Клетки судьбы

Оборачиваюсь.

Лысый белый как мел. Молодой смотрит на меня. В глазах — злость.

*(Мысленно, молодой: «Умный, сука. Ладно. Играем дальше. Адвоката. Молчать до адвоката. И ничего не подписывать».)*

— Я хочу адвоката, — говорит молодой.

— Конечно, — киваю. — Сейчас пригласим. А пока посидите подумайте.

Выхожу. В коридоре закуриваю. Подходит напарник:

— Ну что?

— Врут оба. Но один умный, второй дурак. Умный поведёт дурака. Будет давить на адвоката, на процедуры, на сроки. Дурак сломается через сутки.

— Думаешь, они убили?

— Не знаю. Но флешка — точно не случайно. Они знали, что несут. И знали, кому несут. В Москве кто-то ждал эти данные. Кто-то, кто заплатил.

— Консул США звонил опять. Требует доступ к задержанным. Говорит, данные имеют гриф.

— Какой гриф? Это ж медицинские исследования.

— Не знаю. Говорит, если утечка — международный скандал.

— Уже скандал. У нас труп в морге. А эти двое — пешки. Надо искать, кто заказал.

Тушу сигарету. Иду к себе. На столе — распечатки с флешки. Медицинские термины, графики, схемы. Ничего не понимаю. Но вижу одно слово, которое повторяется: «Гиппократ-2.0». И подпись внизу каждой страницы: «Конфиденциально. Только для участников программы».

Звонит телефон. Жена погибшего. Плачет, спрашивает, когда можно забрать тело. Говорю — скоро. Вешаю трубку.

Смотрю на фотографию Рощина. Хирург. Спасал людей. А кто-то его убил. За какие-то бумажки. За флешку. За данные.

Думаю: что там такого, ради чего убивают?

Ответа нет. Но будет.

**150

IQ

.Прохожий. **

Парк. Ночь.

Идут навстречу друг другу.

Вышел проветриться, пока компьютер занят. В парке темно, фонари горят через один. Освещение不均匀, тени падают неправильно.

В голове — персонаж, которого я моделю. На плече topology сломана, edge flow нарушен. Если не исправить, при анимации будет ошибка деформации. UV развертка тоже не готова — шеллы перекрываются, lightmap запечется с артефактами.

Навстречу — мужчина. Силуэт看不清. Руки в карманах — rig, наверное, кривой, анимация ходьбы дерганая.

Сближаемся.

Лицо. Текстуры низкого разрешения. Normal map нет. Глаза пустые — cornea не настроена, отражения отключены. Шейдер плоский.

— Эй, — говорит.

Звук глухой, без эха.

Подходит вплотную.

Рука дергается.

Чувствую удар под ребра. Холодный, резкий.

Смотрю вниз.

Рукоятка торчит. Черная. Из тела.

Мысль: «Нож. Collision geometry не сработала. Hitbox был слишком широкий».

Опускаюсь на землю. Сижу, спиной на дерево оперся. В боку мокро, тепло. Кровь темная в свете луны.

Мысль: «Надо было сузить hitbox. Оставил wide по умолчанию. Теперь critical hit».

Темнеет. Постепенно, как смена LOD. Детализация падает. Цвет уходит. Остается только силуэт.

Последняя мысль: «Auto-save был включен. Лид откроет сцену, увидит мою работу. Edge flow я поправил. Пусть апрувят».

Темно.

**Пекин. Третьи сутки после убийства. Офис без вывески.**

Я сижу в комнате без окон. Только стол, стул, компьютер. На стене — портрет председателя. Передо мной — человек в гражданском. Лицо спокойное, как у статуи. Говорит по-английски с лёгким акцентом.

— Вы детектив с Кипра. Мы знаем. Мы следили за вашим расследованием. У нас есть информация, которая может вас заинтересовать.

Я молчу. Жду.

— Виктор Рощин. Хирург. Работал по программе «Гиппократ-2.0». Вы знаете, что это за программа?

— Медицинские исследования. Опухоли мозга.

Человек улыбается. Едва заметно.

— Да. Медицинские. Но не только. Программа финансируется Пентагоном. Через подставные фонды. Официально — изучение онкологии. Неофициально — разработка препаратов, которые можно использовать по-другому.

— Как?

