Костяной пояс

Она не знала, что через неделю за ней будут охотиться три армии.

Она не знала, что через месяц она будет стоять перед выбором, который определит судьбу двухсот тысяч человек — последних людей в Солнечной системе.

Она знала только одно: во фляге — ноль целых три восемь. И мох на шестом уровне ждёт воды.

Она шла.

«Мотылёк» стоял в причальном доке — выдолбленной нише в скале, закрытой от космоса мембранным шлюзом, который дышал, как жабра рыбы, пропуская корабли и удерживая воздух. Корабль был маленький — одиннадцать метров от носа до сопла, масса семь тонн сухая, один гидразиновый двигатель с удельным импульсом двести тридцать секунд, грузовой отсек на четыре кубометра. Корпус — сварной, из переработанной стали, покрытый абляционным слоем фенольной смолы, которая местами облупилась и обнажила голый металл, тронутый ржавчиной. Похож на бочку с приваренным соплом. Похож на мусор.

Ли любила его. Не так, как любят красивые вещи — за форму, за блеск, за совершенство. Она любила его так, как любят живое: за то, что оно есть. За то, что дышит.

И «Мотылёк» дышал.

Мицелиальная сеть пронизывала каждый сантиметр корпуса — тонкие белые гифы, толщиной в десять микрон, вросшие в переборки, в трубопроводы, в электропроводку. Это была его нервная система. Его кровеносная. Его лимфатическая. Грибница, которая чувствовала температуру, давление, вибрацию, химический состав воздуха, состояние каждого болта и каждого шва. И в центре этой грибницы — нейрочип: комок мицелия размером с кулак, обвитый серебряными нитями нейроинтерфейса, пульсирующий слабым биолюминесцентным светом. Голубоватым. Как вены под кожей. Как звёзды через грязное стекло.

Ли поднялась по трапу, задраила люк, сняла шлем. Воздух внутри «Мотылька» был другим — теплее, чище, с лёгким грибным привкусом, как после дождя в лесу, которого Ли никогда не видела, но почему-то знала, как он пахнет. Мицелий фильтровал всё: CO₂, аммиак, летучие органические соединения, споры патогенных грибов. Идеальный симбиоз — корабль кормил гриб электричеством и теплом, гриб кормил корабль чистым воздухом и данными.

Ли села в кресло пилота. Пристегнулась. Положила руки на штурвал — тёплый, шершавый, покрытый тонким слоем гиф.

— Доброе утро, капитан, — сказал «Мотылёк».

Его голос — потрескивающий, с лёгким эхом, как запись, проигранная через дешёвый динамик, — шёл отовсюду. Из стен. Из пола. Из потолка. Из воздуха. Голос не имел рта, лица, тела. Голос был грибом. И гриб говорил.

— Мотылёк, — сказала Ли. — Я же просила: не называй меня капитаном. У меня нет команды. У меня нет корабля.

— У тебя есть корабль. Я — корабль. А у корабля должен быть капитан. Это логично. Это иерархия. Это… — Голос запнулся, пошёл пузырями, как кипящая вода. — «…это ваш шанс стать лидером! Курсы MBA от Оксфордского университета, теперь онлайн! Скидка тридцать процентов при оплате до…» — Треск. Тишина. — Прости, капитан. Рекламный кэш. Я не могу его удалить. Он вшит в базовую прошивку.

Ли вздохнула. Привычно. Как вздыхают о дожде, который никогда не закончится.

— Курс на Цереру, — сказала она. — Док дал координаты: тоннель Западного кластера, сектор семь, уровень минус четыре. Глубина — четырнадцать километров от поверхности.

— Принято, капитан. Расчёт траектории: оптимальная гомановская орбита, перелёт — трое суток, затраты дельта-вэ — сто пятьдесят два метра в секунду. Запас топлива — четыреста тридцать. После выхода на орбиту Цереры останется двести семьдесят восемь. На обратный путь хватит. Впритык. Как всегда.

— Как всегда, — повторила Ли.

— Капитан, могу я задать личный вопрос?

— Нет.

— Я всё равно задам. У тебя во фляге ноль целых три восемь литра. Я это знаю, потому что мои гифы проросли в твой поясной карабин и чувствуют массу фляги. Три дня назад было ноль целых восемь. Ты отдала половину. Кому?

Ли молчала. Смотрела через иллюминатор — трещина на забрале шлема давала кривизну, но без шлема мир «Мотылька» был чётким, маленьким и честным.

