Избранная

Она закрыла глаза и позволила клинку раствориться, растаять в воздухе, вернуться в то небытие, из которого он был рожден, вернуться в ту пустоту, откуда она его призвала. Клинок исчез, оставив после себя лишь легкое серебристое сияние, которое быстро погасло, рассеялось, растворилось, как утренний туман под лучами солнца, как сон при пробуждении. Магия внутри нее утихла, свернулась клубком, затаилась, успокоилась, готовая пробудиться в любой момент, когда это потребуется, готовая вырваться наружу по первому зову. Так было всегда, сколько она себя помнила, столько, сколько она осознавала себя существом, обладающим этой силой. Магия была частью ее — такой же неотъемлемой, как дыхание, как биение сердца, как ток крови по венам, как мысли в голове. Но она также помнила, помнила очень хорошо, помнила по урокам наставников, что магия может быть проклятием, что дар может обернуться наказанием, что сила, которой она обладала, была не только благословением, но и бременем, тяжелым, изнурительным бременем, которое ей предстояло нести всю жизнь, до самой смерти.

Айрин обошла деревню в поисках выживших, хотя в глубине души, в том самом уголке, где еще теплилась надежда, уже знала, что не найдет никого, что ее поиски обречены на провал. Их не было, потому что мародеры сделали свою работу на совесть, не пощадили никого, не оставили ни одной живой души, которая могла бы рассказать о том, что здесь произошло, которая могла бы свидетельствовать, которая могла бы оплакать мертвых. В одном из полуразрушенных домов, где огонь не успел уничтожить все, она нашла женщину, прижимавшую к груди мертвого младенца, и их лица были спокойны, умиротворены, словно смерть пришла к ним во сне, словно они просто уснули и не проснулись, словно они избежали страданий, которые выпали на долю других. В другом — старика, упавшего с вилами в руках, и его лицо было искажено яростью, а не страхом, что говорило о том, что он хотя бы пытался сопротивляться, пытался защитить свой дом и свою семью, пытался умереть достойно, пусть и безуспешно. Остальные, видимо, даже не успели понять, что произошло, что за беда обрушилась на их головы, что за звери ворвались в их мирную, размеренную жизнь, что за кошмар наяву поглотил их всех.

Она остановилась на краю деревни, у старого каменного колодца, который каким-то чудом уцелел среди всеобщего разрушения, среди этого хаоса из огня, крови и пепла. Вода в нем была замутнена золой и кровью, но Айрин все равно зачерпнула ладонью и выпила — горькую, пахнущую гарью и смертью, пахнущую концом всего. Ей было все равно, потому что вода есть вода, и тело требует свое, независимо от того, что чувствует душа, независимо от того, что творится в сердце. Она выпила еще, умыла лицо, смывая с кожи пепел и чужую кровь, смывая следы боя, смывая напоминания о том, что она сделала, и почувствовала, как холодная влага немного проясняет мысли, отгоняет усталость, которая начинала накапливаться в мышцах, в костях, в самой глубине ее существа.

В потайном кармане ее плаща, зашитом с внутренней стороны, надежно скрытом от посторонних глаз, лежал небольшой кристалл-передатчик, заряженный магией и настроенный на связь с крепостью, на связь с командованием, на связь с теми, кто отдавал ей приказы. Она достала его, сжала в кулаке, чувствуя его прохладную, гладкую поверхность, и сосредоточилась, направляя тонкий ручеек энергии в камень, пробуждая его к жизни. Кристалл потеплел, запульсировал в ладони, отзываясь на ее прикосновение, и через несколько мгновений в ее сознании прозвучал голос — сухой, бесстрастный, лишенный каких-либо эмоций, принадлежащий дежурному офицеру крепости, который, вероятно, сидел сейчас в своей башне, окруженный картами и донесениями, следя за обстановкой на границе.

— Докладывай, — прозвучало в ее голове, и это было не звук, а скорее мысль, переданная на расстояние, четкая и ясная, как будто говоривший стоял рядом, как будто он был в ее собственной голове.

