БИСКА

Александра Чертополох

БИСКА

Глава 1

Вселенная явно переоценила мою способность к медитации. Прошло триста сорок два стандартных часа с тех пор, как бот с провизией скрылся за пыльным горизонтом, и тишина стала осязаемой. Нет, не той благоговейной тишины, как в храме, а той, что звенит в ушах после удара по голове. Я, доктор Янс (специалист широкого профиля, а в данный момент — просто заложник обстоятельств), сижу в пластиковом кресле и наблюдаю, как остывает мой кофе. Зрелище, надо признать, не самое захватывающее.

Мой сменщик, некий многообещающий биолог с труднопроизносимым именем, которое я ласково сократил до «Бармалей», должен был быть здесь еще две недели назад. «Задержка рейса по метеоусловиям», — прощебетала тогда автоматическая система Центра, приправив сообщение смайликом-солнышком. Сейчас этот смайлик кажется мне верхом издевательства. Метеоусловия на этой планете стабильны, как пульс покойника: вечный штиль, плюс двадцать два и ветер, лениво перекатывающий серую пыль с места на место. Скука здесь — не эмоция, а физическая константа.

Раньше я пытался развлечь себя беседами с бортовым ИИ, которого про себя зову Жужей. Но его база данных с анекдотами иссякла на четвертые сутки, а лекции по квантовой запутанности начали вгонять меня в такую тоску, что я всерьез начал задумываться, не запутаться ли мне в скафандре намертво. Хоть какое-то событие. Теперь моё расписание — это хореография бессмысленных движений: от койки к кофеварке, от кофеварки к иллюминатору, от иллюминатора к терминалу с данными.

А вот данные — это отдельная песня. Песня, которая мне категорически не нравится, но которую я мурлычу себе под нос, чтобы не свихнуться от тишины. Я здесь, собственно, ради образцов. Местная флора — это мелкие, чахлые растеньица, похожие на скрученные медные проволочки с налетом бирюзовой слизи. Мы их ласково зовем «Сопли Хроноса». Ни вкуса, ни запаха, ни бурной растительной жизни. Идеальные объекты для изучения, ведь им, кажется, тоже скучно существовать. Но последние две недели мои «Сопли» начали проявлять характер.

Сначала я грешил на аппаратуру. Калибровал спектрометр до тех пор, пока Жужа не обиженно заявила, что «излишнее усердие ведет к истиранию калибровочных линз». Да, Жужа у нас зануда. Но нет, аппаратура, к сожалению, была в порядке. А вот образцы — нет. Их электрический потенциал, обычно вялый, как разговор о погоде в лифте, вдруг подскочил. Причем не хаотично, а как-то... синхронно. Как будто маленькие медные уродцы по всей станции, запертые в своих герметичных боксах, сговорились.

Вчера я взял один образец, самый наглый, и ткнул в него зондом. На дисплее высветились показатели, от которых я поперхнулся холодным кофе. Такие цифры обычно характерны не для растения, а для объекта, в котором идет ламинарный поток сознания. Ну, или, если проще, для мозга какого-нибудь жука. Только жук был бы размером с горошину, а тут — веточка сантиметров десять длиной. Я отложил зонд, протер глаза, снова ткнул. Результат повторился. «Сопля Хроноса» демонстрировала пики активности, которые учебники называют «осознанной реакцией на раздражитель». А раздражителем, видимо, был я, со своим идиотским выражением лица.

Вот тут-то и начинается самая паршивая часть — сомнения. Не те здоровые сомнения ученого, а липкие, параноидальные, какие бывают только в полной изоляции. Я ловлю себя на том, что начинаю слышать шаги. Какие шаги, Янс? Ты один на станции. И на планете. Постой, а один ли? Второй образец сегодня утром самопроизвольно раскрылся, сбросив споры, хотя цикл размножения по всем расчетам должен был начаться только через три месяца. Жужа, разумеется, заметила аномалию и самым своим елейным голосом посоветовала «провести полную деконтаминацию жилого модуля». Я в ответ предложил ей деконтаминировать свои голосовые схемы, но совет принял. Процедура прошла штатно. Вот только чувство, что я здесь больше не главный экспонат в музее одиночества, осталось.