— Тому, кому нужно, — сказала она.

— Тебе тоже нужно, капитан. Твоя гипогидратация — первая степень. Ещё сутки без нормального потребления — и начнётся снижение когнитивных функций. Ты будешь хуже считать траектории. А я бы не хотел, чтобы ты врезалась в Цереру. Я к себе привязался. И к тебе тоже.

Ли посмотрела на потолок — туда, где мицелий пульсировал голубым, мягким, как ночник в детской комнате. Она не знала, что такое ночник. Она не знала, что такое детская комната. Но свет мицелия был похож на что-то, что она видела во снах — тёплое, живое, своё.

— Я в порядке, — сказала она. — Запускай двигатель.

— Есть, капитан. Двигатель прогрет. Реактор стабилен. Гидразин в норме. Мицелий в норме. Кислород в норме. Капитан — не в норме, но капитан не слушает.

— Не слушает.

— Зафиксировано.

Двигатель ожил — низкий, ровный гул, вибрация, которая прошла через корпус, через кресло, через позвоночник Ли и осела в зубах. Привычная вибрация. Как сердцебиение. «Мотылёк» отстыковался от причального дока, мембранный шлюз разошёлся, как веки, и в иллюминаторе появились звёзды.

Ли смотрела на них.

Звёзды были такими же, как всегда. Холодными. Белыми. Безразличными. Они горели миллиарды лет до того, как люди научились убивать друг друга, и будут гореть миллиарды лет после. Им было всё равно. Звёзды не знают, что такое вода. Что такое воздух. Что такое фляга с ноль целых три восемь литрами конденсата. Что такое мальчик по имени Томик. Что такое мох в трещине трубы.

Звёзды не знают.

Ли знала.

«Мотылёк» набрал скорость — двенадцать метров в секунду, двадцать, пятьдесят, — и Ржавый Риф начал отдаляться в иллюминаторе: тёмная, неровная глыба, похожая на обломок кости. Маленькая. Ничтожная. Точка в бесконечности.

Пятьсот человек на этой точке. Сто двадцать — в жилом модуле. Эна с семью листьями. Том с улыбкой. Мариа с мёртвыми глазами. Мох на шестом уровне. Биомеханическая крыса в обломках «Ханьяна». Мёртвый старик, которого уже несут к шлюзу.

Ли отвернулась от иллюминатора. Положила руку на штурвал. Гифы мицелия под её ладонью пульсировали — тепло, ровно, как пульс.

— Мотылёк.

— Да, капитан.

— Спасибо, что ты есть.

Пауза. Три секунды. Для мицелиального ИИ — вечность.

— Капитан, — сказал Мотылёк. — Это самое нелогичное, что ты когда-либо говорила. Я — гриб. В ржавой банке. С рекламой йогурта в прошивке.

— Знаю.

— Но спасибо. Что ты есть тоже.

«Мотылёк» летел к Церере. За ним — Ржавый Риф, маленький и мёртвый. Впереди — звёзды, большие и равнодушные. Между ними — корабль, девушка и гриб.

Девушка без фамилии. Гриб без тела. Корабль без будущего.

Но они летели.

Глава вторая

ТИХАЯ ЯМА

Тихая Яма не значилась ни на одной карте Пояса.

Это был астероид класса C — углеродистый хондрит, два километра в поперечнике, масса восемь на десять в одиннадцатой степени килограммов, альбедо ноль целых ноль три, что делало его практически невидимым для оптических телескопов и радаров. Он вращался медленно — один оборот за девятнадцать часов, — и его поверхность была ровной, скучной, покрытой слоем реголита толщиной в четыре метра, под которым начинался монолитный углеродный массив, твёрдый, как алмаз и чёрный, как совесть корпоративного бухгалтера.

Никаких полезных ископаемых. Никакого льда в полярных кратерах. Никаких металлов, кроме следов железа и никеля, которые не стоили затрат на добычу. Тихая Яма была бесполезной скалой в океане бесполезных скал — и именно поэтому Док выбрал её сорок лет назад, когда ушёл с Гелиос-Станции и решил, что больше не хочет видеть людей.

Люди, по мнению Дока, были главным источником энтропии во Вселенной.