— Задание выполнено, — так же сухо и безэмоционально ответила Айрин, — мародеры уничтожены в полном составе, шесть человек, выживших нет, сопротивление оказано минимальное. Деревня Ясеневый Лог полностью разрушена, гражданское население уничтожено до моего прибытия, спасать было некого, выживших не обнаружено.

— Принято, — ответил голос после короткой паузы, — возвращайся в крепость, командование ожидает твоего доклада. Держись подальше от основных дорог, в том районе замечены разъезды восточной армии, они могут представлять угрозу. Соблюдай осторожность.

Кристалл остыл, связь прервалась, и Айрин убрала его обратно в потайной карман, туда, где он лежал всегда, готовый к использованию в любой момент, готовый связать ее с крепостью, готовый передать приказ или донесение. Она бросила последний долгий взгляд на то, что осталось от Ясеневого Лога, на эти обугленные руины, на эти разбросанные, остывающие тела, на этот пепел, который ветер уже начинал разносить по окрестностям, стирая последние следы того, что здесь когда-то жили люди, любили, страдали, мечтали. Она не знала этих людей, никогда здесь не была, не знала их имен и лиц, не знала их историй и судеб, и все же что-то внутри нее — глубоко-глубоко, почти незаметно, в том самом уголке души, который она считала давно умершим, давно атрофировавшимся, давно потерянным, — сжалось в тугой, болезненный комок, напоминая о том, что она все еще человек, что она все еще способна чувствовать. Она подавила это чувство, раздавила его, как учили в ордене, как делала это уже бесчисленное количество раз, и повернула на запад, туда, где за холмами и лесами, за реками и долинами, за бесконечными просторами ждала крепость, ставшая ее домом, ее пристанищем, ее тюрьмой.

Путь предстоял неблизкий — два дня пешком через дикие, малонаселенные земли, где легко было встретить и дикого зверя, и отряд противника, и нечто более опасное, чем то и другое вместе взятое, нечто, о чем ходили легенды, о чем шептались у костров, о чем не принято было говорить вслух. Айрин шла быстрым, размеренным шагом, не останавливаясь и не замедляясь, потому что ее учили экономить время и не тратить его на бесполезные привалы, потому что каждая минута промедления могла стоить жизни, потому что скорость часто была важнее силы. Лес вокруг был тихим, настороженным, словно сама природа замерла в ожидании чего-то ужасного, словно деревья и кусты, камни и ручьи чувствовали приближение беды, которая была больше, чем просто война, больше, чем просто смерть, больше, чем просто конец человеческой жизни. Ветви деревьев переплетались над головой, образуя мрачный, почти непроницаемый полог, сквозь который едва пробивался дневной свет, и от этого казалось, что идти приходится в вечных сумерках, в каком-то потустороннем, призрачном мире, где нет ни дня, ни ночи, ни времени, ни пространства, где все сливается в единое серое пятно.

Она думала о задании, о мародерах, о деревне, о том, что что-то в этой истории не сходится, что-то было неправильно, что-то не давало ей покоя, как заноза, засевшая глубоко под кожей, как осколок стекла, который невозможно вытащить. Наемники действительно редко уничтожали целые поселения без приказа, это было невыгодно, это было опасно, это привлекало ненужное внимание властей, это могло навлечь на них гнев тех, кто был сильнее. Грабить — да, убивать — случалось, особенно если жертвы сопротивлялись или если командир отряда был особенно жесток, но стирать деревню с лица земли, не оставляя даже пленных, не беря ничего, кроме того, что можно унести, — это было странно, неправильно, подозрительно, это противоречило самой природе наемничества. Словно они не просто хотели наживы, а выполняли чей-то приказ, чей-то план, чью-то волю, о которой сами, возможно, не знали, которую сами не понимали. Но чей? И зачем? Кому могла понадобиться эта деревня? Какой смысл был в ее уничтожении?