Центр на мои запросы отвечает стандартными отписками. «Ждите. Наблюдайте. Ведите журнал». Им легко говорить. Они там, на Земле, пьют горячий кофе, который не остывает за минуту, и видят других людей. А я сижу тут и чувствую, как воздух в станции становится гуще. Или мне это только кажется? Может, это побочный эффект от спор? Может, мне просто нужен отпуск? Или экзорцист для моих растений?

Я замечаю, что начинаю разговаривать с образцами. Нет, не просто комментировать свои действия, а вести с ними светские беседы. «Ну что, уважаемый, — говорю я утреннему образцу, — опять ваши показатели скачут? Вы там что, революцию планируете? Или вам просто передали, что Бармалей задерживается, и вы решили меня добить окончательно?» Образец, как истинный джентльмен, молчит в ответ, но мне почему-то кажется, что он ехидно ухмыляется своей бирюзовой слизью.

Сегодня утром сдох один из датчиков влажности в дальнем отсеке. Просто так, взял и выключился. Обычное дело, техника барахлит. Но мой воспаленный одиночеством мозг тут же выстроил цепочку: странная активность флоры — сбой в системе жизнеобеспечения. Я уже представляю, как эти милые медные завитушки оплетают генератор и устраивают короткое замыкание. А что? Самое время для восстания машин, и возглавят его не роботы-убийцы, а комнатные растения с манией величия. Учитывая, что больше развлечений не предвидится, я почти надеюсь, что так и будет. Пусть Бармалей прилетает и застает здесь новую форму разумной жизни. А я сяду в переговорную и буду пить уже остывший кофе с их новоявленным предводителем. Уверен, ему тоже можно будет пожать лепесток.

Скука — страшная сила. Она превращает ученого в конспиролога, а безобидные образцы в зеленых человечков. Я смотрю на мигающий огонек коммуникатора. Бармалей, ау! Прилети, а? У нас тут либо научный прорыв, либо у меня тихое помешательство. И я уже не уверен, какой из этих вариантов для меня предпочтительнее.

Двадцать пятый час местных суток стал моим личным проклятием. Если на Земле двадцать четыре часа пролетали незаметно, как стыковочный модуль мимо целевой орбиты, то здесь каждый лишний час длился вечность, набитую ватой и тишиной. Я выработал привычку: первые двадцать земных часов изображать из себя приличного ученого, а оставшиеся пять — философствовать о бренности бытия с пеной для бритья на лице.

Кстати, о бритье. Мой внутренний опрятист, дремавший где-то в подкорке, категорически отказался сдавать позиции. «Ты один на всей планете, Янс, — увещевал я свое отражение в мутном зеркале гигиенического отсека. — Ты можешь отрастить бороду, заплести ее в косички и украсить медными завитушками местной флоры. Ни одна живая душа не осудит». Но отражение смотрело на меня с таким укором, что рука сама тянулась к бритвенному станку. Каждое утро, или что тут считается утром, я проводил ритуал: пена, лезвие, три минуты почти нормальной человеческой жизни. Жужа, наблюдавшая за этим через сенсоры, однажды прокомментировала: «Доктор Янс, частота ваших гигиенических процедур превышает рекомендованные нормы расхода ресурсов в условиях изоляции на семнадцать процентов». На что я ответил, что лучше потратить лишнюю порцию воды, чем начать разговаривать с собственной бородой. Хотя, положа руку на сердце, с бородой, возможно, было бы интереснее.

Сообщений от Центра не было. Вообще. Я проверял коммуникатор с методичностью робота-уборщика: каждый час, ровно в ноль минут. Экран приветствовал меня неизменной надписью: «Канал связи: ожидание. Приоритетных сообщений: ноль. Прогноз восстановления: не определен». Жужа предполагала солнечную активность. Я предполагал, что про меня банально забыли. Бармалей, наверное, уже распаковывает чемоданы на какой-нибудь другой, более перспективной планете, а мои «Сопли Хроноса» останутся невостребованным сокровищем галактической науки. От этой мысли становилось почти обидно. Почти — потому что настоящая обида требует зрителя, а у меня даже кактуса подходящего нет. Только медь и бирюзовая слизь.