— Вы слышали про биооружие? Нет, не банальные штаммы. Точечное воздействие. Препараты, которые проникают через гематоэнцефалический барьер. Которые могут изменять сознание. Подавлять волю. Убивать без следа. Рощин работал над этим десять лет.

*(Мысленно, китайский агент: «Пусть думает, что мы раскрыли карты. На самом деле мы только начинаем. Этот детектив — пешка, но пешка иногда заходит туда, куда ферзь не может. Пусть идёт. Мы будем рядом».)**

Я смотрю на него. Лицо не читается.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть свои источники. Рощин хотел уйти из программы. Говорил коллегам, что не может больше. Что его исследования используют не для лечения. Он собирался дать показания. Передать данные журналистам. Или нам.

— Вам?

— Китай заинтересован в мире. Мы не хотим гонки вооружений в медицине. Мы хотели получить доказательства и передать в ООН.

*(Мысленно: «Или использовать против США в Совбезе. Или скопировать разработки и создать свои. Или просто не дать американцам монополию. Детективу это знать не обязательно».)*

— Кто его убил?

— Мы не знаем. Но мы знаем, кто заказывал. Американцы. Их агенты на Кипре. Профессионалы. Удар под ребра — их почерк. Чисто, быстро, без следов.

— А двое русских с флешкой?

— Пешки. Им заплатили, чтобы забрать данные и вывезти. Они не знали, что несут. Думали, медицинские документы, можно продать.

— Кто им заплатил?

Человек молчит. Смотрит на меня.

— Мы ищем. Но время поджимает. Американцы уже требуют экстрадиции. Если они получат этих двоих — мы никогда не узнаем правду. Данные исчезнут. Программа продолжится. Рощин умрёт зря.

Я встаю.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы знали. Чтобы не дали себя обмануть. Чтобы нашли убийцу. Настоящего. А не этих мелких шестёрок.

*(Мысленно: «И чтобы через тебя передать информацию в прессу. Чтобы скандал вышел на международный уровень. Чтобы США пришлось оправдываться. Игра только начинается, детектив. А ты — фигура на доске».)*

Я иду к двери. Останавливаюсь.

— Если это правда... Почему вы сами не вмешаетесь? Не заявите официально?

Тишина. Потом голос:

— Потому что тогда будет война. А мы не хотим войны. Мы хотим справедливости. Идите. Работайте. Мы будем на связи.

Выхожу. На улице — Пекин. Солнце, шум, люди. В руках — флешка, которую дал китаец. На ней — документы Рощина. Те, что не попали на Кипр. Те, что объясняют всё.

Или не объясняют. Или это подстава. Или правда.

Я не знаю.

Но теперь я знаю, куда копать.

---

**Ночь. Отель в Пекине.**

Лежу на кровати. Смотрю в потолок. В голове — китаец, его слова, его улыбка.

*(Мысленно, детектив: «Наебать пытается? Или правду говорит? Китайцы так просто не раскрываются. Значит, им это выгодно. Значит, у них есть интерес. Но какой? Остановить США? Получить доступ к данным? Или просто стравить всех и смотреть?»)*

Звонит телефон. Напарник с Кипра:

— Тут новости. Американцы давят на суд. Хотят забрать русских сегодня. Говорят, есть договорённости.

— Держи их. Мне нужно два дня.

— Не получится. Судья под давлением. Завтра решат.

Кладу трубку. Смотрю на флешку. Вставляю в ноутбук. Файлы. Медицинские термины. Графики. И одно письмо. Личное. На русском. Открываю.

«Мама, я не могу больше. То, что они заставляют делать, — это не медицина. Это убийство. Я хочу всё рассказать. Боюсь, что не успею. Если со мной что-то случится, знай: я пытался остановить это. Целую. Витя».

Дата — две недели назад.

Сижу. Смотрю в экран.

*(Мысленно: «Витя, бля. Ты пытался остановить. А они остановили тебя. Первыми».)*

Закрываю ноутбук. За окном — Пекин. Огни, небоскребы, миллионы людей. Где-то среди них — китаец, который ждёт моего звонка. Или не ждёт. Или уже знает, что я сделаю.

Я не знаю, кому верить.

Но знаю одно: утром лечу обратно. И буду копать. Пока не докопаюсь. До правды. Или до могилы.

**200

IQ

.Прохожий.**

Парк. Ночь.

Идут навстречу друг другу.

