Громов. Маска потрошителя. Том 2

Инна Шереметева

Громов. Маска потрошителя. Том 2

Часть III: Крах иллюзий

Сусанна

В тесном дворе лупанария собралась большая толпа. Жандармы, прикрикивая, теснили любопытных от места трагедии. Сусанна, растрёпанная и напуганная, стояла возле дверей парадной и тёрла ладонями щёки.

Она смотрела на всех распахнутыми, полными ужаса глазами и беспрестанно что-то шептала, раскачиваясь из стороны в сторону.

Савелий втёрся в толпу и, проталкиваясь через плотные ряды, вытягивал шею, силясь увидеть тело. Хотя он истово молился на бегу по дороге из трактира, чуда не произошло.

С ужасом и мукой он смотрел на Полину, распростёртую на снегу. Нагая, наспех прикрытая чьим-то пальто, девушка лежала в неестественной позе, будто сломанная кукла с вывернутыми под немыслимым углом конечностями, на которых багровели синяки и кровоподтёки. Голова запрокинута, обнажая глубокий, рваный разрез на шее. Её мутный невидящий взор был обращён в небо. Белые хлопья густо роились над телом, попадая в раскрытые глаза.

Снег вокруг тела пропитался кровью, разметавшиеся светлые волосы причудливо обрамляли лицо. Кто-то превратил её последние минуты в сущий ад.

Громов с напряжением всматривался в мёртвое лицо девушки, ощущая тупую давящую боль в груди. Кто-то из зевак грубо толкнул его плечом, пробираясь поближе к телу, но Громов даже не шелохнулся. Ноги точно вросли в землю.

Он стоял, будто окаменевший, пока не почувствовал, как мороз сжимает голову ледяными тисками. Громов только сейчас заметил, что всё это время сжимал в кулаке шапку, и, стряхнув с неё снег, машинально нахлобучил на голову.

— Что стряслось-то, мил человек? — поинтересовался у него запыхавшийся паренек из новоприбывших.

Вместо Громова ответил старик с желтушным лицом и седой всклокоченной бородой:

— Да девку продажную с окна спустили. Ножом по горлу — р-раз, — дед чиркнул ребром ладони по шее, — и лети, пташка, в небеси.

— Э-э, что ж вы так недобро-то, отец! — парень осуждающе посмотрел на деда. — Жалко ведь, совсем дитё.

— Все мы Иисусовы дети, — прошамкал дед, кутаясь в облезлый воротник. — А ежели Господь не попустит — ни один волос с головы не упадёт без Его воли. Стало быть, судьба ей такая уготована. Гляди, лежит, разнагишалась, буркалы её бессовестные… Тьфу, срамота!

— Отец, лучше прикуси язык, не срамись! — оборвал словоохотливого деда парнишка.

— Трудно смолчать, когда вот она – жисть, во всей её красе. А что?! Всё справедливо, и энта получила по заслугам, наказал Господь.

Дед красноречиво выпучил глаза на бездыханное тело и, пробормотав непристойное ругательство, сплюнул сквозь зубы.

— Дайте вы ему по башке кто-нибудь! — раздался возмущённый голос маленькой, опрятной, но бедно одетой женщины. — Разбойник старый! Ишь, расплевался! Ступай к своей бабке, коли сердца нет чужому горю посочувствовать.

— Чьему горю? Её что-ли? — дед ткнул заскорузлым пальцем на убитую. — Ей жалость моя без надобности. Жалеть ейных родителей надо. А где они? И знают ли, чем дочь на жизню промышляла? Или можа её пожалеть? — съязвил дед, кивая на Сусанну. — Убыток теперя держать будет, мор-рда бесовская, тьфу!

Старик ещё раз смачно сплюнул в сторону Сусанны и, сунув руки в карманы тулупа, ехидно воззрился на маленькую, опрятную женщину, ожидая встречных возражений.