От нечего делать я вернулся к архиву. Тому самому, который пролистывал в первый месяц пребывания, когда еще сохранял иллюзию энтузиазма. Наблюдения за планетой. Зевотные, скучные, на сто страниц состоящие из таблиц и графиков файлы. Я раскрыл их снова, на этот раз вдумчиво, как читают старый детектив, надеясь найти хоть какую-то зацепку. И вот что обнаружил.

Планету, оказывается, толком никто не изучал. Серьезно. Вся наша хваленая наука свелась к орбитальным съемкам и паре десятков спускаемых зондов. Три спутника картографировали поверхность с высоты, делая красивые снимки, которые потом, наверное, вешали в рамочках в коридорах Центра. Цвета, контуры, термальные аномалии — все честь по чести. Но спуститься вниз, копнуть грунт, лизнуть камень — это удостоились лишь избранные участки. Точнее, почти исключительно наш. Радиус активного исследования составлял жалкие несколько сотен километров вокруг станции. Все, что за пределами, — терра инкогнита с пометкой «перспективно, ждет финансирования».

Я пролистал карты. Вокруг станции обнаружилось три оазиса — именно так их пафосно окрестили мои предшественники. На деле это были просто места, где «Сопли Хроноса» росли гуще и охотнее, образовывая целые поля из медных спиралей и бирюзового налета. В остальном ландшафт представлял собой геологический музей под открытым небом: базальтовые плато, выходы слюдяных пород, блестящих на солнце так, будто кто-то рассыпал блестки, и странные округлые конкреции, которые я про себя называл «окаменевшими бубликами». Красиво, спору нет. Но не настолько, чтобы разглядывать это в триста сорок второй раз.

В архиве имелся любопытный документ — рапорт первого геолога, работавшего здесь лет десять назад. Он писал, что «мерологические породы демонстрируют следы эрозии, нехарактерной для текущих климатических условий». Проще говоря, ветра здесь не такие сильные, чтобы так обточить камни, и дождей не было тысячелетиями. Но кто-то или что-то эти камни обтачивал. Геолог робко предположил существование сезонных водных потоков в прошлом. А я, глядя на медные спирали за окном, подумал: а что, если не в прошлом? Что, если я просто еще не видел местную «весну»?

Эта мысль не давала мне покоя весь оставшийся день. Я бродил по станции, пил остывший кофе, смотрел на карты, тыкал в спектрометр. Образцы молчали, но их электрическая активность держалась на стабильно подозрительном уровне. Жужа предложила сыграть в шахматы. Я отказался: в прошлый раз она объявила мат в три хода с таким злорадством, что я заподозрил ее в симпатиях к местной флоре.

Перед сном я решил прогуляться до обзорного купола. Это единственное место на станции, где можно почувствовать себя не в консервной банке, а почти на поверхности. Купол — полусфера из бронестекла, сквозь которое видно серое небо, пыльный горизонт и далекие скалы, похожие на сломанные зубы какого-то древнего чудовища. Я забрался в кресло, выключил свет и приготовился к медитации. Сон не шел, но хотя бы темнота не раздражала.

Вспышка пришла без предупреждения.

Сначала небо на востоке стало зеленоватым, будто кто-то плеснул в черноту разбавленной акварели. Потом зеленый сменился оранжевым, и я инстинктивно зажмурился — слишком ярко, слишком близко. А через секунду купол осветило так, словно снаружи включили прожектор размером с футбольное поле. Я распахнул глаза и увидел, как по небу расходится кольцо света — медленное, величественное, пульсирующее, точно гриб после ядерного взрыва, только вывернутый наизнанку и раскрашенный в кислотные тона.

Тишина. Взрыва не слышно — вспышка произошла где-то в верхних слоях, там, где атмосфера слишком разрежена, чтобы передавать звук. Но от этого зрелище становилось еще более жутким: безмолвный катаклизм, застывшая в небесной сфере катастрофа.

Я вскочил, опрокинув кресло. Босые ноги зашлепали по холодному полу отсека. К приборам, скорее к приборам. Жужа проснулась раньше меня и уже трезвонила аварийными сигналами — так, наверное, кричит испуганная банши. Я добежал до пульта, трясущимися руками набрал команду диагностики. На экране побежали строчки. Сейсмографы молчали — значит, не землетрясение. Магнитометр зашкаливал — электромагнитный импульс, сильный. Радиационный фон повышен, но не критично, в куполе безопасно. Я переключился на коммуникатор, уже предчувствуя ответ.