В ордене ее не учили задавать лишние вопросы, не учили сомневаться в приказах, не учили искать скрытые мотивы, не поощряли излишнюю любознательность. Ей давали задание — она его выполняла, быстро, точно, без лишних размышлений, без колебаний, без сомнений. Но Айрин всегда была любопытной, всегда хотела понять, всегда стремилась докопаться до истины, иэто любопытство не раз доводило ее до беды, не раз заставляло ее переступать границы дозволенного, не раз вызывало недовольство наставников, которые считали, что воин должен подчиняться, а не размышлять. Со временем она научилась скрывать его, как и многое другое, научилась быть идеальным инструментом — послушным, точным, бесстрастным, не задающим вопросов, не выражающим сомнений. Но внутри, под этой вышколенной оболочкой, под этой броней дисциплины и подчинения, под этой маской безразличия, все еще жила девочка, которая хотела знать, почему мир устроен так, а не иначе, почему люди убивают друг друга, почему она должна убивать, почему ее жизнь принадлежит не ей, а ордену, который воспитал ее, как воспитывают боевого пса, как выращивают оружие, как создают инструмент.

К вечеру первого дня пути она вышла к реке, которая лениво, неторопливо несла свои темные, почти черные воды через лес, огибая валуны и поваленные стволы, прокладывая себе путь сквозь тысячелетия. Здесь, на берегу, росли старые раскидистые ветлы, чьи длинные, гибкие ветви склонялись к самой воде, почти касаясь ее поверхности, образуя естественное укрытие, почти шатер, надежно скрывающий от посторонних глаз, от ветра, от дождя. Айрин решила остановиться здесь на ночь, потому что идти дальше в темноте было опасно, а силы, несмотря на кажущуюся бесконечность, были не безграничны, и тело требовало отдыха, требовало передышки, требовало хотя бы короткого сна. Она развела небольшой костер, стараясь, чтобы дым был как можно менее заметным, используя сухие ветки, которые почти не давали дыма, и села у огня, вытянув уставшие ноги и привалившись спиной к шершавому, теплому стволу старой ветлы.

Она сняла перчатки, кожаные, потертые, с металлическими вставками на костяшках, и отложила их в сторону. Ее руки были тонкими, но сильными, с длинными, изящными пальцами и коротко остриженными ногтями, не знавшими никаких украшений, кроме мозолей от постоянных тренировок с оружием. На левой ладони, прямо в центре, красовался шрам — неровный, похожий на паутину, расходящийся тонкими лучами от точки в самом центре, словно молния, застывшая в коже, словно трещина на льду, словно карта неведомых земель, начертанная невидимой рукой. Айрин не помнила, откуда он взялся, не помнила, как получила его, не помнила ничего из своего детства до того момента, как оказалась в ордене, до того момента, как начала новую жизнь. Сколько она себя помнила, шрам был всегда, был частью ее, как цвет волос, как цвет глаз, как магия, текущая в жилах, как ее способность убивать. В ордене говорили, что она получила его в детстве, до того как попала к ним, но это все, что им было известно, все, что они могли или хотели ей сказать, все, что они считали нужным ей сообщить.

Иногда шрам болел, тупо и ноюще, словно внутри него что-то жило, что-то шевелилось, что-то пыталось выбраться наружу. Иногда он чесался, как заживающая рана, как кожа, под которой растет новая плоть. А иногда — очень редко, может быть, раз в несколько месяцев, — он пульсировал, как сердце, как маленькое второе сердце, бьющееся в ладони, и это ощущение было самым странным и самым тревожным из всех. Именно это ощущение Айрин почувствовала сейчас, когда сидела у костра, глядя на пляшущее пламя и слушая, как ветер шелестит листьями над головой, как река шепчет свои древние песни, как ночь опускается на землю.

Она медленно перевела взгляд на ладонь и замерла, потому что шрам слабо светился, испуская едва заметное белое сияние, ритмичное, пульсирующее, как биение пульса, как дыхание спящего существа, как отблеск далекой звезды. Нет, ей не показалось, это было реально, это происходило на самом деле, это было физическое явление, которое невозможно было объяснить простым утомлением или игрой света, игрой воображения, обманом зрения. От шрама исходило это сияние, это странное, неземное свечение, которое, казалось, шло изнутри, из самой глубины ее существа, из того места, где таилась ее магия. Айрин сжала ладонь в кулак, и свечение погасло, исчезло, словно его и не было, но пульсация осталась — глубоко внутри, в кости, в крови, в самой сердцевине ее существа.