Вышел пройтись после шестнадцатичасовой смены. Только что закрыли глиобластому, лобная доля, доступ через прецентральную извилину. Опухоль инфильтрировала мозолистое тело, пришлось работать на грани функционально допустимого. Интраоперационный нейромониторинг показал сохранность речевых зон Брока — слава богу, пациент разговаривал всю операцию. Но по моторным вызванным потенциалам был момент, когда я подумал, что пережали питающий сосуд. Гемостаз сделали идеально, но дренаж оставил под вопросом — после закрытия твердой мозговой оболочки давление могло измениться. На утро надо смотреть КТ, исключать отек или гематому.

Темно. Фонари тусклые. Сетчатка адаптируется медленно — в операционной освещение другое, лампы Zeiss дают 50000 люкс, а тут даже уличного освещения недостаточно для нормальной остроты зрения.

Навстречу — мужчина. Примерно 40-45 лет. Походка асимметричная — возможно, компенсаторный механизм при скрытой неврологической патологии, либо просто усталость. Руки в карманах — поза закрытая, психологический дискомфорт или агрессивный потенциал. Зрительный контакт отсутствует — взгляд в асфальт, значит, либо глубоко погружен в свои мысли, либо намеренно избегает встречи глазами. Зрачки в темноте не оценить, но положение головы — легкий поворот влево — может указывать на доминантность правого полушария в обработке информации.

Сближаемся.

Дистанция сокращается до двух метров. Я инстинктивно оцениваю траекторию его движения — не отклоняется, идет прямо. Либо не видит меня, либо игнорирует. В норме люди при встречном движении на узкой дорожке смещаются вправо. Он не смещается.

Метр.

— Эй, — голос хриплый, без модуляций, похоже на дисфонию — либо курит, либо было микроинсульт в анамнезе, поврежден возвратный нерв.

Я поворачиваю голову. Смотрю в лицо. Асимметрия носогубных складок? В темноте не видно. Глаза — белки чистые, склер без инъекции, значит, не алкоголик, печень в порядке. Но зрачки — расширены. Мидриаз. Либо темнота, либо симпато-адреналовая реакция — стресс, агрессия, возможно, психостимуляторы.

Он подходит вплотную. Рука выходит из кармана. В руке — предмет. Блестит. Металл. Длина лезвия — сантиметров 15-20, судя по рефлексу. Колющее оружие.

Движение.

Я вижу траекторию — снизу вверх, под реберную дугу. Цель — печень или селезенка. Опытный удар. Не первый раз.

Чувствую вход. Холод, потом жжение. Лезвие проходит через кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Перфорация брюшины — ощущение резкое, как разрыв. Дальше — паренхима. Печень. Кровотечение в брюшную полость.

Я смотрю вниз. Рукоятка торчит из правого подреберья. Проекция — сегмент VI печени по Куино. Портальная зона. Если задет крупный сосуд — летальность высокая.

Мысль: «Гемоперитонеум. Объем кровопотери — первая секунда — около 100-150 мл. Дальше — минус 50 мл в секунду. Сознание — 3-5 минут при таком темпе. Пульс — тахикардия, но пока не считаю. Давление упадет через 2 минуты. Геморрагический шок первой степени перейдет во вторую, потом необратимо».

Он уходит. Шаги удаляются. Я слышу ритм — левая, правая, левая. Хромоты нет. Значит, опорно-двигательный аппарат в норме. Для протокола.

Я опускаюсь на колени. Потом на бок. Лежу на земле. Рука машинально тянется к ране — пальпировать нельзя, занесет инфекцию. Хотя какая уже разница.

Мысль: «Тампонада раны — бесполезно, печень не прижать. Гемостаз только хирургический. До operating room — 20 минут минимум. С учетом вызова скорой — 30. Кровопотеря — 2 литра за это время. Летальность 100%».

В голове прокручиваю последнюю операцию. Там дренаж оставил под вопросом. Надо было написать в протоколе четко: удалить через 24 часа при отсутствии отделяемого. Ассистент молодой, мог не понять. Напишу сейчас — некому писать. Телефон в кармане. Достать? Рука не слушается.

Мысль: «Пациент с глиобластомой. Если у него отек после закрытия ТМО — вклинение. Ассистент один не справится. Надо было дежурить оставить кого-то из ординаторов. Не оставил. Переложил ответственность. Как сейчас».