Громов слушал перепалку с двойственным чувством: он отчаянно жалел Полину и проклинал себя за то, что не успел. А вдруг, не зайди он в трактир, не приспичь ему пропустить рюмку-другую, её ещё можно было спасти? Кто-то добрался до несчастной раньше него. Кто же?

Громов вспомнил слова Полины: «Нутром чую — я следующая...» Тогда он отмахнулся, сочтя гибель рыжей Любки трагической случайностью. Громов полагал, что убийца, напуганный собственным злодеянием, затаился и до конца дней будет вздрагивать от каждой тени. Или сам себя сдаст, не вынесет душевных мук. Лишение человека жизни — это прежде всего страшная кара для самого палача.

Савелий нахмурился, вглядываясь в кровавые пятна на снегу. Это содеял не сумасшедший, а холодный, расчетливый хищник, не знающий ни страха, ни сомнений. И он прёт напролом, не считаясь с последствиями.

Как сквозь туман до Савелия доносились голоса:

— И неча её жалеть!

— Э-эх, охальник старый! Поколотить тебя некому!

— А ведь красавица была, девушка-то…

— Больно рано Господь прибрал...

— Ай-яй-яй!.. Горе-то какое матери с отцом!

— А жила б праведно...

И только в маленькой опрятной женщине было что-то верное, строгое. Она единственная искренне огорчалась и по-матерински жалела бедняжку. Её доброе лицо было приятно Савелию. А остальные казались глупыми, недалёкими людьми, которые мелят языками попусту, не жалея Полины, не понимая её тяжкой судьбы. Им лишь бы вывернуть наизнанку чужую жизнь, осудить, растоптать и принизить то, что и без них низко и не требует дополнительного признания своей неумолимой мрачной сути.

Савелий взглянул на Сусанну. Она по-прежнему стояла в дверях. Страх и боль парализовали её черты, превратив лицо в маску итальянской комедии дель арте1. На карнавале в Венеции Савелий повидал много таких масок. И сейчас ему казалось, что Сусанна нацепила на себя одну из них. Маску Педролино2... Трагично изогнутые уголки губ и глаз. Персонаж, без меры винящий себя за проступки, которых никогда не совершал, и вследствие своей доброты и доверчивости часто оказывающийся обманутым. Хотя это описание в корне противоречило натуре Сусанны — расчётливой владелицы притона, в эту минуту её лицо напоминало именно эту маску.

Савелий на мгновение зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то увидел, что она плачет. Размазывая кулаками косметику, она оставляла на щеках грязные тёмные разводы; плечи её судорожно вздрагивали. Он знал, что мадам по-своему любила девушку. Сусанна разом потеряла и «золотого тельца» и единственное, по-настоящему близкое существо.

* * *

Сусанне было жаль Полину, она за эти годы привязалась к своей протеже. А ещё ей было нестерпимо жаль себя. В то время как на Смоленском рынке за пятьдесят копеек можно было купить двух курей, пяток яиц и три пшеничные франзольки, Полина приносила доход в тысячу рублей ежемесячно. Эта фантастическая сумма превращала Сусанну в значительную фигуру высшего света.

На средства, добытые в стенах лупанария, мадам покровительствовала искусствам: на её деньги ковали себе имена молодые талантливые художники, публиковались дерзкие писатели; она исправно наполняла императорскую казну налогами, и отдельной, внушительной статьей оплачивала обмундирование армии. В этом заключался необъяснимый парадокс: на деньги, добытые порочным путём, процветало искусство и крепла военная мощь державы.

Ей льстило сознание собственного веса в обществе, которое оставалось для хозяйки публичного дома закрытым и чужим, но в которое она страстно мечтала проникнуть. К тому же Сусанна регулярно усмиряла взятками и дорогими подарками городских чиновников.