Она встала, подошла к реке и опустила руку в холодную воду, надеясь, что низкая температура поможет унять это странное ощущение, но пульсация не утихала, продолжая биться в ладони, как запертое в клетке сердце. Айрин закрыла глаза, пытаясь понять, что это такое, пытаясь проанализировать это ощущение, как ее учили анализировать любое новое явление. Раньше такого не было, никогда, ни разу за все шестнадцать лет, что она себя помнила. Шрам болел, иногда ныл перед бурей или в полнолуние, но никогда не светился и не пульсировал, как будто пытаясь ей что-то сказать, как будто пытаясь привлечь ее внимание к чему-то важному, чего она пока не понимала.

Что-то изменилось, и это изменение пугало ее больше, чем она готова была признать.

Она вытащила руку из воды и снова осмотрела шрам, внимательно, придирчиво, как осматривала бы рану незнакомца. Ничего нового — та же паутина, та же форма, те же линии, расходящиеся от центра. Но внутри что-то происходило, какая-то энергия, чуждая и одновременно пугающе знакомая, пробуждалась, ворочалась, искала выход, словно зверь, почуявший приближение весны после долгой зимы.

Айрин нахмурилась, и на ее гладком, юном лице проступила тонкая морщинка между бровями. Она не привыкла бояться, не позволяла себе этого чувства, считала его слабостью, недостойной воина ордена. Но сейчас, стоя в сгущающейся темноте у реки, с пульсирующим шрамом и непонятной, иррациональной тревогой, сжимающей грудь, она впервые за долгое, очень долгое время ощутила нечто, подозрительно похожее на страх. Это было непривычно, это было неправильно, это было... по-человечески, а она давно перестала считать себя полностью человеком.

Это чувство не ушло и к утру, сколько она ни пыталась от него избавиться, сколько ни убеждала себя, что это всего лишь усталость, всего лишь последствие трудного боя, всего лишь игра воображения. Айрин почти не спала — она сидела у догоревшего костра, завернувшись в плащ, прислушиваясь к ночным звукам и к собственному телу, которое вело себя так, словно готовилось к чему-то важному и страшному. Пульсация то затихала, то возобновлялась, словно прилив и отлив, словно дыхание неведомого существа, и каждый раз, когда она возвращалась, Айрин казалось, что она слышит шепот — далекий, невнятный, на самой границе восприятия, на самом пределе слышимости. Она не могла разобрать слов, не могла понять, мужской это голос или женский, не могла даже с уверенностью сказать, что это вообще голос, а не игра воображения, но сам факт этого шепота пугал ее больше, чем любой враг, больше, чем целая армия, больше, чем сама смерть.

С первыми лучами рассвета, пробившимися сквозь листву, она продолжила путь, заставляя себя идти быстрее обычного, словно пытаясь убежать от того, что преследовало ее, хотя и знала, что от себя не убежишь. Лес постепенно редел, уступая место холмистой равнине, поросшей вереском и колючим кустарником, и идти стало легче, хотя ветер здесь был сильнее, и он постоянно трепал ее белые волосы, бросая их в лицо. Вдалеке, на горизонте, уже виднелись зубчатые стены крепости — серые, неприступные, вросшие в скальный массив, словно выросшие из самой горы, словно бывшие ее естественной частью, а не творением человеческих рук. Крепость ордена называлась Грозовой Утес, и это имя подходило ей как нельзя лучше, потому что она действительно была подобна утесу, о который разбиваются волны вражеских атак, а грозы над ней случались так часто, что это стало местной легендой. Она возвышалась над окрестностями, как страж, как часовой, как последний оплот цивилизации на границе с дикими, неосвоенными землями, откуда приходили только беды и войны.

