Не ты

«Вот, — сказал он. — Молодец. Завтра ещё дам. Луиза сказала, курсом надо. Недельку хотя бы».

Я кивнул. Допил кофе. Кофе был настоящий. Не вода. Не жжёный сахар. Настоящий. Тридцать рублей. Из кафе через дорогу. Миша платил. Я не предлагал разделить. Он не предлагал. Просто приносил. Каждый день. Как должное. Как часть работы. Как часть того, что мы — свои.

А таблетка таяла под языком. И я думал.

Луиза. Из соседнего отдела. За углом. Мандарины. Я её видел. Два раза. Три. Не больше. В коридоре. У принтера. Она проходила мимо, кивала. Я кивал в ответ. Всё. Ни слова. Ни вопроса. Ни «как дела». Просто кивок. И запах мандариновой кожуры, если она шла из своего кабинета.

И вдруг — таблетка. И вдруг — тебе нужнее. И вдруг — передай Нилу.

Откуда она знает, что мне нужнее? Мы не разговаривали. Ни разу. Ни про работу, ни про жизнь. Ни про что. Она не знает, как я сплю. Не знает, бледный я или нет. Не знает, ем ли я, пью ли, хожу ли на обед. Она сидит за углом. За стеной. В своём кабинете, где три женщины и один мужчина и где пахнет мандаринами. Откуда она видит?

И почему не Мише? Миша тоже бледный. Миша тоже не спит — он сам говорил, жена со сковородкой, Кнопка лает, три ведра помидоров. Миша тоже усталый. Но таблетка — мне. Именно мне. Не Мише. Не себе. Мне.

И почему через Мишу? Почему не подошла сама? В коридоре. У принтера. Сказала бы: «Нил, на, выпей. Ты плохо выглядишь.» Три секунды. Я бы взял. Я бы не отказался. Но нет. Через Мишу. Как посылку. Как пакет документов. Передай. Подпиши. Не читай. Я проверил.

Они разговаривали. Обо мне. Миша и Луиза. За стеной. За углом. В кабинете, где пахнет мандаринами. Миша сказал: «Нил какой-то бледный.» А Луиза сказала: «На, дай ему. Ему нужнее». И Миша взял. И принёс. И протянул. На ладони. Как конфету. Как пенку. Дуй, дуй, не торопись.

Они обсуждают меня. За моей спиной. В кабинете, куда я не хожу. В отделе, где я не сижу. Говорят про меня. Про то, как я выгляжу. Про то, бледный ли я. Про то, сплю ли. Про то, ем ли. И решают. Кому нужнее. Кому дать. Кому передать.

Я допил кофе. Поставил стаканчик на стол. Крышка была кривая, кофе подтекал, на картоне расплылось бурое пятно. Я смотрел на пятно. Думал.

Может, и нет. Может, я придумываю. Может, Луиза просто добрая. Может, мандарины — это не заговор, а мандарины. Может, таблетка — магний. Может, Миша не обсуждал меня с ней. Может, она сама подошла, сама сказала, сама дала. Без Миши. Без разговора. Без «ему нужнее». Может, Миша пересказал криво. Может, я криво услышал. Может.

Но таблетка была на его ладони. Не на её. На его. И он сказал «Луиза дала». Не «Луиза подошла и дала». Не «Луиза попросила передать, потому что ты рядом сидишь». А — «Луиза дала. Просила передать. Тебе нужнее».

Тебе нужнее. Три слова. Которые значат: мы знаем, что с тобой. Мы видим. Мы решили. Мы выбрали тебя. Не Мишу. Не себя. Тебя. Потому что ты бледный. Потому что ты не спишь. Потому что ты подписываешь не читая. Потому что ты удобный. Потому что ты свой.

Я глотнул. Таблетка ушла. Горло першило. На языке осталась горечь. Меловая. Сладковатая. Как та бумага под ножкой стула. Как кровь, которая засохла на подушечке пальца.

«Спасибо, — сказал я. — Передай Луизе. Спасибо».

«Передам, — сказал Миша. — Она рада будет. Она вообще добрая. Мандарины всем таскает. Не только тебе. Не подумай».

Не подумай. Он сказал «Не подумай». Значит, я мог подумать. Значит, есть что думать. Значит, он знает, что я могу подумать. И сказал заранее. Чтобы я не подумал. Чтобы не думал. Чтобы глотал и не думал. Как подписывал и не читал. Как верил и не спрашивал. Глотай. Не думай. Не парься. Я проверил. Я рядом. Дверь не заперта.