Со смертью Полины в отлаженном механизме, питавшим столько жизней, лопнула главная пружина. Он в одночасье рухнул, оставив хозяйку один на один с грядущим разорением и страхом. Доходы заведения неминуемо снизятся, и с этим нужно было что-то делать. Снова искать протеже? Но девушки с подобной внешностью — редкая удача для хозяйки борделя. Тогда в Вильнюсе, встретив Полину, Сусанне просто повезло. Красоток такого масштаба в её борделе не было прежде и, скорее всего, не будет никогда. Горе Сусанны было неподдельно.

Желая в последний раз взглянуть на Полю, Громов шагнул вперед, оттесняя желчного деда движением локтя.

— Куды прёшь? — вскинулся старик, но наткнувшись на взгляд Савелия, счёл за благо умолкнуть.

Выбравшись из плотного кольца толпы, Громов сел неподалёку на лавку рядом с оборванным мужиком и закурил. Вокруг него беззвучно колебалась холодная белая мгла.

Вдруг ему показалось, будто Поля стоит совсем рядом и смотрит на него. Сейчас он обернётся, а там она… Он огляделся и наваждение рассеялось. Больше он никогда её не увидит. Надолго запомнятся её голубые живые глаза, пшеничные волосы и грустный смех. «Господи, Поля, кто сотворил это с тобой?!» — Громов незаметно смахнул слезу и уставился перед собой.

Как страшно сознавать, что он мог спасти девушку, придя на несколько минут раньше! Почему он не явился с самого утра, как и планировал? Что же он делал? Сначала катался, потом завтракал, потом… Потом до самого обеда нежился с Саломеей в постели. Громову пришло в голову, что всё это было словно на другой планете. Там, в «Лейпциге» — совершенно иная жизнь: шик, блеск, веселье и безоблачное счастье, не омрачённое проблемами. Разве у богатых они могут быть?

А здесь — мертвенный свет газовых рожков, желтушные стены тесных коридоров и затхлые лестницы, насквозь пропитанные грязью, дешёвыми духами и перегаром.

Хотя у Сусанки хватало денег на аренду роскошного особняка в любом квартале Москвы, закон не дозволял ей содержать дом терпимости на глазах у высшего света. Порок обязан прозябать на задворках, в декорациях, соответствующих его греховной природе. Здесь, на Якиманке, от Калужских ворот до Шаболовки, тянулись ряды унылых кирпичных и деревянных коробок, до отказа набитых бедным людом. Летом — пыль и вонь, зимой — пронизывающий до костей холод. Жандармы патрулировали здешние улицы по двое, а то и по трое, но даже эти меры не спасали жителей от вечного круговорота воровства, пьяных драк и бесславных смертей.

Обитатели этих углов — лакеи, прачки, извозчики и проститутки — существуют на грани человеческого достоинства, увязая в нищете и безысходности. Озлобленные и сварливые, они прожигают остатки дней в вечном угаре, чтобы в конце концов бесследно исчезнуть в поножовщинах, сгореть от сивухи или сгнить от срамных болезней. Для многих смерть становилась единственным избавлением от затянувшейся пытки.

Но всё-таки жизнь — великое благо, и было чудовищно, немыслимо умирать во цвете лет с перерезанным горлом… Замучил, истерзал и прирезал, как свинью.

Сунув руки в карманы, Савелий медленно побрёл прочь, унося в груди тяжёлое чувство. Виски стучали, снег колол лицо. Перед глазами плыла окровавленная, распластанная на снегу фигура. Он чувствовал непреодолимое желание найти и наказать убийцу.

Громов многое бы отдал хоть за намёк, хоть за крупицу сведений об этом человеке. Он попытался представить его — и на миг Савелию показалось, что земля уходит из-под ног. Нечто смутное, но пугающе близкое вдруг явилось из глубин сознания. Будто сквозь туман на него смотрело чьё-то давно знакомое лицо. Оно победоносно улыбалось и язвительно скалило зубы.

* * *

Саломея встретила его, обиженно поджав губы.