Ли знала это, потому что Док говорил это каждый раз, когда она прилетала. И каждый раз Ли прилетала, и каждый раз Док открывал шлюз, и каждый раз — после ворчания, проклятий и угроз вышвырнуть её в космос — сажал её за стол и давал миску водорослевого супа, который пах тухлыми яйцами, но был горячим, а горячая еда в Поясе — это роскошь, доступная только богачам и безумцам. Док был и тем, и другим.

«Мотылёк» вошёл в орбитальный радиус Тихой Ямы через трое суток после отлёта с Рифа. Три дня в замкнутом пространстве одиннадцати метров — это испытание для психики, которое Ли проходила регулярно и без жалоб. Она спала в кресле пилота, пристёгнутая ремнями, чтобы не улететь в потолок при манёврах коррекции. Ела водорослевые пластины — четыре в день, строго по расписанию, как прописал Мотылёк, который следил за её калорийным балансом с навязчивостью заботливой матери, если бы у заботливой матери был голос из ржавого динамика и привычка цитировать рекламу йогурта в три часа ночи. Пила воду — ноль целых три литра в день, потому что ноль целых три восемь растянулись на трое суток, и Ли считала каждый глоток, как считают патроны перед боем.

— Капитан, — сказал Мотылёк на третьи сутки, когда Тихая Яма появилась в иллюминаторе — чёрная точка на чёрном фоне, отличимая от пустоты только по тому, что закрывала звёзды. — Я зафиксировал сигнал маяка Дока. Частота — сто сорок два мегагерца, модуляция — фазовая, код — «свой-чужой», пароль — «убирайся к чёрту». Это стандартное приветствие Дока. Он не менял его двенадцать лет.

— Передай ответный, — сказала Ли. — Пароль: «я привезла тебе фильтр».

— Передано. Ответ получен через ноль целых восемь секунды. Текст: «…и что, я должен радоваться?» Эмоциональная окраска: раздражение с примесью скрытого удовлетворения. Я проанализировал интонацию — доверительный интервал девяносто четыре процента. Док рад тебя видеть, капитан.

— Он никогда не рад.

— Он никогда не признаётся. Это разные вещи. Как гипогидратация и жажда: одно — клинический диагноз, другое — субъективное ощущение. Док клинически рад, но субъективно ворчит.

Ли позволила себе улыбку. Маленькую, быструю, как вспышка метеора.

«Мотылёк» начал торможение — двигатель развернулся против вектора скорости, гидразин зашипел в камере сгорания, дельта-вэ упало на сорок метров в секунду. Корабль вошёл в гравитационный колодец Тихой Ямы — неглубокий, ноль целых ноль ноль один метр на секунду в квадрате, едва ощутимый, как дуновение ветра, которого в вакууме не бывает, но который Ли иногда чувствовала во снах, — и опустился в кратер на северном полюсе астероида.

Кратер назывался Ямой. Отсюда — имя. Тихая Яма. Кратер был глубоким — триста метров от кромки до дна, — и на его дне, в тени, куда не доставал солнечный свет, стояла мастерская Дока.

Мастерская — это слишком громкое слово. Это была нора. Выдолбленная в углеродном монолите пещера размером с ангар, закрытая от вакуума двойным шлюзом из бронированных панелей, которые Док снял с военного крейсера тридцать лет назад и приварил к скале так, что швы выдерживали давление до четырёхсот килопаскалей — вчетверо больше, чем нужно. Внутри — воздух, гравитация (искусственная, центробежная: мастерская вращалась вокруг центральной оси на подшипниках, которые Док смазывал раз в неделю, и вращение создавало ноль целых четыре g — не Земля, но лучше, чем ничего), свет (биолюминесцентные панели на мицелии, голубовато-зелёные, как северное сияние в миниатюре), тепло (геотермальный теплообменник, врытый в ядро астероида на глубину километра, где температура породы доходила до шестидесяти градусов Цельсия).

И запах.

Запах Тихой Ямы был уникальным. Смесь машинного масла, озона от сварочной дуги, грибного мицелия, перегретого металла, остывающего чая из сушёных водорослей и чего-то ещё — чего-то человеческого, тёплого, живого, что Ли не могла идентифицировать химически, но узнавала мгновенно, как узнают дом, даже если дома у тебя никогда не было.

Шлюз открылся. Воздух хлынул наружу — тёплый, влажный, пахнущий жизнью. Ли сняла шлем и вдохнула. Глубоко. До дна лёгких. Альвеолы расправились, парциальное давление кислорода — двадцать один килопаскаль, идеальная норма, и голова закружилась от избытка, как у ныряльщика, который слишком быстро всплыл.