Миша встал. Забрал пустой стаканчик. Свой, полный, отпил. Посмотрел на часы. Те самые, на кожаном ремешке, с белым циферблатом. Сказал: «Ладно. Мне пора. Там бумаги ещё. Пакет собрать до трёх. Ты иди, не жди».

И пошёл. Обратно. В свой кабинет. Дверь напротив. Не заперта. А я сидел. И на языке горечь. И в голове — два слова. Тебе нужнее.

И я не знал, что хуже. Что они правы и мне правда нужнее. Или что они решили за меня, что нужнее, и даже не спросили.

Верёвка скрипнула.

Я открыл глаза. Комната. Свет. Тело. Тень на ножке стула. Записка на тумбочке. Палец засох, стянут, не кровит. Я сидел. Руки на коленях.

Луиза. Мандарины. Таблетка. Тебе нужнее.

Я смотрел на тело. На ступни. На серые носки. И думал: а если это не магний. А если это не витаминки. А если Луиза не просто добрая. А если мандарины — это не мандарины. А если они все. Миша. Луиза. Валентина Петровна. Все. В одном кабинете. За одним столом. С мандаринами и таблетками. И я сижу посередине. И глотаю. И подписываю. И не читаю. И не спрашиваю. И ем котлету. И думаю: Всё нормально. Всё штатно. Завтра будет как сегодня.

А завтра — не будет.

Потому что завтра — ещё одна таблетка. И ещё одна папка. И ещё одна подпись. И Миша на краю стола, ноги свешены, ботинки новые, блестящие. И улыбка. И «Не парься». И «Я рядом». И «дверь не заперта».

И я глотаю. Каждый день. Утром. В обед. Миша протягивает — я глотаю. Не думая. Не спрашивая. Магний. Для сна. Луиза покупает, мне отдаёт. Тебе нужнее. Курсом. Недельку. А потом ещё. И ещё.

И спать стал — не лучше. Хуже. Сон плотный, чёрный, без снов. Провал. Вечером лёг — утром встал. И между ними ничего. Ни мысли. Ни образа. Ни бабушки, ни слив, ни пенки. Ничего. Чернота. Как телефон разряженный. Экран чёрный. И не включишь, пока не воткнёшь кабель.

А кабель я не втыкал. Ни телефонный. Ни свой.

Глава 4. Куриный суп

Стук.

Не громкий. Не кулаком. Костяшками. Два раза. Пауза. Ещё раз. Так стучат люди, которые не уверены, что им откроют, но обязаны попробовать.

Я не шелохнулся. Сидел. Руки на коленях. Палец — тот, порезанный — уже не кровил, просто стянут, белёсый по краю. Записка на тумбочке. Тело, что так же висит у меня в комнате.

Стук повторился. Три раза. Подряд. Увереннее.

— Нил? Нил, ты там?

Голос женский. Не молодой. С хрипотцой, с той характерной сипотцой, которая бывает у людей, курящих на балконе по утрам, зимой, в халате, тапках на босу ногу. Голос из-за двери, общего коридора.

Я знал этот голос. Не сразу. Не как имя. Как звук. Как гул трубы за стеной в шесть утра. Как шарканье тапок по линолеуму этажом выше. Как запах жареного лука, который заползает под дверь в семь вечера, хочешь ты или нет.

Людмила. Сорок третья квартира. Через стенку.

Я не двигался.

— Нил, я знаю, что ты дома. Свет в окне горел ночью. Я видела.

Свет горел ночью. Значит, она смотрела. Значит, она видела окно. Значит, она стояла у своего окна, в халате, с сигаретой, и смотрела на моё. И видела свет. А потом — не видела. Утром. Днём. Неделю, до ближайшей ночи.

Я не отвечал. Не потому что не хотел. Потому что не знал, что сказать. Что говорят человеку, когда у тебя в комнате висит тело? «Здравствуйте, Людмила, всё хорошо, просто тут небольшой беспорядок, не обращайте внимания»? «Минутку, я сейчас, только уберу»?

Тишина. Я слышал её дыхание за входной дверью. Тяжёлое. Носом. И ещё что-то — шуршание. Пакет. Целлофановый. Она держала пакет. Я слышал, как он мнётся под пальцами.

— Нил. Я неделю тебя не слышу. Ни шагов. Ни воды. Ни телевизора. Ничего. Я уж думала, ну, мало ли. Уехал. К маме. Или в командировку. А ночью вижу, свет-то горел. Позавчера и вчера не горел. И сегодня не горит. А ты —

Пауза. Шуршание пакета.

— Я суп сварила. Куриный. С лапшой. Думаю — занесу. Ты молодой, да ещё и один тут. Не ешь, наверное.