— Где так долго был?

— По делам ездил, — отозвался Савелий, не поднимая глаз.

— Господи, Савелий! На тебе лица нет! Что случилось?!

— Устал немного.

— Не ври! — Саломея встала прямо перед ним, преграждая путь. — Посмотри на меня! — вспыхнула она. — Я — твоя жена и имею право знать, где ты был и что случилось?

— Говорю же — устал, — Савелий попытался обойти её. — Пешком шёл два квартала, снег месил.

— А ты не умеешь врать, — княжна покраснела и вполголоса спросила:

— К шлюхам ходил?

— Ты в своем уме, Саломея?

— Дыхни!

— Что?!

— Дыхни на меня! — княжна вплотную приблизилась к мужу и, встав на цыпочки, стала ловить его дыхание. — Всё понятно! Водку пил!

— Пил! Так что?!

— А то! Эх, ты! Я его жду, а он... — Савелий увидел, как слёзы брызнули из прекрасных глаз Саломеи.

Княжна бросилась на кровать и зашлась в рыданиях, как ребёнок.

— Мэй, милая, ну что ты? Перестань, — голос Савелия прозвучал укоризненно и устало, — не до этого мне сейчас.

— А до чего тебе?! — она повернула к нему заплаканное, искаженное обидой лицо. — Бросаешь меня одну, пропадаешь Бог знает где, ещё и врёшь!

Савелий опустился на край кровати, пристально взглянул в её лицо и с некоторым сомнением произнёс:

— Хорошо. Я скажу. Один мой друг... Точнее, одна хорошая знакомая... Нет, не так…

Он уперся локтями в колени, обхватил голову руками и, взъерошив себе волосы, замолчал. Саломея затаила дыхание, не сводя с него пытливого взгляда.

— Какая еще знакомая? — выдохнула она, пытаясь прочесть ответ на его лице.

Что ей сказать? Что он годами обивал порог публичного дома ради одной гризетки? Что сегодня он шёл туда, чтобы выкупить её свободу, но нашел лишь изуродованный труп на грязном снегу? Картина вырисовывалась «превосходная». И ведь она угадала. Он действительно ходил к шлюхам. И пусть его мотивы были далеки от низменных страстей, факт оставался фактом — Савелий Громов только что вернулся из публичного дома.

Любой другой на его месте легко бы соврал и наплёл убедительной чепухи, но позволить себе говорить неправду любимой жене Савелий не мог, поэтому, скрепя сердце проговорил:

— Когда я бывал в Москве, я часто навещал одну... гхм... девушку. Не смотри на меня так. Да, она была из тех, кто торгует собой. И сегодня её убили.

— Не понимаю... — Саломея судорожно соображала, — так ты сегодня ходил к ней?

Савелий кивнул.

— Зачем?! — глаза княжны снова наполнились слезами.

— С единственной целью, помочь ей выпутаться из нелёгкого положения.

— Зачем, Савелий?! Зачем, я не понимаю?! Какое тебе до неё дело?! — в слезах кричала Саломея. — Тебе мало меня?!

Громов вздрогнул, точно от пощёчины.

— Милая, умоляю, перестань ради Бога! Ты же знаешь, кроме тебя мне никто не нужен. Как видишь, я не обманываю, не выкручиваюсь. Я сказал правду — да, я там был, но я хотел лишь помочь ей принять решение: или она уходит оттуда открыто, или тайно, совершив побег.

— Браво! Мой муж хотел устроить побег грязной шлюхе! — Саломея захлёбывалась слезами ревности и досады. — Ты — старый дурак! — злобно выкрикнула она. — Возомнил о себе чёрт знает что! Мы женаты несколько дней, а ты уже вмешиваешь в нашу жизнь продажных баб! Господи… Я убегу отсюда, я прямо сейчас сбегу к отцу! Правильно Максимов говорил папе, ты ходишь по притонам!