Айрин шла по выжженной солнцем тропе, петляющей между холмами, и ветер, казалось, разговаривал с ней на языке, который она почти понимала, но не до конца. Она знала, что в крепости ее ждут, ждут с докладом, с оценкой, с новым заданием, потому что так было всегда, сколько она себя помнила, и так будет всегда, пока она дышит. Орден воспитывал воинов, и она была одной из лучших, одной из самых перспективных, одной из тех, кому прочили большое будущее — если, конечно, она выживет, если не сломается, если не погибнет в одном из бесчисленных заданий, которых у нее было уже больше, чем она могла сосчитать.

Шрам снова запульсировал, когда она подходила к воротам, и на этот раз пульсация была настолько сильной, что Айрин пришлось остановиться и переждать приступ, сжав ладонь в кулак и прижав ее к груди. Боль была уже не тупой, а острой, режущей, словно кто-то вонзал ей в ладонь раскаленную иглу и медленно проворачивал ее. Она стиснула зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки, и сжала кулак до такой степени, что ногти впились в кожу, оставляя полукруглые следы. Через несколько бесконечно долгих секунд боль отступила, но осталась слабость, разлившаяся по всему телу, словно из нее выкачали силы, словно эта неведомая пульсация питалась ее жизненной энергией.

Она подняла голову и посмотрела на крепость, возвышающуюся перед ней во всем своем суровом величии. В окнах горел теплый, уютный свет, люди занимались своими повседневными делами, стража несла службу на стенах, и никто, абсолютно никто не знал, что с ней происходит, что происходит внутри нее, какая странная и пугающая перемена началась в ее теле и душе. И она не собиралась никому рассказывать об этом, потому что знала, чем это может обернуться. Орден не любил аномалий, не любил непонятного, не любил того, что нельзя было объяснить и контролировать.

Айрин сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла вперед, к воротам, которые медленно, со скрипом начали открываться перед ней, словно сама крепость приветствовала возвращение своей дочери. Она вступила в холодную, влажную тень крепостных стен, и этот переход от света к тьме показался ей символичным, словно она пересекала границу между миром живых и миром мертвых, между тем, что было, и тем, что будет. Здесь пахло камнем, металлом и магией, и этот запах был знаком ей с детства, как запах дыма и пепла, как запах крови и пота, как запах дома, если у нее вообще когда-либо был дом. Он успокаивал, этот запах, или, по крайней мере, делал вид, что успокаивает, создавая иллюзию безопасности и стабильности в мире, где не было ни того, ни другого.

Стражник у ворот, молодой парень в серой форме ордена, кивнул ей, узнав, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение, смешанное с легким страхом:

— С возвращением, Айрин. Командование уже спрашивало о тебе.

— Спасибо, — коротко ответила она, не останавливаясь, и направилась к лестнице, ведущей на верхние ярусы крепости, туда, где располагались жилые помещения младших офицеров.

Ее покои находились в западной башне, на шестом этаже, и представляли собой маленькую комнату с узким окном-бойницей, выходящим на запад, на бескрайние дикие земли, откуда она только что вернулась. В комнате были только самое необходимое: узкая кровать с жестким матрасом, грубо сколоченный письменный стол, деревянный стул и небольшой сундук для личных вещей, который был почти пуст. Большего ей и не требовалось, потому что она не любила роскошь, не понимала тяги к украшениям и красивым вещам, считала все это лишним грузом, который только мешает воину. В ордене учили, что воин должен быть свободен от привязанностей, от всего, что может ослабить его дух, от всего, что может стать слабостью, которую использует враг. Айрин усвоила этот урок лучше многих, возможно, потому что ей не от чего было отказываться, потому что у нее никогда ничего не было, кроме ордена и магии.

Она вошла в комнату, закрыла за собой тяжелую дубовую дверь, задвинула засов и, не раздеваясь, села на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на нее всей своей тяжестью. Рука снова заболела, и Айрин медленно размотала тряпку, которой обмотала ладонь перед входом в крепость, чтобы скрыть возможное свечение. Шрам снова светился — на этот раз ярче, чем вчера, ярче, чем когда-либо прежде, и белое сияние пульсировало в такт ее сердцу, и в этом ритме было что-то гипнотическое, что-то завораживающее, что-то, от чего невозможно было отвести взгляд.