Темнеет. Периферическое зрение отключается первым — падает перфузия затылочных долей. Центральное еще держится. Вижу ветки. Луну. Луна как операционная лампа, только свет холодный, без спектра нужной температуры.

Последняя мысль — четкая, как показания монитора: «Оперировать надо было быстрее. Кровопотеря меньше. И дренаж контрольный поставить. И этого мужика — по походке я сразу понял, что-то не так. Надо было обойти стороной. Не обошел. Теперь сам пациент».

Темно.

**Прямой эфир. Телеканал «Международные исследования». Студия в Лондоне.1.**

Ведущая в студии поправляет микрофон, смотрит в камеру, на экране логотип и надпись «Марс: 10 лет колонизации»:

— Добрый вечер. Мы продолжаем серию репортажей, посвящённых десятилетию постоянного присутствия человека на Марсе. Сегодня у нас уникальная возможность выйти на прямую связь с Красной планетой. На связи — командир международного экипажа научной станции «Олимп-1», космонавт-исследователь Алексей Корсаков. Алексей, добрый вечер! Вы в эфире телеканала «Международные исследования». Как слышно?

---

**Кадр: репортёр сидит в аппаратной лондонской студии. Перед ним монитор с изображением космонавта. На репортёре наушники, в руке ручка, перед ним блокнот. Лицо сосредоточенное, серьёзное. Он кивает, хотя космонавт его не видит.**

— Слышно хорошо, спасибо. Алексей, мы рады вас приветствовать. Расскажите нашим зрителям: как проходит обычный день на Марсе? Чем сейчас занята ваша группа?

*(Мысленно: «Четыре минуты задержки сигнала. Невероятно. Голос идёт прямо с Марса. Я разговариваю с человеком, который находится на другой планете. Это же исторический момент. Надо записывать каждое слово».)*

Космонавт на экране замер, потом через паузу начал говорить про ровер в кратере Гюйгенс, про изотопы, про термальные источники. Репортёр слушает, быстро записывает в блокнот.

*(Мысленно: «Кратер Гюйгенс. Ровер нашёл породы с необычным изотопным составом. На Земле такие породы формируются только в присутствии термальных источников. Значит, на Марсе была горячая вода. А где горячая вода — там могла быть жизнь. Гениально. Просто гениально. Эти люди каждый день делают открытия, которые перевернут науку».)*

Ведущая в студии задаёт следующий вопрос, репортёр слышит её голос в наушнике, читает по бумажке, но уже с искренним интересом:

— Алексей, расскажите нашим зрителям: чем именно сейчас занимаются учёные на Марсе? Какие главные задачи стоят перед всеми десятью поселениями?

*(Мысленно: «Десять поселений! Десять! А я ещё помню, когда только первое запускали. И теперь у них целая сеть станций. Наука, геология, биология, физика — они работают по всем направлениям. Настоящие герои. Не то что мы тут, в тёплых студиях».)*

Космонавт начал рассказывать про геологию, биологию, физику. Репортёр записывает, иногда поднимает глаза на экран, смотрит с восхищением.

*(Мысленно: «Они изучают, как формировалась планета. Ищут следы жизни. Изучают космос. И всё это за двести миллионов километров от дома. В условиях радиации, холода, замкнутого пространства. А он говорит так спокойно, будто это обычная командировка. Какая сила духа!».)*

Космонавт упомянул углерод-12. Репортёр оживился, крупно записал в блокнот, подчеркнул двумя линиями.

*(Мысленно: «Углерод-12 в концентрации, которая на Земле почти всегда указывает на биологическое происхождение! Они нашли следы жизни! Ну, почти нашли. Ещё тесты нужны. Но это же сенсация. Через год мы узнаем, что на Марсе была жизнь. Я до этого доживу. Мои дети будут это изучать в школах».)*

Ведущая спрашивает про координацию между поселениями. Репортёр смотрит в блокнот, видит вопрос, читает с искренним любопытством:

— Алексей, а как организовано взаимодействие между всеми десятью станциями? Вы обмениваетесь данными? Работаете над общими проектами?