— Что ты сказала?

— Ничего! — Саломея осеклась, понимая, что сболтнула лишнего. Она вскочила с постели и заходила по комнате, сдерживая рыдания, готовые в любую секунду вырваться наружу.

— Что ты сказала?! Повтори!

Саломея упрямо молчала.

— Саломея! Не испытывай моё терпение. Я жду.

Княжна никогда не видела Савелия таким грозным. Она знала, что он ничего дурного ей не сделает, но тучи в его глазах требовали, что лучше бы ей повиноваться и всё сказать. Саломея подняла на него заплаканные глаза.

— За несколько дней до свадьбы к нам зашёл Алексей Иваныч. И я подслушала у папиного кабинета, как он говорил, будто ты в Москве тайно посещаешь шлюх, — её голос сорвался, а нижняя губа мелко задрожала, — и что в Жиляево у тебя есть женщина с двумя детьми. Папа не поверил, но Максимов совал ему какие-то бумаги, чтобы убедить.

— Всё понятно, — Громов глубоко вздохнул, глаза его налились кровью. Он стал похож на разъярённого быка, и Саломея по-настоящему напугалась.

— Если ты не передумала сбегать к родителям — собирайся, — отрывисто бросил он. — Наш поезд уходит через три часа.

Не оборачиваясь, Савелий вышел из номера, с грохотом захлопнув дверь.

Нелли

Сани снова остановились на Тверской, у лупанария. Тело давно увезли в морг, кровавое пятно соскребли и забросали свежим снегом. Зеваки разошлись — спектакль окончен, смотреть больше не на что. Лишь трое мальчишек возились у сарая, да какой-то замухрышка в лохмотьях застыл посреди двора, пересчитывая медяки на ладони.

Савелий вошёл в подъезд, быстрыми шагами пересёк узкий вестибюль и поднялся по знакомой лестнице. В нос неприятно ударил запах сала и мочи. Мимо по коридору прошёл полицейский надзиратель, подозрительно вглядываясь в его лицо. «Наверное, девок опрашивают», — подумал Савелий.

Он стучал кулаком и ногами в комнату Сусанны, но дверь была заперта и, казалось, внутри никого нет.

— В часть её увезли, — бросила Савелию густо накрашенная девица, возникшая из соседней комнаты. На вид ей было от силы лет двадцать.

— Давно?

— Час назад. Может, к утру и отпустят. В прошлый раз, когда Любашу ухлопали, её сутки в кутузке держали. А, может, я могу помочь? — девица натянула профессиональную улыбку, но Савелий не обратил на неё никакого внимания. — Эй, оглох что ли? Говорю, пожалуйте со мной, отдохнём!

Громов внимательно посмотрел на неё:

— Вашу подругу сегодня убили. Это вас не останавливает? Хотя бы для приличия воздержались на день.

— Ха! А кто за меня поденные Сусанке внесёт? Ты что ли? — она уставилась на Савелия с вызовом. — И никакая она мне не подруга!

Девица сплюнула на грязный пол, почти под ноги Савелию, и прислонилась к стене, бесстыдно выпятив едва прикрытую грудь.

Стыд и жалость боролись в жиляевце, когда он смотрел на размалёванную девушку. Всякий, кто имеет хоть малейшее представление о жизни в домах терпимости, знает, как стремительно и бесповоротно гаснут здесь любые проявления человечности. С каждым днём несчастные опускаются всё ниже и всё меньше рассчитывают вернуться к честной жизни, проклиная свою судьбу. Строго судить их нельзя. И эта девица была тем погибшим созданием, которое окончит дни своей молодости в этой трущобе.

Рядовые девки теснились в душных каморках, да коротали время в общей зале с охрипшим пианино. Мадам панически боялась побегов: окна во всём здании были зарешёчены, а выходить на улицу без присмотра пансионеркам строжайше запрещалось. Лишь избранные кокотки имели право на подобие светской жизни. Полина принадлежала к их числу, а эта девица стояла рангом куда ниже. Поэтому она с такой злобой отзывалась об убитой.