«Канал связи: отсутствует. Авария передающего модуля. Резервный канал: отсутствует. Причина: неизвестна».

Я перезагрузил систему. Еще раз. И еще. Тишина. Центр молчал, и теперь это молчание было другим — не равнодушным, а глухим, окончательным, как задраенный наглухо люк.

Я поднял глаза к куполу. Зеленовато-оранжевое свечение медленно гасло, расползаясь по небу рваными лоскутами. Там, где еще минуту назад было просто темное небо чужой планеты, теперь висело облако света. Я стоял и смотрел, ощущая, как внутри закипает смесь из страха, восторга и бессильной злости. Вспышка явно была искусственной. Или, по крайней мере, не природной. И случилась она аккурат тогда, когда я остался один, без связи, без сменщика и без малейшего понятия о том, что вообще творится на этой планете.

— Жужа, — сказал я севшим голосом, — ты записала?

— Визуальный и телеметрический архив сохранен, доктор Янс, — ответила она на удивление бодро. — Желаете ознакомиться?

— Желаю, — кивнул я, натягивая комбинезон. — И кофе свари. Самый горячий. Сегодня он мне понадобится.

Где-то в лабораторном отсеке, за герметичными дверями, мои медные «Сопли Хроноса» продолжали тихо пульсировать электрическими разрядами. И теперь я почти не сомневался: они знали, что что-то произойдет. Знали задолго до меня.

Логика — упрямая дама. Она требует фактов, корреляций, графиков с подписями «ось абсцисс» и «статистическая значимость». Я, как верный рыцарь науки, провел за пультом шестнадцать часов, пытаясь вывести прямую связь между вспышкой в небе и моими медными подопечными. Результат — ноль. Абсолютный, кристально чистый, издевательски прозрачный ноль. «Сопли Хроноса» после небесного шоу вели себя примерно так же, как и до него: пульсировали своими электрическими потенциалами, подмигивали бирюзой и вообще изображали глубокую задумчивость. Но никакой реакции «стимул — ответ» не наблюдалось. Взрыв — если это был взрыв — они проигнорировали с вежливостью потомственных аристократов, которым не докладывают о погоде.

И тогда мне пришла в голову мысль, от которой научная общественность наверняка бы дружно икнула. А что, если мои «сопли» — это не приемники, а предсказатели? Животные на Земле чувствуют землетрясения за часы до первых толчков: слоны трубят, змеи выползают из нор, кошки орут дурниной. Может, и флора здесь заточена под то же самое, только реагирует не на сейсмику, а на электромагнитные возмущения? Они не откликнулись на вспышку, потому что откликнулись на неё заранее. За несколько дней. Когда я еще недоумевал над скачками их потенциала. Как говорится, не ждали? А они, похоже, ждали.

Я записал эту гипотезу в журнал наблюдений с пометкой «спекулятивно, но проверять нечем». Жужа, разумеется, вставила свои пять копеек: «Доктор Янс, данное предположение носит характер апофении — склонности видеть взаимосвязи там, где их нет». Я мысленно послал Жужу в долгий автономный полет без навигации, а сам выключил терминал. Спекуляция спекуляцией, но внутренний зуд никуда не делся. Что-то изменилось. И если не в образцах, то во мне самом.

Когда мозг начинает ходить по кругу, словно зацикленный автопилот, лучший способ его перезагрузить — дать работу телу. Я вдруг вспомнил, что на станции есть помещение, куда я не заглядывал уже месяца два. Тренировочный зал. Нет, не тот, где крутят педали велотренажеров, глядя в голографический пейзаж, и не тот, где тягают железо под бодрую музыку. Это был стрелковый полигон. Маленький, компактный, с активным шумоподавлением и системой утилизации отработанных зарядов.