*(Мысленно: «Десять станций, учёные из разных стран, а работают как единый организм. Русские, американцы, китайцы, европейцы — все вместе. Если бы на Земле так же, мы бы давно все проблемы решили. Марс объединяет людей. Это так правильно, так красиво».)*

Космонавт отвечает про стратостат, про китайцев с оболочкой, про француза с креплениями, про американцев со скотчем. Репортёр слушает и улыбается.

*(Мысленно: «Китайцы сделали оболочку, француз переделывает крепления, американцы предлагают решение. И всё это ради науки. Ради того, чтобы запустить стратостат на пятьдесят километров и взять пробы атмосферы. Если найдут метан — ещё одно доказательство жизни под поверхностью. Каждый день, каждый час они приближают человечество к великому открытию. А я сижу здесь и просто слушаю. Мне так повезло».)*

Ведущая задаёт личный вопрос. Репортёр внутренне замирает — это самое важное.

— Что вы чувствуете, глядя на Марс каждый день? Привыкли? Или всё ещё захватывает дух?

*(Мысленно: «Пожалуйста, скажи правду. Скажи, каково это — жить на другой планете. Я хочу понять. Я хочу почувствовать хоть немного того, что чувствуешь ты».)*

Космонавт замер на секунду, потом начал говорить про иллюминатор, про красный песок, про небо цвета тёмного шоколада на закате. Репортёр слушает, и у него самого перехватывает дыхание.

*(Мысленно: «Красный песок... Небо цвета тёмного шоколада... Он видит это каждый день. Каждый день! А я тут жалуюсь на дождь в Лондоне. Какая же это, наверное, красота. И он не привык. Он говорит, что смотрит реже, но когда смотрит — понимает, что они там не просто так. Конечно, не просто так. Они там ради всех нас. Ради будущего».)*

Космонавт заканчивает, передаёт привет всем, кто мечтает увидеть марсианский горизонт, отключается. Репортёр снимает наушники, сидит несколько секунд неподвижно. В глазах блеск.

*(Мысленно: «Связь закончена. Я только что говорил с человеком, который живёт на Марсе. Который каждый день смотрит на небо цвета шоколада и ходит по красному песку. Который ищет следы жизни за миллионы километров от дома. Это был лучший эфир в моей жизни».)*

Репортёр встаёт, снимает микрофон, подходит к звукорежиссёру:

— Спасибо, ребята. Вы это слышали? Мы только что говорили с Марсом. С настоящим Марсом. Невероятно.

Выходит в коридор, достаёт телефон. Смотрит на сообщение от редактора: «Углерод-12 — следи. Если подтвердят — готовь большой материал». Улыбается, убирает телефон в карман. Идёт к выходу, смотрит в окно на серое лондонское небо.

*(Мысленно: «Там, на Марсе, сейчас закат. Красный песок, тёмное небо. А у нас тут дождь. Но ничего. Мы тоже часть этого. Мы рассказываем об этом людям. Мы делаем историю».)*

Выходит на улицу под мелкий дождь, поднимает воротник. Лицо мечтательное, счастливое. Он верит. Каждому слову.

**Прямой эфир. Телеканал «Международные исследования». Студия в Лондоне.2.**

Ведущая в студии, сдержанный деловой стиль, на экране логотип канала и надпись «Марс: 10 лет колонизации»:

— Добрый вечер. Мы продолжаем серию репортажей, посвящённых десятилетию постоянного присутствия человека на Марсе. Сегодня у нас уникальная возможность выйти на прямую связь с Красной планетой. На связи — командир международного экипажа научной станции «Олимп-1», космонавт-исследователь Алексей Корсаков. Алексей, добрый вечер! Вы в эфире телеканала «Международные исследования». Как слышно?

---

**Кадр: космонавт стоит в узком техническом отсеке, за его спиной пульты управления, экраны с данными, иллюминатор, за которым — бескрайняя красная равнина под неестественно тёмным небом. Лицо спокойное, но в глазах — лёгкая усталость человека, который уже забыл, что такое нормальный сон.**

Связь устойчивая, слышу вас хорошо. Я нахожусь в лабораторном модуле станции «Олимп-1». Это старейшее поселение на Марсе, именно отсюда десять лет назад началась международная программа изучения планеты. Сейчас нас здесь шестеро: двое русских, американец, китаец, немка и француз. Работаем круглосуточно, в три смены.