— Что ты такое? — прошептала Айрин, глядя на свою ладонь, и ее голос прозвучал в тишине комнаты, как голос незнакомки, как голос, идущий откуда-то из глубины, из того места, где жила ее магия.

Ответа не было, и она не ждала его. Только пульсация, только боль, только ощущение, что где-то далеко, за пределами крепости, за пределами земель людей, за пределами всего, что она знала и понимала, пробуждается нечто древнее и страшное, нечто, что спало тысячелетиями и теперь начинало открывать глаза. И это нечто звало ее, звало по имени, звало на языке, который она не понимала, но который отзывался в самой глубине ее существа, как отзывается струна на звук той же ноты.

Айрин прижала ладонь к груди, чувствуя, как бьется сердце — быстро, но ровно, как бьется сердце воина перед боем, не от страха, а от предвкушения. Она закрыла глаза и попыталась успокоиться, используя дыхательные техники, которым ее учили, пытаясь отпустить мысли, пытаясь погрузиться в сон. Но сон не шел, и она лежала с открытыми глазами, глядя в каменный потолок, по которому пробегали отсветы факелов, горящих в коридоре, и думала о том, что ждет ее завтра. Нужно будет доложить командованию о выполненном задании, подробно и точно, как она делала это всегда. О мародерах, об их странном поведении, о том, что они действовали не как обычные наемники, а как исполнители чьего-то приказа. Но рассказывать о шраме она не станет, ни за что, ни при каких обстоятельствах. Это слишком личное, слишком странное, слишком опасное. Если орден узнает, что с ней что-то не так, ее могут отстранить от заданий, могут запереть в крепости, могут начать изучать, как подопытного зверя, и эта перспектива пугала ее больше, чем любые пытки.

Айрин не боялась смерти, потому что смерть была ее постоянной спутницей, ее ремеслом, ее предназначением. Она боялась стать чьим-то инструментом помимо своей воли, потерять контроль над собственной жизнью, превратиться в вещь, которую можно использовать и выбросить. Но, по правде говоря, она уже была инструментом, была им всегда, с того самого дня, как попала в орден. Инструментом ордена, послушным оружием, которое направляли туда, где нужно было убить, не объясняя причин и не спрашивая согласия. Пешкой в войне королевств, о которой ей не рассказывали, но в которой она участвовала, сама того не зная, исполняя чужую волю, чужой план, чужую стратегию.

Но все это было до того, как проснулся шрам. До того, как она начала слышать шепот. До того, как мир, который она знала, который она понимала, который она принимала как данность, начал трещать по швам, обнажая скрытые под ним бездны, о существовании которых она и не подозревала.

Она не знала, что это начало. Начало конца. Начало пути, который приведет ее к правде о собственном происхождении, к правде о древней силе, что течет в ее жилах вместе с кровью, к правде, способной уничтожить не только ее, но и весь мир, который она знала. Она не знала, что каждая пульсация шрама — это шаг навстречу судьбе, от которой невозможно уйти, как невозможно уйти от собственной тени. Она не знала, что шепот, который она слышит, — это голос, зовущий ее домой, туда, где началась ее история, туда, где закончится все.

Всё это случится позже, намного позже, через дни, недели, месяцы испытаний и открытий. А сейчас была ночь, тихая, холодная ночь в крепости Грозовой Утес, и Айрин, шестнадцатилетняя сирота с аномально белыми волосами и шрамом-паутиной на левой ладони, лежала в своей узкой, жесткой кровати и слушала, как бьется ее сердце, как пульсирует шрам, как ветер за окном поет свою бесконечную песню. И где-то в глубине этого биения, в глубине этой пульсации, в глубине этой песни слышался другой ритм — древний, как сами горы, терпеливый, как время, и неумолимый, как судьба. Что-то пробуждалось, где-то там, за гранью известного мира, и это пробуждение отзывалось в ее ладони, как эхо. И это нечто знало ее имя.

Г