— Как звать тебя? — спросил Громов.

— Нелли, а что?

— Это твоё настоящее имя?

— Чёрта с два я скажу тебе настоящее, — презрительно скривила губы барышня.

Она назвалась именем, под которым пять лет назад её зарегистрировала Сусанна. Нелли несколько раз удавалось сбегать отсюда, но ищейки мадам настигали беглянку и волокли обратно.

В конце концов, она поняла, что бежать без документов бессмысленно, лучше оставаться на месте и сидеть смирно. Шпики Сусанки доходчиво вбили ей в голову, что если её поймает полиция, впереди лишь арест и казённые розги. А здесь — да, она лишается свободы, но к чему нужна такая свобода? Разве так уж хорошо жилось ей до этого? Дома — мать-алкоголичка и голодные сестрёнки, а в этом месте по крайней мере кормят досыта, в комнате тепло, а вместо обносков хоть и казённое, но нарядное тряпьё. Да и работа, честно сказать, не вызывает отвращения. Может потому, что ей пока не попадались старые мерзкие развратники?

Девушка без стеснения оглядывала Громова с головы до ног. Интересно, каков в любви этот статный мужчина? Он так пронзительно смотрит, что у неё по всему телу забегали мурашки. Может, ей сегодня повезёт... Она не один раз видела его выходящим от Полины. Забыть такого красавца невозможно. Поля как-то обмолвилась, что это её постоянный гость.

В конце коридора скрипнула дверь, и из дальней комнаты выскользнула тонкая девичья фигурка. Фиолетовое платье в ярко-жёлтый горох нелепо обтягивало её детские формы. Светлые, почти как у Полины, волосы завиты крупными локонами и наспех собраны на затылке. На вид ей нельзя было дать и шестнадцати лет. Она прошла мимо них не мигая, с застывшим выражением лица — видно, она была сильно напугана.

— Окся! Стой, ты куда? — окликнула её Нелли.

Девушка вздрогнула и обернулась.

— Водички испить…

— Тебя допрашивали?

— Да, — Окся нервно сглотнула. — Шпик у меня в комнате, — понизив голос, добавила она.

— Что ты ему сказала?

— Н-ничего… — девушка замотала головой.

— Ладно, иди пей.

Савелий проводил Оксю взглядом.

— Что, приглянулась? — ревниво спросила Нелли.

Громов промолчал. Окся напомнила ему Полину. При виде столь юной особы, волею судьбы угодившей в капкан, ему хотелось силком вырвать её оттуда. И сейчас он чувствовал сильное желание догнать девочку и узнать, как она здесь оказалась, где её родители и хочет ли она на волю?

Нелли оборвала его мысли:

— Ты к Сусанке зачем ломился?

— По делу.

— Насчёт Польки?

— Какая разница, — Громов собрался уходить. Скоро поезд, нужно было собирать вещи.

Нелли видела, что этот человек сильно отличается от завсегдатаев лупанария, искавших в женщинах лишь преходящее удовольствие. Он нравился ей. Такие мужчины — большая редкость.

— А я тебя знаю, — протянула она с напускной развязностью. — Ты ведь только к Польке шастал. И Сусанка тебе нужна, чтобы докопаться, кто твою подружку угрохал.

Савелий уставился на девицу. А она не так проста, как кажется. Нелли была совершенно не во вкусе жиляевца, но он не мог не отметить её выгодных черт: тёмные глаза смотрели живо и проницательно, каштановые волосы с едва уловимым медным отливом мягко вились на концах. И хотя губы, на вкус Савелия, были несколько тонковаты, изящные линии скул и подбородка наделяли лицо девушки некоторым благородством.

— Что ты про это знаешь? — спросил он.

— Ничего, — она хитро прищурилась, изучая его реакцию. — А может, и знаю.