Суп. Куриный. С лапшой. Она сварила суп, принесла в пакете. В целлофановом. В кастрюльке, наверное, обёрнутой полотенцем, чтобы не остыл. Стоит за дверью, в халате и тапках. С супом. А за дверью — я. А за мной на бельевой верёвке висит человек.

Я встал.

Не быстро. Не рывком. Встал, как встают после долгого сидения в кресле у стоматолога — затёкшие ноги, колени, которые не сразу понимают, что от них хотят. Кровать скрипнула. Пружина. Одна. Та, что у изголовья, слева. Я её знал, она скрипела каждый раз, когда я садился. Каждый раз, когда ложился. Каждый раз, когда ворочался ночью.

Я пошёл к двери. Направо. От кровати — направо. Три шага. Четыре. Пол липкий. Линолеум вздувшийся. Тапок нет. Я босиком. Холодно. Пальцы ног цепляются за линолеум, за его шершавую, пузырчатую поверхность.

Когда я дошёл до входной двери, то увидел ручку. Холодную. Металлическую. Ручка дешёвая, круглая, с облупившимся хромированным покрытием, под которым она проступает жёлтая, латунная. Я взялся за неё. Пальцы легли на металл.

И остановился.

За дверью — Людмила. С супом. С пакетом. С хриплым голосом и недельным беспокойством. А я — в домашнем белье. Босиком. С засохшей кровью на пальце. И за спиной у меня — комната. В которой пахнет. Не пылью. Не линолеумом. Другим. Сладковатым. Тем самым. Который я уже не замечал. Который стал фоном. Который — как гул холодильника. Есть и есть. А она — заметит. Она придёт, понюхает и заметит.

— Нил? Ты там? Открой. Я не зайду, я только кастрюльку поставлю.

Не зайдёт. Кастрюльку поставит. На порог. Уйдёт. Не надо открывать полностью. Щель. Узкую. Чтобы кастрюльку просунуть. Чтобы не видно было. Чтобы она не заглянула.

Но запах.

Я посмотрел вниз. На себя. Домашнее бельё. Серое. Растянутое. На футболке пятно — не то чай, не то что-то другое. Не помню, когда менял. Не помню, когда стирал. Пахну я, наверное, соответственно. Но это — ладно. Это — человек не мылся неделю. Бывает. Это не то. Не тот запах.

Но запах из комнаты. Она почувствует. Если открыть — почувствует.

— Нил, ты чего? Мне через дверь разговаривать? Я немолодая, мне стоять тяжело.

Я повернул замок. Щёлкнул. Цепочка. Я не снял цепочку. Оставил. Дверь открылась на ширину ладони. Я увидел жёлтый свет. Лампочка, стены в цветочек. Коврик у её двери, с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», вытертый, с проплешиной посередине.

И она.

Людмила. Шестьдесят. Может, пятьдесят восемь. Халат — бордовый, в белый горох, с поясом, завязанным на два узла. Тапки — розовые, пластиковые, с дырочками для вентиляции. Волосы — седые, короткие, уложены, как укладывают женщины, которые каждое утро ходят в парикмахерскую при ЖЭКе. Триста рублей. Укладка каждый день. На лице — морщины, но не те, что от возраста. Те, что от прищура. От того, что всю жизнь смотришь внимательно. На соседей. На подъезд. На то, кто вошёл, кто вышел, кто в три ночи свет не гасит.

В руках — пакет. Целлофановый, с логотипом. В пакете — кастрюля. Маленькая. Литра на два. Крышка обёрнута полотенцем. Вафельным. В синюю клетку.

Она посмотрела на меня. В щель. На цепочку. На мой палец — засохший, белёсый. На босые ноги. На футболку с пятном.

— Господи, Нил. Ты на кого похож.

Не вопрос. Констатация. Как врач говорит: «Ну, голубчик». Не ждёт ответа. Просто отмечает. Фиксирует.

— Здрасьте, Людмила.

Голос мой. Хриплый. Сухой. Как бумага, которую комкают. Я не говорил неделю. Или больше. Связки не работали. Слова выходили плоские, без объёма.

— Здрасьте. — Она не улыбнулась. Смотрела. В щель. За моё плечо пыталась. Я видел. Глаза её — серые, мелкие, быстрые — метнулись вправо. Влево. Пытались зацепить. Увидеть. Комнату. Что за мной. Что там.

Я стоял так, чтобы закрыть. Плечом. Корпусом. Щель узкая, но она могла увидеть край окна. Кровать. Тумбочку. Но не то. Не левее. Не ближе к окну. Не верёвку. Не ноги. Не серые носки.