— Мелкая.

Голос — низкий, хриплый, как скрежет металла о металл, — раздался из глубины мастерской. Ли подняла глаза.

Док стоял у верстака, освещённый голубоватым светом мицелиальных панелей, и выглядел так, как всегда: огромный, сгорбленный, похожий на медведя, которого насильно засунули в скафандр на два размера меньше. Рост — метр девяносто два. Вес — сто двадцать килограммов, из которых тридцать приходилось на биомеханические импланты. Лицо — широкое, плоское, изрытое шрамами от ожогов, которые он получил двадцать лет назад, когда взорвался реактор на станции Веста и Док вытащил из огня троих людей, потеряв при этом кожу на левой половине лица и всю левую руку до плеча. Глаза — маленькие, тёмные, глубоко посаженные, как у крота, который всю жизнь провёл под землёй и разучился смотреть на свет. Волосы — то, что от них осталось, — серые, жёсткие, торчащие во все стороны, как антенны сломанного радара.

Левая рука — биомеханика. Титановый каркас, сервоприводы на каждом суставе, искусственные сухожилия из углеродного волокна, и поверх всего — мицелиальная оплётка, тонкие белые гифы, которые проросли сквозь металл и соединили протез с нервной системой Дока, как мост между живым и мёртвым. Рука двигалась почти как настоящая — почти, но не совсем. Пальцы дёргались с задержкой в ноль целых две секунды, и иногда, когда Док нервничал, рука начинала жить своей жизнью: сжималась в кулак, разжималась, барабанила пальцами по столу, как нетерпеливый собеседник, который хочет уйти, но не может.

Сейчас рука барабанила. Док нервничал.

— Ты опоздала на шесть часов, — сказал он. Не приветствие. Обвинение. — Я рассчитал твою траекторию ещё вчера. Гомановская орбита, три суток, выход на орбиту Тихой Ямы в шестнадцать ноль-ноль по бортовому времени. Сейчас двадцать два ноль-ноль. Где ты была?

— В космосе, — сказала Ли.

— В космосе все в космосе. Это не ответ. Это тавтология. Ты знаешь, что такое тавтология?

— Знаю.

— Тогда ответь нормально.

Ли поставила рюкзак на пол и достала фильтр — тот, из «Ханьяна», CO₂-скруббер «Дыхание-7М», тридцать процентов ёмкости. Протянула Доку.

— Задержалась на Рифе. Нашла это. Тебе пригодится — у тебя скруббер на третьем уровне забился, я слышала, как он хрипит ещё с причала.

Док посмотрел на фильтр. Потом на Ли. Потом снова на фильтр. Его биомеханическая рука перестала барабанить и замерла — все пять пальцев растопырены, как у человека, который хочет схватить что-то, но не решается.

— Тридцать процентов, — сказал он. Определил на глаз, по серому налёту на гранулах гидроксида лития. — Двенадцать часов для одного. Или шесть для двоих. Или четыре для троих, если дышать неглубоко и не разговаривать. — Пауза. — Ты отдала воду старику на Рифе?

Ли не ответила. Это был не вопрос. Это был диагноз.

Док вздохнул — длинно, тяжело, как стравливают давление из баллона. Взял фильтр биомеханической рукой — пальцы сомкнулись с идеальной точностью, сила сжатия рассчитана до ньютона, чтобы не раздавить корпус, — и понёс к верстаку.

— Садись, — сказал он через плечо. — Суп на плите. Не ешь быстро — у тебя гипогидратация, я вижу по тургору кожи на скулах и по тому, как ты глотаешь. Медленно. Маленькими глотками. И не спорь.

Ли не спорила. Она села за стол — металлический, приваренный к полу, с вмятинами и ожогами, как лицо Дока, — и приняла миску супа. Суп был горячий. Водоросли, сушёные грибы, щепотка соли — настоящей, хлорида натрия, добытой из минеральных отложений на Весте, а не синтетической, которая горчила и вызывала тошноту. Ли пила суп маленькими глотками, как велел Док, и тепло разливалось по пищеводу, по желудку, по телу, как гидразин по топливопроводам — медленно, ровно, оживляя то, что почти остановилось.

Док сел напротив. Положил биомеханическую руку на стол. Рука дёрнулась — указательный палец согнулся и разогнулся сам по себе, без команды мозга, спонтанная активность мицелиального интерфейса, синаптический шум, который Док называл «характером».