Вдруг, на что-то решившись, она скомандовала:

— Пошли.

Громов колебался долю секунды.

В тесной каморке было душно, но окна растворять запрещалось — тепло слишком быстро уходило из комнат, а дрова нынче дороги, нужно было экономить. Сусанна экономила на простых девушках.

Без лишних церемоний Савелий приступил к расспросам:

— Нелли, что тебе известно о смерти Полины?

Девушка стояла у трюмо и лениво водила расчёской по волосам.

— Как, по-твоему, я красивая? — казалось, она не слышала его вопроса.

— Красивая, — отрезал Громов. — Но послушай. Кажется, ты позвала меня не за этим. Давай по существу. Я тороплюсь, у меня поезд в семь часов...

— Подождет твой поезд, — она продолжала любоваться собой. — А мог бы такой как ты... хоть капельку, хоть самую малость, полюбить такую, как я?

Савелий начал терять терпение.

— Нелли, прошу, расскажи, что тебе известно?

— О-о... — разочарованно протянула она, отложив гребень. — С тобой скучно.

Она села на кровать и Савелию на миг показалось, что она никогда не заговорит. Он ждал.

— Знаешь, а у меня был парень, — начала Нелли. — Снимал комнатку здесь, неподалёку...

Громов нетерпеливо вздохнул, и девушка наградила его сердитым взглядом.

— Тебе не интересно?

— Мне интересно, но давай после, после. Времени нет, понимаешь?

— А когда — после? Ты уйдёшь, и мы больше не увидимся. А у меня душа ноет.

Лицо девушки дрогнуло, побледнело, её качнуло в сторону, и еле слышным шёпотом она сказала:

— Я любила его. Такие милости оказывал, пальцем не смел тронуть, не то что козлы, которые сюда шастают.

— Как же ты попала сюда?

— Отчим постарался… Сначала сам избавил меня от того, чем так дорожит любая девица, а потом под друзей пьяных подкладывал, деньги за это брал. И вот я здесь.

— А парень что же?

— На каторге. Убил Фёдора и осудили на пятнадцать лет.

— Кто это — Фёдор?

— Отчим. Он, гад, запачкал меня всю. — Нелли отвернулась к окну. — Лучше б меня вместо Польки.

Нелли и сама не поняла, что это с ней вдруг случилось. Хотела разыграть загадочность, удивить тем, что ей известно, завлечь, а то и вовсе соблазнить. А вместо этого — дала слабину, размякла. Ей нестерпимо захотелось излить душу этому благородному господину. Она интуитивно угадывала его натуру: глубокую, надежную, лишённую всякого коварства.

Едва в её безрадостной и пустой жизни мелькнул этот человек — мимоходом, случайно, — как в ней проснулось отчаянное желание довериться ему. Он был из другого мира: залитого светом, спокойного, полного ярких красок, куда ей никогда не сыскать дороги. И всё же противостоять искушению она не смогла. Ради ничтожной толики его тепла она, не задумываясь, отдала бы себя на целый год под суровый надзор монахинь ордена Кармелиток.

Её не выстраданное горе на миг породнило с ней Громова, он почувствовал к ней жалость. Но сострадая, он ни на секунду не забывал, зачем пришёл сюда.

— Нелли...

— Сейчас, — она смотрела в окно и беззвучно плакала, вспоминая свою прежнюю чистую жизнь. — Тебя в коридоре увидела и знаешь, словно поверила, что не всё ещё потеряно.

Громов промолчал. События сегодняшнего дня давали о себе знать, плечи словно налились свинцовой тяжестью, было тяжело стоять. Он, как ни странно, понимал её мысли и порывы израненной души. Ему хотелось разубедить её, заставить забыть пережитое несчастье и поверить, что не все дороги закрыты и зло не повсеместно, но он очень устал, а разговоры по душам требовали огромных внутренних сил.