война на уничтожение. И первый удар нанесли не мы».)*

Я попытался взять комментарий у представителя Минфина. Он отказался, только бросил на ходу: «Мы контролируем ситуацию». Контролируют. Ага. Как контролируют пожар, когда дом уже горит.

Дмитрий Шелест, Токио, специально для «Международных исследований».

*(Репортёр отключается, снимает наушник. Выдыхает. Смотрит на табло — там снова красные цифры. Мимо пробегает клерк с папкой, роняет бумаги, собирает, трясутся руки.)*

— Бля... — шепчет репортёр сам себе. — Это только начало.

*(Мысленно: «Интересно, а мои накопления в иенах ещё чего-то стоят? Или уже всё? Надо будет позвонить жене, предупредить, чтобы не покупала ничего. Хотя что предупреждать — она сама умнее. Просто страшно. За всех страшно».)*

Уходит с площадки, лавируя между бегущими клерками. В глазах — усталость, тревога и где-то глубоко — азарт. Потому что это его работа. Потому что такие моменты и делают репортёров легендами. Или инвалидами. Посмотрим.

**Сон. 150 IQ. Сиреневый светофор.**

Я стою на перекрёстке.

Это не мой город. Архитектура чужая — здания без окон, дороги без разметки, небо цвета старой бронзы. Но я знаю это место. Я был здесь тысячу раз. Во сне.

Перекрёсток пуст. Ни машин, ни людей. Только светофор. Трёхглазый, на тонкой ноге.

Горит красный.

Я смотрю на него и жду. Я всегда жду. Во сне время течёт иначе.

Красный сменяется жёлтым. Я делаю вдох. Жёлтый сменяется зелёным. Я делаю шаг.

Зелёный гаснет.

Загорается **сиреневый**.

Я замираю. Нога в воздухе. Смотрю на этот цвет. Чистый, спектральный. Такого не бывает в светофорах. Нигде не бывает.

— Интересно, — говорю я вслух.

Тишина. Светофор мигает. Раз. Два. Три. Ровно, как метроном.

Я анализирую. Красный — стой. Зелёный — иди. Жёлтый — внимание. Сиреневый — что? Ошибка системы? Сбой в матрице сна? Или...

Мысль обрывается.

Они начинают выходить из-за углов. Медленно, бесшумно. Люди. Много. Они идут к перекрёстку, не глядя друг на друга. Все смотрят на светофор.

Я узнаю их.

Вот женщина. Я вёл её дело пять лет назад. Убита. Вот мужчина. Покончил с собой в камере. Вот ребёнок. Девочка. Сбила машина. Я так и не нашёл водителя.

Они подходят и останавливаются рядом. Плечом к плечу. Я среди них.

— Вы здесь, — говорю я. Не вопрос. Констатация.

— Мы всегда здесь, — отвечает кто-то. Голос без тела.

— Почему сейчас?

— Сигнал.

Я смотрю на светофор. Он мигает сиреневым. Быстрее. Мой пульс подстраивается под ритм.

— Какой сигнал?

— Для тех, кто на границе. Кто ещё не перешёл, но уже видит.

— Я вижу?

— Ты видишь сиреневый. Другие не видят.

Я смотрю на людей вокруг. Они смотрят на свет. Спокойные. Мёртвые.

— Что мне делать? — спрашиваю.

— Думать.

— О чём?

— О том, зачем ты здесь. О том, что ты несешь. О том, готов ли ты.

— К чему?

— К переходу.

Я молчу. Смотрю на светофор. Сиреневый пульсирует. В ритме сердца. Моего сердца.

— Я не боюсь смерти, — говорю.

— Знаем. Поэтому ты здесь.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы ты решил. Жить или умереть — не главное. Главное — зачем.

Я смотрю на мёртвых. На их лица. Они не обвиняют. Не просят. Просто смотрят.

— Я сделал, — говорю. — Данные ушли. Правда выйдет.

— Не вся. Не до конца.

— Чего ещё?

— Ты знаешь.

Я знаю. Я всегда знал. Нужно имя. Последнее имя. Тот, кто заказал. Тот, кто до сих пор жив.

— Я не знаю, кто это, — говорю.

— Узнаешь. Если захочешь.

— А если не захочу?

— Тогда сиреневый погаснет. И ты никогда не узнаешь, куда идти.

Светофор мигает быстрее. Быстрее. Быстрее. Сиреневый заполняет всё. Небо, дома, людей. Всё становится сиреневым.

Я закрываю глаза.

---

Просыпаюсь рывком. Сердце колотится. Я в номере отеля. Нейтральная зона. Флешка под подушкой. За окном рассвет.

Смотрю на руки. Дрожат. Считаю пульс. Сто тридцать. Много.

Встаю, подхожу к окну. Открываю шторы. Солнце. Город. Жизнь.

Сиреневый свет остался во сне. Но вопрос остался со мной.

— Узнаешь, если захочешь.

Я достаю флешку. Смотрю на неё. Семь граммов пластика. Семь имён в совете. Трое мертвы. Трое в бегах. Один...

Один остался.

— Я узнаю, — говорю вслух. — Обещаю.

Свет за окном золотой. Солнечный. Обычный.

Но где-то в глубине сознания всё ещё мигает сиреневый.

Я иду дальше.

Аэропорт Ларнаки на второй день.*

Я стою у выхода на посадку. В руке — билет до Пекина через Дубай. Напарник смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Ты уверен? — спрашивает. — Без санкции? Начальник убьёт.

— Начальник убьёт, если я ничего не найду. А там, — киваю в сторону камер, где сидят двое русских, — тупик. Они пешки. Их сожрут через день.

— А в Пекине кто?

— Не знаю. Но звонок был оттуда.

*(Мысленно: «Звонок. Вчера, когда я сидел в кабинете. Телефон зазвонил, я взял, а там — молчание. Потом голос: "Приезжайте. Мы знаем, кто убил". И сбросили. Определитель показал Пекин. Всё. Больше ничего. Может, развод. Может, ловушка. Но выбора нет».)*

— Смотри, — напарник мнётся. — Если через сутки не выйдешь на связь, я...

— Что? В посольство пойдёшь? Китайское? Скажешь: наш детектив пропал, ищите?

— Ну...

— Не надо. Просто жди. Я сам.

Сажусь в самолёт. Взлетаем. Смотрю в иллюминатор. Кипр уходит вниз. Море, горы, отели. Где-то там — парк, где убили Рощина. Где-то там — двое русских, которые врут про скамейку. Где-то там — американский консул, который давит на суд.