— Чини, — сказал он. — Опять глючит. Вчера она схватила кружку с водой и не отпускала три часа. Я спал, а рука пила. Представляешь? Я просыпаюсь — рука сытая, я — обезвоженный.

Ли фыркнула в миску. Суп плеснул на стол.

— У твоей руки характер, — сказала она, вытирая лужу рукавом.

— Характер — это мягко сказано. У неё бунт. Франкенштейн в космосе. Я её собрал, я её кормлю, я ей гифы меняю каждые две недели, а она меня бьёт. — Док поднял руку и посмотрел на неё с выражением, которое у другого человека было бы нежностью, но у Дока выглядело как раздражение, смешанное с усталостью. — Нейроинтерфейс на четвёртом пальце деградировал. Синаптическая проводимость упала до сорока процентов от нормы. Мицелий отторгает титан — иммунная реакция, как у живого организма, хотя, технически, это и есть живой организм. Нужна пересадка гиф и калибровка сервоприводов. Ты умеешь?

— Ты же меня учил.

— Я учил тебя не спорить. С этим ты справляешься хуже, чем с пайкой.

Ли отодвинула миску, достала из рюкзака набор инструментов — пинцет, микрохирургический скальпель, лупу с десятикратным увеличением, катушку серебряной проволоки для нейроинтерфейса и банку хитинового клея, — и придвинула стул к Доку.

— Давай руку.

Док протянул биомеханическую конечность. Ли взяла её обеими руками — металл тёплый от мицелия, пульсация гиф под пальцами, как пульс, как жизнь, — и начала работу.

Это был ритуал. Их ритуал. Тринадцать лет, каждые два-три месяца, Ли прилетала на Тихую Яму и чинила Доку руку, а Док чинил Ли корабль, и оба делали вид, что это сделка, а не забота. В Поясе забота — слабость. В Поясе слабость — смерть. Но Тихая Яма была не Пояс. Тихая Яма была нора, в которой два сломанных человека чинили друг друга и молчали о том, что починке поддаётся не всё.

Ли вскрыла панель на тыльной стороне ладони — четыре винта, шлиц под шестигранник, резьба забита реголитом, пришлось прочищать иглой, — и обнажила внутренности руки. Сервоприводы — маленькие, точные, размером с фалангу, — опутанные гифами мицелия, как корни дерева опутывают камень. Гифы были серыми — признак некроза, отмирания, мицелий не получал достаточно питательных веществ и начинал разлагаться. Ли нахмурилась.

— Док, ты не кормишь руку.

— Я кормлю руку. Я кормлю весь корабль, все фильтры, все скрубберы, все биомеханические узлы в этой проклятой пещере. У меня органики на всех не хватает.

— Органики? У тебя компостер на третьем уровне. Перерабатывай отходы.

— Я перерабатываю. Но мицелий четвёртого пальца — это штамм-семь, он привередливый, ему нужен хитин, а хитин — это панцири сверчков, а сверчки у меня кончились два месяца назад, и я не могу их разводить, потому что инкубатор сломан, а запчасти для инкубатора стоят столько воды, что я скорее отдам почку, чем…

— Док.

— …что я скорее отдам почку, чем буду платить корпоративным спекулянтам за горсть сушёных насекомых, и вообще, мелкая, не лезь в мою логистику, я тут сорок лет выживаю, и…

— Док. Дай мне пинцет.

Док замолчал. Протянул пинцет живой рукой. Биомеханическая дёрнулась — средний палец согнулся и ткнул Ли в локоть.

— Она меня бьёт, — сказал Док устало. — Видишь? Бунт.

— Это не бунт, — сказала Ли, вживляя свежие гифы в сервопривод четвёртого пальца. Работа — ювелирная: пинцет, лупа, микрохирургический клей, температура гиф — тридцать шесть и шесть, как у человеческого тела, ни градусом больше, ни меньше, иначе мицелий погибнет. — Это спазм. Мицелий голодает и посылает хаотичные сигналы. Как у человека судороги при дефиците магния. Рука не бунтует. Рука просит есть.

— Тогда скажи ей, чтобы терпела. У меня у самого дефицит магния. И калия. И витамина D. И терпения.

Ли фыркнула снова. Пинцет дрогнул, и гифа вжалась в нервное окончание на стыке титана и живой ткани. Докова рука дёрнулась — резко, сильно, — и ударила его по носу.

Звук — глухой, мокрый, как хлопок по сырому мясу.