*(Мысленно: «Господи, опять этот студийный свет в глазах. Четыре минуты задержки, они там увидят это только через четыре минуты. А я здесь уже стою и жду их следующего вопроса. Ладно, привык. Работаем».)*

Сегодня у нас важный день. Только что получены данные с ровера, который работает в кратере Гюйгенс. Он нашёл выходы коренных пород с необычным изотопным составом. На Земле такие породы формируются только в присутствии термальных источников. Если это подтвердится, мы получим первое прямое доказательство того, что на Марсе была гидротермальная активность — а значит, были все условия для зарождения жизни.

*(Мысленно: «Кратер Гюйгенс, чёрт бы его побрал. Три года туда посылали роверы, и ничего. А теперь, когда у меня заканчивается смена, — пожалуйста. Новые данные. Теперь ещё полгода анализа, отчётов, видеоконференций. Домой хочу. Хотя какой дом — модуль номер три с койкой и фотографией жены на магните».)*

Ведущая:

— Алексей, расскажите нашим зрителям: чем именно сейчас занимаются учёные на Марсе? Какие главные задачи стоят перед всеми десятью поселениями?

Мы работаем по трём направлениям. Первое — геология. Мы пытаемся понять, как формировалась эта планета, почему она потеряла атмосферу и воду. Второе — биология. Ищем следы жизни, прошлой или настоящей. Третье — физика. Марс — идеальная платформа для изучения космоса. Здесь нет такой атмосферы, как на Земле, нет радиопомех.

*(Мысленно: «Заученный текст. Сто раз уже говорил. Они хотят слышать про великие открытия, а не про то, что у нас третью неделю не работает туалет в блоке "Б" и китаец ругается с немкой из-за очереди в душе. Наука, конечно, важна. Но быт — это то, что реально здесь убивает».)*

Конкретно сейчас моя группа работает с анализатором изотопов углерода. В пробах из кратера Езеро мы нашли углерод-12 в концентрации, которая на Земле почти всегда указывает на биологическое происхождение. Не прямое доказательство жизни, но сильнейший маркер. Если следующие тесты покажут такие же результаты, через год мы сможем заявить: жизнь на Марсе была.

*(Мысленно: «Углерод-12. Красиво звучит. А по факту — микроскопические цифры на экране, от которых болят глаза. И мысль, что где-то там, в Вашингтоне или Москве, сидят чиновники и решают, дадут ли нам funding на следующий год. Если не дадут — сворачиваем программу. И все эти углероды к чёрту».)*

Ведущая:

— Звучит невероятно! А что насчёт других поселений? У вас есть координация с ними?

Конечно. Все десять станций работают по единой программе. «Нью-Хьюстон» занимается атмосферой, «Тяньвэнь» — глубинным бурением, «Европа» — биологией. Мы обмениваемся данными ежедневно. Сейчас, например, готовим совместный проект по запуску стратостата. Он поднимется на пятьдесят километров и возьмёт пробы верхних слоёв атмосферы. Если там найдутся метан и его соединения, это будет ещё один аргумент в пользу того, что под поверхностью что-то живёт.

*(Мысленно: «Стратостат. Китайцы обещали сделать оболочку ещё месяц назад. Сделали, но лопнула при тесте. Теперь француз переделывает крепления, матерится по-своему, а американец предлагает просто "замотать скотчем". Интернационал, блин. Но без них никак — у китайцев лучшие датчики, у американцев софт, у нас — расчёты. Если этот шарик не взлетит, полгода работы насмарку».)*

Ведущая:

— Алексей, спасибо большое. И последний вопрос, скорее личный: что вы чувствуете, глядя на Марс каждый день? Привыкли? Или всё ещё захватывает дух?

Знаете, когда я только прилетел, я каждое утро подходил к иллюминатору и просто смотрел. Часами. Это не передать словами — красный песок, скалы, небо цвета тёмного шоколада на закате. Сейчас, спустя полтора года, я смотрю реже. Но когда выпадает свободная минута и я вижу это... понимаете, это не просто планета. Это вызов. Это напоминание, что мы здесь не просто так.

*(Мысленно: «Захватывает дух? Да меня тошнит от этого красного цвета. Полтора года одного и того же пейзажа. Дома, в Подмосковье, сейчас, наверное, снег. Белый, чистый, пахнет яблоками. А здесь — пыль, камни и радиация. Но сказать им это? Нет. Они должны видеть героя. Герой не ноет. Герой смотрит в будущее».)*