— Ты не ел сколько? — спросила она. Не «как дела». Не «что случилось». Конкретно. Практично. Ты не ел сколько.

— Не помню.

— Не помнит он. — Она покачала головой. Пакет зашуршал. Кастрюля звякнула. — На. Держи. Куриный. С лапшой. Я утром сварила. Горячий ещё. Поешь. Не благодари.

Она протянула пакет в щель. Пакет не проходил. Цепочка не давала. Щель была — ладонь. Пакет — шире.

— Снимите цепочку, Нил. Я не зайду. Поставлю и уйду.

— Не надо. Я возьму.

Я потянул пакет. Пальцами. Двумя. Как бумажку из-под стула. Пакет цеплялся за край двери. За цепочку. За металлическую скобу. Я тянул. Людмила держала. Пальцы у неё были крепкие. Короткие.

Пакет прошёл. Кастрюля ткнулась мне в живот. Тёплая. Тяжёлая. Дна не чувствовалось. Жидкость плескалась. Пахло курицей. Лапшой. Укропом. Нормальным. Живым. Едой.

И за этим запахом — тот. Сладковатый. Из комнаты. Из-за моей спины. Я стоял и держал кастрюлю, и два запаха мешались. Курица и укроп. И — то. Густое. Приторное. Как переспелые фрукты, оставленные на подоконнике в августе. Как мусорное ведро, которое забыли вынести на три дня.

Людмила унюхала. Едва. Носом. Коротко. Не демонстративно. Просто — воздух втянула. И замерла. На полсекунды. На секунду.

— Нил. А что у тебя там? Пахнет как-то.

— Мусор. Не вынес. Забыл.

Она посмотрела на меня. В щель. В глаза. Долго. Три секунды. Четыре. Я не моргал. Не отводил взгляд. Смотрел. Усталый человек. Который не вынес мусор. Который не ел неделю. Который в домашнем белье и босиком. Которому не до мусора. Которому ни до чего.

— Мусор, — повторила она. Не поверила. Но не стала давить. Кивнула. — Вынеси. Завтра. Не надо копить. Воняет. Соседи жалуются.

Никто не жаловался. Она не звонила в управляющую компанию. Не писала заявление. Не ходила по квартирам. Она просто сказала: соседи жалуются. Потому что так легче. Не «Я чувствую». А «Соседи». Безлично. Не ко мне. К кому-то. К тем, кто за стеной. К тем, кто не я.

— Вынесу. Завтра.

— Завтра. — Она повторила. Как эхо. Как проверку. Завтра — значит, ты будешь. Завтра — значит, не сегодня. Завтра — значит, живой.

Она стояла. Не уходила. Переминалась с тапка на тапок. Пакет пустой болтался в руке. Целлофан шуршал.

— Нил. А ночью. Я слышала.

Я не ответил.

— Стук. Громкий. Как будто упало что-то. Тяжёлое. И голос. Не твой. Мужской. Коротко. И потом — тишина. Я в стенку постучала. Ты не ответил. Я подумала — ладно. Может, телевизор. Может, телефон. Но голос был не из телевизора. Голос был тут. Рядом. За стенкой.

Тишина. Коридор. Лампочка гудела. Тихо. На одной ноте. Как комар. Как трансформатор. Гудела и гудела.

— Может, телефон, — сказал я.

— Может. — Она не стала спорить. Но смотрела. Не в глаза. На цепочку. На щель. На то, что за щелью. На моё плечо, за которым — комната. — А ты один?

Вопрос. Простой. Бытовой. А ты один. Как спрашивают: а ты обедал. А ты шапку надел. А ты один. Не подозрение. Не допрос. Забота. Тяжёлая, неуклюжая, пахнущая куриным супом и сигаретным дымом. Забота чужого человека, который живёт за стенкой и слышит, как ты не ходишь. Не моешься. Не включаешь воду. Не открываешь кран. Не скрипишь кроватью. Не живёшь.

— Один, — сказал я.

Она кивнула. Медленно. Не убеждённо. Но кивнула. Приняла. Не потому что поверила. Потому что устала стоять. Потому что тапки пластиковые, а пол в коридоре бетонный, холодный. Потому что ей шестьдесят и у неё колени.

— Ладно. Поешь. И вынеси мусор. И позвони матери. Она, наверное, волнуется.

— Позвоню — сказал я.

— Позвонит он. — Она махнула рукой. Развернулась. Тапки шлёпнули по бетону. Халат качнулся. Бордовый. В белый горох. Она пошла. Три шага. Четыре. К своей двери. К коврику с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». К замку. К цепочке.