— АЙ! — Док отшатнулся, схватился за нос живой рукой. Кровь — тёмная, густая, венозная — потекла между пальцами. — Ты что делаешь?!

— Ты дёрнулся!

— Это рука дёрнулась! Она меня бьёт! Это заговор! Машина против человека! Бунт, мятеж, революция в отдельно взятой конечности!

Ли зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Смех в Поясе — редкость, как чистая вода, как настоящий воздух, как всё, что имеет значение. Но здесь, в Тихой Яме, в тепле и свете мицелиальных панелей, с Доком, который ругался и кровоточил и выглядел как медведь с похмелья, — здесь смех был возможен. Здесь можно было потратить калории на то, что не приносит ресурсов.

— Дай мне салфетку, — сказал Док, не отнимая руки от носа.

— У тебя нет салфеток. У тебя есть ветошь.

— Дай ветошь.

Ли протянула ему кусок переработанной ткани. Док прижал её к носу, поморщился и посмотрел на свою биомеханическую руку с выражением глубокого, экзистенциального предательства.

— Я её откручу, — сказал он. — Честное слово. Откручу и выброшу в космос. Буду одноруким. Как пират. Пираты в Поясе выживают лучше, чем механики.

— Не открутишь, — сказала Ли, возвращаясь к работе. — Ты без неё не сможешь держать кружку.

— …Это аргумент, — признал Док после паузы. — Чини. Но если она опять начнёт пить без спроса, я подам на неё в суд.

— В Поясе нет судов.

— Заведу. Специально для неё.

Ли улыбалась, работая. Гифы — свежие, белые, живые, выращенные в биореакторе «Мотылька» за время перелёта, — ложились на сервоприводы, как корни на камень, и начинали прорастать, оплетать, соединяться с нервной тканью. Синаптическая проводимость росла: сорок процентов, пятьдесят, шестьдесят. Пальцы перестали дёргаться. Рука успокоилась.

— Готово, — сказала Ли через час. — Проводимость — восемьдесят пять процентов. Не идеал, но лучше, чем было. Корми руку хитином — я привезу тебе сверчков в следующий раз.

— В следующий раз привези мне здравый смысл, — проворчал Док, сгибая и разгибая пальцы. Рука слушалась. Почти. Четвёртый палец дёрнулся один раз, но слабо, как прощальный жест. — Ладно. Спасибо. Не говори никому, что я сказал «спасибо». Репутация.

— Никому не скажу.

— И не улыбайся так. В Поясе улыбки — это подозрительно. Люди подумают, что ты что-то украла.

— Я ничего не украла.

Док посмотрел на неё. Долго. Пристально. Его тёмные глаза — маленькие, глубоко посаженные, как у крота, — стали вдруг очень старыми и очень грустными, и Ли не поняла почему, потому что она ничего не сказала и ничего не сделала, просто сидела и улыбалась, а Док смотрел на неё так, как смотрят на что-то хрупкое, что может сломаться, если дунуть.

— Знаю, — сказал он тихо. — Знаю, мелкая.

Вечером — если на астероиде, где нет смены дня и ночи, можно говорить о вечере, — они сидели у геотермального теплообменника и пили чай. Чай из сушёных водорослей, заваренных кипятком из электролизёра, с привкусом йода и металла, но горячий, и это было главное. Теплообменник гудел — низкий, ровный гул, как сердцебиение планеты, если бы у астероида было сердце, — и тепло поднималось от пола, от стен, от скамьи, на которой они сидели, и Ли чувствовала, как её тело, замёрзшее за три дня в космосе, оттаивает, как лёд на поверхности кометы при приближении к Солнцу: медленно, неравномерно, с треском.

— Док, — сказала она. — Мне нужны координаты.

Док не спросил «какие». Он знал. Он всегда знал, о чём Ли попросит, ещё до того, как она открывала рот, — не потому, что был телепатом, а потому, что тринадцать лет чинил её корабль и её руки, и за это время изучил её лучше, чем она сама себя.

— Довоенный склад, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Запчасти. Фильтры. Может, мембраны для электролизёра. Может, катализатор для регенеративного цикла.

— Может.

— На Церере?

— На Церере.

Док помолчал. Чай остывал в его кружке — биомеханическая рука обхватывала металл, и гифы на пальцах пульсировали, как будто пробовали чай на вкус. Может, так и было. Мицелий чувствовал химию лучше любого спектрометра.