Оружие, которое там хранилось, называлось «Стрекот». Не спрашивайте, почему. Наверное, инженеры, его создававшие, питали нежные чувства к земным насекомым. А может, дело в звуке, который оно издавало при стрельбе: короткие очереди действительно напоминали стрекотание гигантского кузнечика. «Стрекот-4М», ручной метатель игольчатых зарядов. Никаких бластеров, плазмы и прочей голливудской мишуры. Восемь граммов высокопрочного сплава, разгоняемых магнитным импульсом до скорости, от которой любой бронежилет превращается в дуршлаг. Эффективно, надежно и совершенно избыточно для научной станции. Но спасибо бюрократам — в спецификации значилось «оборудование для обеспечения безопасности персонала», и возразить никто не посмел.

Я спустился в полигон с чувством, близким к воодушевлению. Пахло оружейной смазкой и озоном. Стены были обиты мягкими панелями, на потолке гудели лампы дневного спектра. В углу висел старый плакат: «Глаза боятся — руки делают». Чья-то шутка, но сейчас она показалась мне почти пророческой. Я снял со стойки «Стрекот», проверил обойму. Пятнадцать игл. Система прицеливания пискнула, приветствуя оператора. Я выбрал программу «Динамическая цель» и встал на огневой рубеж.

Первая мишень — сфера, мечущаяся по залу хаотичными зигзагами. Я вскинул оружие, поймал зеленую точку прицела в центре контура и нажал спуск. Короткая очередь. «Стрекот» отозвался знакомым сухим треском — не громким, но очень четким, словно кто-то разрывал плотную ткань у самого уха. Мишень мигнула красным: попадание. Я перевел дыхание. Вторая сфера, третья. Через десять минут я уже палил по четырем целям одновременно, двигаясь вдоль рубежа, приседая, уходя перекатом. Тело помнило все, чему меня учили на обязательных курсах безопасности. Я, оказывается, неплохо стреляю. Кто бы мог подумать.

И знаете, это помогало. Пока я целился, пока рассчитывал упреждение и контролировал дыхание, в голове не оставалось места для медных спиралей, электромагнитных аномалий и безмолвных взрывов в небе. Только я, «Стрекот» и мишени. Простая, честная игра. Попал — не попал. Жив — не жив. Никаких тебе гипотез, никакой апофении. Только физика, только импульс, только скорость.

Я тренировался до седьмого пота, пока Жужа не объявила, что «рекомендованное время физической активности превышено в полтора раза». Я загнал последнюю обойму в приемник и расстрелял ее по статичным мишеням — просто чтобы сбросить остатки адреналина. Потом сел на скамью, положил «Стрекот» на колени и уставился в стену. Мышцы гудели, пальцы слегка подрагивали. Но внутри впервые за много дней было спокойно.

Я не знаю, к чему готовиться. Может, завтра выяснится, что вспышка — это всего лишь редкое атмосферное явление, и я зря палю по стенам в подземном тире. Может, на станцию через неделю вломится Бармалей с извинениями и упаковкой сублимированного манго. А может, и нет. Может, те медные завитушки в лаборатории уже вынашивают план по захвату галактики, и стрельба мне ещё пригодится. Но в одном я уверен твёрдо: метаться по станции, пережёвывая одни и те же мысли, хуже, чем держать оружие в руках. Потому что с оружием ты хотя бы чем-то занят. А с мыслями — один на один в пустой вселенной, которая не спешит отвечать на вопросы.

Завтра я снова приду сюда. И послезавтра. Пока иглы не закончатся или пока не появится тот, в кого нужно будет стрелять. Я даже почти хочу, чтобы появился.

После тренировки я аккуратно почистил «Стрекот», протёр направляющие и загнал в приёмник свежую обойму. Жужа заметила, что согласно регламенту профилактика оружия проводится раз в месяц, а не после каждого посещения тира. Я ответил, что у меня персональный регламент, и вообще — лучше перебдеть, чем недобдеть. Жужа промолчала, но я почти услышал, как у неё заскрипели логические цепи.

Вернулся в жилой модуль, разогрел ужин. Текстурированный белок под соусом «Томатный. Вкус насыщенный». На вкус он был как картон, которому когда-то приснился помидор. Я съел всё до последнего кусочка, запил горячей водой (кофе кончился ещё вчера) и уставился в иллюминатор. Небо очистилось, только на востоке ещё тлело слабое зеленоватое пятно — как синяк, оставленный вчерашней вспышкой. Никаких новых аномалий. Тишина. Покой. Скука, которая становится почти уютной, если привыкнуть.